Тогда взрослели рано

– И вот еще письмо. На твое имя. – Свекровь протянула конверт с московским штемпелем.

– От Нади?

– Не похоже. Другой почерк.

Елена распечатала конверт, стала читать:

«Здравствуйте, Елена Константиновна!

Пишет Вам Наталья, подруга вашей дочери Нади. Наверное, когда придет это письмо, Вы уже будете в Юровке.

У нас всё хорошо. Надя устроилась на работу в швейную мастерскую, получает рабочие карточки. Она молодчина, держится. Всё успевает. И сама работает, и мне помогает управляться с детьми. Что бы я без нее делала? С ее помощью мне удалось найти сыновей: Васю и Валерика. Так получилось, что, когда на вокзале садилась в поезд, я передала какой-то старушке Валерика, подсадила в вагон Васю, а поезд тронулся.

Я побежала за вагоном, но так и не смогла в него вскочить. Спасибо добрым людям, что догадались – ссадили детей, пока он от Москвы еще недалеко уехал. А так пропали бы мои мальчики.

Пишу вам в свободную минутку. У Нади таких минуток мало.

Когда сможет, обязательно Вам напишет.

Не беспокойтесь о ней! Она справится. И я ей, чем смогу, помогу.

С уважением Наталья Синицына».

Елена отложила письмо, задумалась. Потом сунула его обратно в конверт. «Вот как складывается жизнь… – размышляла она. – Как все переплетено». – И села писать мужу на фронт.

Пашка этим же вечером тоже написал письмо отцу.

– Всё, Глаша! Закончилась наша с тобой спокойная жизнь. Хотя какой там был спокой. – Дед Иван махнул рукой.

– Это ты про что, Ваня?

– Как про что? Про детдомовцев.

– Лена, вы ведь с ними ехали вместе. Что скажешь?

– Детский коллектив – это всегда проблемы. А если дети без родителей, то масса проблем. Но когда в сани садились, я заметила, как старшие помогали воспитательницам. Всё делали быстро и организованно. И директор у них – женщина толковая и опытная, мы с ней в одних санях ехали. Так что, думаю, все не так уж страшно.

– Всяко люди бают, а голод не тетка! – проронил загадочную фразу Иван Иванович. – Поживем – увидим. Повидал я на своем веку детдомовцев – на ходу подметки режут. Один на атасе стоит, чтобы не застукали, – трое тащат, что плохо лежит. Тоже всё делают быстро и организованно.

Помолчали. Каждый думал о своем.

– От кого письмо-то второе? – вдруг спохватилась бабушка Глаша.

– От Нади весточка. Пишут, всё у нее нормально. – Елена старалась быть предельно краткой.

– Ну и слава богу! – Глафира Сергеевна перекрестилась на красный угол избы, где раньше у них висела божница[8]. Она быстро, чтобы муж не заметил, вытерла глаза уголком платка.

– Ладно, хватит сырость разводить! – Дед Иван с молодости терпеть не мог женских слез. – Я, как знал, баньку сегодня истопил. Суббота все же! Собери, Глаша, нам с Пашкой, что надеть после бани. А потом вы с Леной попаритесь. Заодно и одежду вашу, в которой ехали, «прожарим».

После бани сели ужинать. Глафира Сергеевна наварила картошки в мундире, поставила на стол тарелку с солеными груздями и волнушками, ароматными и хрустящими. И таким вкусным все это показалось Пашке!

Деревенская картошка с конопляным маслом и солью не шла ни в какое сравнение с той, подгнившей, почерневшей, недоваренной, которую они ели в дороге.

– Ясное дело, со своего огорода картошечка! Одна к одной! – похвастался дед.

Он уже вскипятил самовар. Заварили чай из смородиновых листьев.

– Как же у вас тут хорошо! Прямо душой отдыхаю! – расчувствовалась Елена. – Всю дорогу на нервах. Ни одной минуты спокойной.

Пашка молча налегал на ужин. Дед Иван и баба Глаша не могли нарадоваться на внука.

– Очень вкусно! Спасибо! – Мальчишка вытер губы тыльной стороной ладони.

– Утром яичко выпьешь. Тепленькое, из-под курочки, – пообещала баба Глаша.

– Так тихо у вас тут… Отвыкли мы от тишины, – вдруг сказала Елена. – Будто и нет войны.

Дед с бабкой переглянулись. Глафира Сергеевна вздохнула, но не стала возражать невестке.

– Поели? Пора и на боковую! Поздно уже. Глаше рано утром в телятник, да и керосина в лампе на донышке, ишь чадит! – Дед прикрутил фитилек. – Того и гляди погаснет.

И у меня дел по горло. Вся конюшня, считай, на мне. Был помощник, да его на фронт отправили. Так что теперь за лошадками приглядывать и убирать в стойлах – всё я. Еще и быка приписали. Бонапартом зовут. И мерин есть. Кутузовым кличут.

А Пашка блаженно засыпа́л в своей постели в горнице.

Елисеевы жили в доме-пятистенке[9]. В нем было две комнаты: горница и жилая изба с большой русской печью.

Запахи и звуки в доме, знакомые Паше с раннего детства, убаюкивали его. Убаюкивало всё: и чистая простыня, и мягкая, уютная подушка, и пучки сушеной мяты, зверобоя и шалфея, висевшие в комнате под потолком. К тому же дед Иван от души попарил и отхлестал его в баньке березовым веником. Он был великий мастер этого дела.

«Как же здесь хорошо!» – это было последнее, о чем подумал Пашка, засыпая.

Ему приснилась их теплушка.

Он сидит на нарах вместе с Любой и Мишкой. Потрескивают дрова в буржуйке. Мишкина мама что-то напевает маленькому сыну, спящему у нее на руках. Рядом с Пашкой сидит Надя и рассматривает его рисунки, переворачивая страницы альбома.

«Ты, оказывается, хорошо рисуешь! Вот не знала!» – говорит Надя.

«А как ты здесь оказалась? Ты же осталась в Москве!» – удивляется и одновременно радуется ее появлению Пашка.

Надя прикладывает палец к губам, кивает куда-то позади себя и шепчет: «Только маме не говори, что я здесь! Она спит. Проснется – вот обрадуется…»

На следующий день в гости к Пашке пришел его друг Кольша Первушин.

– Здоро́во, Пашка! – Кольша крепко, по-мужски, стиснул руку друга. – Ребята наши привет тебе передают. Они на горке катаются.

– Спасибо! А я думал, что вы сейчас все в школе.

– Так сегодня воскресенье! Какие уроки? – удивился Кольша. – Тятька-то твой как, воюет?

– Добровольцем ушел. Броня[10] у него была, а он отказался.

– И правильно! Молодец! И мой воюет. Еще в июле пошел фашистов бить. Три письма уже прислал.

Кольша почесал затылок, взъерошил свою и без того буйную шевелюру и, почему-то придвинувшись к Пашке поближе, понизил голос почти до шепота:

– Слушай, Паш, ты с детдомовскими вместе в поезде ехал. Что за ребята? Наши бают: бандиты.

– Не было у нас в поезде никаких детдомовцев!

– Вы же вместе с ними в обозе приехали.

– Не помню я!

– Память, что ли, отшибло? – удивился Кольша.

– Как на вокзале в Далматове сидел – помню. А дальше все – темнота. Спал я.

Кольша полез в карман.

– Посмотри, что я принес!

Он протянул другу зоску[11]. Пашка схватил ее и поднес к носу – понюхать:

– Ух ты!

Пашка уловил знакомый с раннего детства запах овечьей шерсти.

– Это мы с тятькой вместе делали перед самой войной. Свинец я сам плавил. Портки себе еще прожег. – Первушин показал заплатку чуть выше колена. – Вот… видишь? Мамка их зашила, а тятька меня за портки ремнем угостил.

– Ну все, держись, Кольша! Теперь я тебя точно в зоску обыграю!

– Это мы еще посмотрим!

– А у меня вот что есть! – Елисеев вынул из-под подушки зажигалку.

– Настоящая? – Кольша с восхищением смотрел на вещицу.

– А то какая же! Только бензин кончился.

– Дай подержать! – Мальчишка покрутил зажигалку в руках. – У кого сменял?

– Подарок! Дед, с которым мы ехали в теплушке, подарил.

Первушин зачарованно смотрел на зажигалку. Покрутил колесико, высек искру. С сожалением вернул вещицу Пашке.

В горницу заглянул дед Иван.

– Ишь ты – из гильзы научились делать! Вещь хорошая. Это тебе не кремнем огонь добывать, когда спичек нет.

– Только бензин закончился.

– Буду в Далматове, попробую раздобыть. Тут и надо-то всего ничего.

– А пойдем сыграем в зоску! – предложил Пашка другу после ухода деда.

– Да какая сейчас игра! Холодно и снега по пузо. Потеряем.

Но москвичу так хотелось испытать свою ловкость, что Кольша вынужден был согласиться.

День был морозный, солнечный. Выйдя на улицу, Пашка на мгновение даже ослеп от сверкания снежных громад.

Трезор, увидев хозяина, с радостным лаем бросился к нему. Мальчишка, наклонившись к псу, погладил его, а тот лизнул его руку и стоял, виляя хвостом.

– Какой у вас снег белый! – Пашка с радостным изумлением смотрел вокруг. – Я и забыл, что он такой бывает.

– А какой же еще?! – удивился Кольша.

– Ты бы видел снег вдоль железной дороги. Грязный, серый. И вонючий. – Елисеев зачерпнул пригоршню снега и подбросил ее вверх. Смотрел, как снежинки переливаются на солнце.

Но из этой затеи – поиграть в зоску – ничего путного не вышло. Стоило Пашке пару раз подбросить пластину ногой, обутой в валенок, – она сразу же улетела в сугроб.

– Я тебе говорил! – Кольша укоризненно посмотрел на друга. – «Пойдем поиграем! Пойдем поиграем!» Давай теперь доставай!

Пришлось лезть в высоченный сугроб – искать зоску, а потом вытряхивать снег из валенок под шуточки приятеля. Пашке очень хотелось ответить Кольше, сказать что-нибудь эдакое, но он понимал, что кругом неправ. Поэтому терпел.

Кольша решил разрядить обстановку:

– Я свои салазки на горке оставил. На них сейчас Ваньша Бояков катается. Айда туда!

– Айда! – обрадовался Пашка. – Трезор, пошли с нами!

Пса не нужно было долго уговаривать. Он, то немного отставая от ребят, то обгоняя их, побежал к горке.

Излюбленным местом, где ребята из Юровки издавна катались на санках, салазках и прочих нехитрых приспособлениях, были берега реки Крутишки. Когда Пашка с Кольшей и Трезором пришли на горку, веселье там было в полном разгаре. Ваньша Бояков, Пашкин приятель, подбежал к ним сразу же, погладил Трезора.

– Привет, Пашка! Молодец, что приехал! – И протянул ему веревку от салазок. – Всё, я домой. Мамке на ферму идти, а мне с малыми нянчиться.

Мальчишки сели на салазки – и только ветер засвистел в ушах, зашипели полозья, снег поднялся столбом. Пес, заливисто лая, бежал рядом.

– Что, здо́рово, Пашка?! – Кольша обернулся к приятелю после того, как они остановились внизу, на льду Крутишки.

– Зыко[12]! Айда еще!

Пока Елисеев тащил салазки наверх, он успел разглядеть, из чего сделаны санки у других ребят: почти все – самодельные.

Несколько мальчишек катались с ледяной горки на ногах. Этих смельчаков на горке было двое-трое. Но поразил Пашку Васёк, мальчишка лет десяти: он съезжал на каком-то ледяном блине – то на пузе, то сидя на нем.

Васёк на самом деле развивал на горке невероятную скорость. На своей нехитрой ледянке он улетал к противоположному берегу Крутишки и только там останавливался.

Заметив Пашку, к ним подошел Гриньша Овсянников, пятнадцатилетний парень, местный заводила.

– Кого я вижу, и москвич здесь! – Гриньша дружелюбно похлопал Пашку по плечу. – А сеструха-то твоя где?

– В Москве она. На работу устроилась.

– Как там Москва? Говорят, бомбят?

– Бомбят… – вздохнул Елисеев. – В подвалах и в бомбоубежищах люди прячутся. Зажигательные бомбы на крыши домов фрицы с самолетов кидают, сирена почти каждую ночь воет: «Граждане, воздушная тревога!»

Ребята побросали санки, со всех сторон обступили Пашку.

– А ты сам видел, как бомбят? Наверное, страшно? – спросил Елисеева Васёк.

– Еще бы! Идешь из бомбоубежища и видишь разрушенные дома. Обои разноцветные на стенах висят, двери открываются и закрываются, даже слышно, как скрипят и хлопают, а половину дома как ножом срезало.

Елена убиралась в горнице, когда услышала пронзительный женский крик, доносившийся с улицы. Она выглянула в окошко: голосила соседка. Сбежавшиеся из ближайших домов бабы отвели ее в дом к перепуганным детям.

– Что это она? – Елена повернулась к свекрови.

– Похоронка проклятая. У Евдокии у этой четверо мальчишек. Как теперь их ро́стить, поднимать без отца? – Баба Глаша вздохнула. – Недели две назад Дарье Локшиной пришла. Она десять дней молчала. Ни словечка. Как окаменела. Шутка ли! С тремя детьми мал мала меньше осталась. Младшенькая за полгода до войны родилась. – Глафира Сергеевна промокнула глаза платком. – А в ноябре Лукерье, что рядом с клубом живет, принесли похоронку. Они с мужем, Василием, только в мае свадьбу сыграли. Бедная почтальонша наша Клавдия Ниловна! По штампу казенному сразу понимает, что это за письмо. А ничего не поделаешь…

– Да, работка у нее! Будто это она виновата, что мужиков на войне убивают! – вздохнула Елена.

– Нет-нет, Елена Константиновна! Даже не уговаривайте!

Пашка с мамой сидели в кабинете директора школы Матвея Семёновича Костюхина. Он был в полном смысле слова человеком непреклонным. Если уж что задумал, от своего решения не отступался. Хотя ему недавно исполнилось шестьдесят пять лет, выглядел он гораздо моложе. Учителем математики Костюхин был строгим, но справедливым. Да и директором стал таким же. В школе его уважали и побаивались, за глаза называли Басалыгой[13]. Прозвище это накрепко прикипело к нему много лет назад. Трудно сказать почему: то ли Матвей Семёнович был твердым, как кость, то ли для многих хулиганистых подростков он давно и прочно стал костью в горле. А может, виной тому была его фамилия.

На лбу у него был глубокий шрам – след от сабельного ранения, полученного им в марте 1919 года в бою под Уральском. Воевал он в составе легендарной 25-й стрелковой дивизии под командованием Василия Ивановича Чапаева. Любимой его присказкой была такая: «Гулял по Уралу Чапаев-герой.»[14] Когда он бывал в хорошем настроении, мурлыкал себе под нос мотивчик этой песни. По школе всегда ходил в солдатской гимнастерке и галифе. Орден Красного Знамени, полученный незадолго до ранения из рук самого́ Чапаева, не снимал никогда. Воевал он много лет – еще с империалистической. Был несколько раз тяжело ранен.

– Павел будет учиться с ребятами из детдома. Это мое окончательное решение, – тоном, не терпящим возражений, заявил директор.

Пашка, который пришел с матерью, хотел было что-то возразить, даже рот уже открыл, но Елена толкнула его в бок: дескать, помолчи!

– Ну как же так? Он же знает местных ребят, со многими дружит. Ему будет комфортнее учиться с детьми из Юровки.

– Первые полгода шестого[15] класса Павел пропустил. Понимаю: не по своей вине. Но все же пропустил. А о комфорте, уважаемая Елена Константиновна, на долгое время нам всем придется забыть.

– Он нагонит, обещаю вам! Я сама буду с ним заниматься. – Пашкина мама старалась говорить как можно убедительнее.

– Я в Москве занимался по учебникам шестого класса. Мама мне приносила.

– Занимался, говоришь? Скажи мне, как разделить дробь на дробь?

– Числитель первой дроби умножить на знаменатель второй, а знаменатель первой – на числитель второй, – без особых раздумий ответил Елисеев.

– Правильно.

Мальчишка заметно приободрился. Директор задумался.

– А теперь найди, пожалуйста, три процента от числа пятьсот двадцать.

Пашка растерянно взглянул на мать. Та отвела глаза.

– Ясно. Проценты вы с мамой еще не проходили. – Костюхин повернулся к Елене: – Вам, голубушка, предстоит работать в школе в две смены – с местными ребятами и детьми из детского дома. Преподавать, кроме немецкого языка, русский и литературу. Словесника у нас в школе нет уже больше месяца.

– А где же Клавдия Петровна?

– Умерла.

Елена тяжело вздохнула.

– Так что вам придется нагонять. И немецкого языка у нас уже полгода нет, – продолжил Матвей Семёнович. – До войны сюда раз в неделю из Уксянки Клара Генриховна приезжала. Теперь не на чем стало возить ее. Кроме «шпрехен зи дойч?»[16], «гутен морген»[17] и «хенде хох»[18] наши балбесы, думаю, вряд ли что помнят. Так что времени заниматься всеми предметами школьной программы с сыном у вас не будет.

– Может, он возьмет учебники и дома нагонит в каникулы?

– А вот учебников у нас на всех нет. Как и много другого, в том числе и тетрадей. Обещали прислать, но… когда еще дождемся?

– Этого я не знала. – Елена заметно расстроилась.

– Дети из лебедянского детского дома так же, как и ваш сын, первое полугодие пропустили. Вот пусть вместе с ними и учится. Будет в ускоренном темпе проходить все предметы. Сразу после зимних каникул милости просим.

Елисеева, однако, не спешила покидать кабинет директора.

– Что-то еще? – Костюхин посмотрел на учительницу.

– Хочу вас предупредить: я никогда не преподавала русский язык и литературу. Тем более без учебников.

– Я тоже много чего раньше не делал. Но вот приходится. И завхозом работать, и агентом по снабжению, и военным делом с учениками заниматься: маршировать, стрелять, винтовку собирать и разбирать, гранату бросать. – И скороговоркой добавил: – «Гулял по Уралу Чапаев-герой».

– Честно скажу, к этому я не была готова.

– Ничего. Справитесь. Оформляйтесь. Пообщайтесь с нашим завучем, Зинаидой Петровной. Она человек толковый и опытный. Вы наверняка с ней знакомы.

Примечания