Путь, которого не было
- -
- 100%
- +
Дворничиха, выговорившись наконец, удалилась, а я продолжил маяться. С жалобным видом бродил от дивана до крана с водой и обратно. Пока не придумал вынуть цветок из кувшина ( цветок я вынимал с почтением — как священник, освобождающий чашу от даров)., ополоснул его и, набрав воды, возлег на диван с видом греческого философа. Правда, часа три мне было не до философских мыслей. Я пытался убедить свой организм, что вчера весь вечер я пил чай. С малиной.
Но обмануть организм мне так и не удалось. Он пошёл на поправку только тогда, когда позвал меня с собой в туалет исполнить оперную арию. Оперная ария прошла на ура. Публика в шоке. Критики молчат. Я — жив.
Вот и куриный бульон зашёл. Я наконец смог вполне себе сносно размышлять. Первой живой мыслью было: хорошо, что сегодня я мог никуда не ехать. А то интересно было бы на морду Арсения посмотреть, как я залажу в машину с перегаром, от которого мрут мухи.
Потом мои мысли вернулись к вчерашнему. Если б не моё жуткое состояние с утра и не разбитый стакан, можно было бы придти к выводу, что я болен. Расстройством и галлюцинациями. Василий Сталин. И я с ним выпиваю.
Но нет. Мой мозг живее всех живых и бодрее всех мёртвых. Сталин был. И я помнил до мельчайших подробностей наш с ним разговор. Наверное, так до мельчайших подробностей всё помнит человек, который занял тебе тыщу. И в какой день занял, и насколько.
Я вновь и вновь прокручивал в голове, что он мне говорил. Обещал помочь с чем угодно. Интересно, если я попрошу помочь смыться в будущее, поможет? Мол, здравствуй, прадед, это я, ваш правнук из будущего. Не подскажете, как удрать обратно? А то тут Берия, и он меня не любит. Сработает. Точно сработает.
Я корил себя, что вчера не догадался через него решить вопрос с зуммерами. Я достал из кармана сложенный вчетверо листок. Два номера. Может, позвонить? Чай, родственник, а не собутыльник.
Я ещё примерно с час маялся, но уже не с похмелья, а по поводу позвонить — не позвонить. Ситуация была похожа на ту, когда вы стоите выпивши на остановке: у вас ни гроша в кармане, поливает ливень, и вы думаете : сесть или не сесть в автобус. Есть вероятность и проехать зайцем, а есть — отхватить от тучной кондукторши.
Ладно, — решил я, — сыграем почестному. Ругаясь на чём свет стоит со своей совестью, я взял цветок, ранее вынутый из кувшина, и начал обдирать с него по листку. Позвоню и листок летит на пол. Не позвоню и ещё один. Правила были железные, как устав пионерлагеря. Последним, конечно же, оказался не звонить.
Ну и чёрт с ней, с этой игрой! — плюнул я на все предсказания природы и снял трубку, дрожащим пальцем крутя диск телефона .
— Приемная. — услышал я бас какого-то мужика. — Слушаю!
Я мельком бросил взгляд на телефон на бумажке. Звоню по рабочему. Почемуто я представлял себе, что Василий сам ответит или, на худой конец, на том конце пропоёт женский мелодичный голосок. А не вот это, способное одним басом осыпать грязь с днища автомобиля. Но да чёрт с ним. Мне нужен был прадед.
— Сталина, — пытаясь подражать басу мужика на той стороне, прорычал я. — Немедленно!Правда, мой бас прозвучал, как писк комара рядом с реактивным двигателем.
— Представьтесь, — не смутился тот бас.
Я лихорадочно соображал, как мне себя назвать. «Скоморох»? Да он сразу решит, что я шутник и бросит трубку. «Сталин»? Ну да, конечно, прадед так и ждёт звонка от правнука из будущего Колебался я не более секунды.
— Сталин, — тут я бахнул хорошо.
На том конце провода что-то глухо звякнуло, будто там уронили сейф. Я почти увидел, как мужик вздрогнул.
— Простите, не расслышал, — теперь это был другой голос. Таким у вас просят занять до получки.
— Сталин, — я продолжал гнуть свою линию. — Передайте Василию Иосифовичу, что ему звонит его дальний родственник с Кавказа. По срочному делу.
Тишина. Длинная, как срок за анекдот про вождя. Я представлял себе морду собеседника в этот момент.
— Минуту! — на проводе что-то стукнуло. То ли собеседник бросил трубку на стол, то ли сам свалился со стула. Но я напряжённо ждал ответа. Как ждут результата на беременность.
— Виталий, — услышал я уже знакомый голос. — Что случилось?
Я мысленно отдал должное родственнику. Ни тебе вопросов про твоё здоровье или как жизнь — сразу к делу. Я невольно восхитился его хваткой. Оставив за бортом свои вопросы о его сегодняшних ощущениях от вчерашнего, я около пяти минут жалобно ему исповедался : о проекте, о том, как злые чекисты не дают мне моих современников для полноценной подготовки к этому проекту!
Где-то в глубине меня подкалывала совесть, говоря: «ты всё врешь, и ни о каком проекте и не мыслишь». Но я успокаивал себя тем, что раз меня пытаются использовать, то я чем хуже.
Только совесть пищала, что сам прадед меня как раз не использует. Я остался глух к этому, как один народ был глух к увещеваниям Ноя. И продолжал вещать, как оратор на митинге без микрофона.
Василий дослушал мой монолог до конца, не перебивая. Мне иногда казалось, что я говорю в пустоту. Лишь когда я закончил, он сказал, что попробует что-то сделать, велел ждать, когда он со мной свяжется, и тут же отсоединился. Честно говоря, это меня немного удручило. Я-то думал, что уже через пять минут всё решится в мою пользу, но спокойный и осторожный голос моего предка дал знать: не стоит бежать впереди паровоза.
Пораскинув мозгами, я решил с ним согласиться. Не с паровозом, конечно, а с прадедом. Остаток дня я провёл, витая в фантастических грёзах по пути домой.
Следующий день не задался. Началось с того, что ни свет ни заря ко мне припёрся Арсений и вытащил меня из постели с таким видом, будто нам не в НИИ нужно ехать, а на утреннюю рыбалку. Я проспал, теперь мы не поспеваем к зорьке, и клёва не будет. Мой организм запротестовал, когда я взглянул на часы — 4:55. Но Арсений разродился тирадой, что мне нужно принять ванну, позавтракать, и дорога не близка. Пришлось рассказать ему, что невыспавшийся главный инженер хуже незваного татарина.
Я буркнул это, как древний оракул, предрекающий беду, если не дать главному инженеру досмотреть десятый сон.
Он ничего не ответил, но стоял над душой, как уличный маркетолог с пакетом всякой хрени у твоего порога, и требовал эту хрень у него купить. Чтобы не ранить его тонкую натуру, мне пришлось плестись в ванну, где, лёжа в едва тёплой воде, я дал волю своему голосу, напевая: «Наша служба и опасна и трудна». Судя по притихшему в комнате Арсению, он проникся. То ли моим голосом, то ли песней.
Потом оказалось, что вечером Анна Степановна не заходила и ужин не готовила. Видимо, решила, что я буду продолжать банкет. Соответственно, на столь раннее утро не было ничего, чем можно было утолить голод. Я открыл холодильник с видом археолога, который надеется найти в песках хотя бы обломок глиняного кувшина, но не нашёл даже мыши с верёвкой.
Честно говоря, я был не голоден, но во мне жгло желание проучить и насолить Арсению за столь ранний подъём такого благородного человека, как я. Я категорично заявил ему, что голодный инженер — это крах всего проекта, и я не сдвинусь с места, пока мой желудок не ощутит что-то вроде копчёного окорока. Или, на худой конец, пиццы.
Арсений стал меня уверять, что в НИИ с завтраком проблем не будет. С таким же видом банковский служащий утверждает, что это самая выгодная процентная ставка на кредит. Но я уселся за стол, словно окопался перед наступающим противником, и ничего не хотел слушать. Тогда Арсений сдался и сказал, что по дороге заскочим в закусочную. Мол, тут недалеко. И надо же — я купился. Как тогда купился на ипотеку. Естественно, никаких открытых закусочных в столь раннее утро в этой Москве не было.
В НИИ мы притащились в семь утра! Ни единой живой души, кроме солдатской охраны, не было. Я уже собирался высказать Арсению много лестного, но тут у меня заболела голова. Конечно же, никакой таблетки "пенталгина" в машине обнаружить не удалось. Я сидел на заднем сиденье с видом великомученика, закрыв глаза и тихо постанывая. Что за денёк-то такой Плюс меня ещё жалила мысль о том, что, если мой прадед решит со мной связаться, то вряд ли он меня отыщет в этой забытой богом дыре за Москвой. Это ещё больше усилило головную боль.
Наконец к главному входу стали подъезжать автобусы и автомобили. Народ потянулся на работу. Как и положено — к восьми утра. А не как двое ненормальных — к семи. Я даже узнал двоих — Рубенштейна и Достовалова. Они вылезли из автобуса и, о чём-то споря и махая руками, скрылись за дверьми здания. Голова продолжала ныть, и я в этот момент очень хотел, чтобы Арсений был обычным таксистом, который отвезёт меня домой. Но тот уже выскочил из-за руля и открыл мне дверь. Статус — он такой!
На меня сразу уставилось несколько рыл, пытаясь отгадать, что за важная такая птица прибыла в их скромный секретный НИИ Правда, говорю, в другой раз я бы нашёл, что им сказать, но сейчас у меня было только одно желание — дойти до своего кабинета и завалиться где-нибудь в углу, попросив меня не беспокоить до обеда.
Вдобавок ко всему я в коридоре натолкнулся на Арнольда Исааковича. Старичок осмотрел меня пытливым взглядом, улыбнулся, как заговорщик, и потащил меня куда-то в сторону от моего пути, по пути неся мне благую весть, что его тоже сюда перевели директором над всем этим НИИ.
— Вижу, вижу, — зашептал он, обдав меня запахом лёгкого, но дорогого перегара, — вам тоже следует принять микстуру от головной боли.
Я молча вознёс хвалу всем богам, надеясь получить болеутоляющее, прежде чем впасть в шок: старик-директор втолкнул меня в какое-то помещение, запер дверь на ключ, метнулся к сейфу и, вытащив оттуда бутылку коньяка, грохнул её на стол.
— Сейчас полечимся, — довольно проговорил он.
Я ещё не успел обрадоваться, как уже начал паниковать. Потому что микстура от головной боли у директора НИИ и у обычного человека это две микстуры. Я застонал. Он вдруг посмотрел на меня так, будто только сейчас заметил, что я не участвую в утреннем ритуале, а реально страдаю. Для него это, наверное, было как увидеть трезвого Деда Мороза в июле
— Так вы в самом деле заболели?
Я объяснил ему, в чём дело. Но прежде чем приступить к спасательной миссии, Арнольд Исаакович сделал приличный такой глоток прямо из горлышка бутылки. Шумно выдохнул и твёрдо сказал:
— Сейчас мы поставим вас на ноги, молодой человек.
Но беды на этом не закончились. Во-первых, никаких пилюль, таблеток или порошков в медкабинете найти не удалось. Были лишь уколы, которых я с детства не переносил. Серьёзно говорю: у меня от одного слова «укол» почти прошла голова, но на меня все накинулись, уговаривая поставить животворящую ампулу.
Так вот, животворящая ампула, может, где-то тут и была, но медсестричка явно её перепутала с другой и вкатила мне в зад болючий раствор. Правда, голова на пару минут прошла, ибо я взвыл от совершенно другой боли. Аж в глазах помутнело. Помню, что меня уложили обратно на кушетку, где вскоре благополучно вернулась головная боль, словно она просто выходила на перекур. Правда, ненадолго, ибо я закрыл глаза и куда-то провалился.
Станина, яичница и этилен: как я перетряхнул советский цех
Я медленно приходил в себя. Или, что вероятнее, просто не хотел просыпаться. В лицо веяло прохладой, и мозг тут же подсунул идеальную картинку: я дома, душной летней ночью окно нараспашку, ветерок делает вид, что он кондиционер.
«Сейчас открою глаза, встану, пойду на кухню, заварю крепкого чаю, разогрею пиццу, — я даже улыбнулся от этой мысли. — А вечером бахну пивка, чтобы окончательно смыть с себя этот кошмар про Великий Новгород, СССР, чекистов и прочую радость».
Спина, однако, не разделяла моих планов. Она высказалась коротко и ёмко: «Ты не дома. Тут вообще нет комфорта». И правда: вместо упругого матраса под мной будто развернули филиал строительного склада.
Я стиснул зубы, как перед визитом к стоматологу, и распахнул глаза.
Так и есть. Тот самый медицинский кабинет. Три пары глаз прикованы ко мне, будто я единственный работающий телевизор в зале ожидания. Они стоят так, словно кто-то скомандовал «Замри!» и исчез, забыв дать отбой.
В глазах старичка-директора та самая вселенская тоска, которая уносит его не просто в другой кабинет, а в параллельную реальность, где сейф с коньяком всегда открыт, а никаких уколов не существует в принципе. Но долг зовёт: он директор чёртового НИИ, и он обязан быть здесь, рядом с таким «важным» человеком, как я.
Медсестра в легкой панике косится на дверь, как кот, который только что стащил со стола колбасу и теперь оценивает шансы на побег. Надеюсь, теперь она сама будет бояться уколов больше, чем пациенты.
Арсений напряжен и встревожен. Он явно был готов к перестрелке, рукопашной и прикрытию меня от пуль. А вместо этого проиграл обыкновенному уколу.
— Вот и я. Цветов не надо, — просипел я, пытаясь сесть так, чтобы не выдать, что тело ещё не до конца верит в эту идею.
— Виталий Алексеевич, голубчик Живой! — с таким тоном радости проговорил Арнольд Исаакович, словно я был Тутанхамоном, который решил воскреснуть. — Мы уж испереживались
Медсестричка моргала так часто, что, казалось, могла бы подавать сигналы азбукой Морзе.
— Простите Ампулы одинаковые — она оправдывалась, и каждое её слово звучало как попытка собрать из осколков разбитую чашку.
Арсений молчал. В его молчании чувствовалось: он всё ещё в режиме «объект под угрозой», и пока никто официально не снимет тревогу, он не скажет ни слова.
Я окинул взглядом эту троицу. И вдруг понял: голова не болела. Вообще. Ни намёка. Как будто все эти тревоги, уколы и паника были ей слишком утомительны, и она просто решила: «С меня хватит».
Я встал, разминая ноги, и прислушался к себе. Голова не тревожила, а вот место укола явно собиралось подать официальную жалобу. Но жаловаться я не счёл возможным.
Я поинтересовался сколько времени я изображал экспонат на кушетке. Услышав «два часа», я с укоризной посмотрел на Арсения. Именно этих чвсов мне утром не хватило для здорового сна. Но Арсений даже не моргнул. Стоял так, будто «два часа на кушетке плюс болючий укол» были прописаны в его должностной инструкции отдельной строкой.
Я предложил не терять времени даром и приступить к работе. Все согласились. Особенно медсестра, которая просто хотела, чтобы мы пропали с её глаз долой. А может, и из её жизни. Во всяком случае, она так грохнула дверью за нами, что я на минуту ощутил себя Адамом, которого изгнали из рая: затворили за мной дверь, и теперь я туда никаким образом не попаду. Правда не очень-то и хотелось.
Мы с Арнольдом Исааковичем наконец-то свернули в крыло, где пахло не бюрократией, а настоящей работой — спиртом, горячим клеем и чем-то едким, от чего хотелось одновременно чихнуть и сказать «вот оно, родное». Арсений остался в коридоре — стоял там, как статуя пограничника с собакой, только без собаки. Я мысленно пожелал ему не заскучать и толкнул дверь в лабораторию.
Внутри нас уже ждали. Марк Давидович, Фёдор и Саша — все трое сидели, кто на табурете, кто на краю стола, и смотрели на меня так, будто я должен был войти и сразу выдать им формулу счастья. Или хотя бы формулу того коричневого пластика, который у них крошился в руках.
Я скользнул взглядом по лаборатории и мысленно присвистнул. Ещё позавчера тут было пусто, как в пустыне Атакаме: ни колб, ни чертежей, ни даже завалящего штатива — только пыль и тишина, от которой звенело в ушах. А сегодня — будто кто-то щёлкнул тумблером: всё по местам, всё при деле, каждая железка знает своё место. Оборудовано по высшему разряду советского ГОСТа или как там его?
И знаете, что самое странное? Мне это даже нравилось. Не то что у нас в 2024-м. Мол, ждите, когда немного раскрутимся...
Я окинул их взглядом, стараясь выглядеть не как экзаменатор, а как человек, которому просто любопытно, с кем ему сегодня придётся изображать бурную деятельность.
— Ну, давайте быстро, без драм, — я махнул рукой, усаживаясь на единственный свободный стул . — Хочу понять, на каком мы свете. Представьте, что я только что с поезда, ничего не помню, и мне нужно за три минуты объяснить, как из этой каши получается деталь, которая не рассыпается в руках через пять минут.
Марк Давидович поправил очки и коротко, без лишней воды, обронил пару фраз про то, как смола под давлением и жаром превращается в твёрдый кусок, и что главное тут — не перегреть, иначе получится не деталь, а уголёк. Фёдор добавил, что вязкость — это как тесто: чуть переборщишь с мукой — и лепить уже невозможно, а если жидкое — расплывётся. Саша, не поднимая глаз от карандаша, буркнул, что без точного чертежа тут вообще делать нечего, потому что даже миллиметр в сторону — и пресс будет давить не туда, и деталь пойдёт в брак.
Я слушал и кивал, стараясь не выдать, что внутри у меня всё подпрыгивает от странного удовольствия. Не идеально, конечно, но для 1950х вполне себе крепкий уровень. Как если бы мне дали старую мясорубку и сказали: «Сделай из этого молекулярный синтез». Не шедевр, но крутить можно. Причем даже с азартом.
Старичок-директор тихо хмыкнул у меня за плечом, как-будто и правда одобрял мой экспресс-экзамен. И я вдруг подумал: ладно, пусть остаётся. Пусть торчит тут, где ему вообще по всем бумагам быть не положено : ни допуска, ни подписи в журнале, ни даже формального права дышать этим лабораторным воздухом. Но пусть будет.
— Ну что, — я хлопнул ладонью по столу, и все трое инженеров чуть подпрыгнули, будто я не по дереву ударил, а в гонг перед казнью. — Значит, не будем прыгать через голову и пытаться сразу сварить идеальный полимер. Сначала станок. Хороший, надёжный, чтобы он не капризничал, как капризный кот, который сегодня ест только из синей миски, а завтра вообще ничего не хочет.
Я достал из папки листки с набросками — эти мои «чертежи гения на салфетке», как я их про себя называл. На самом деле я их срисовывал со смартфона накануне вечером, пока не уснул лицом в подушку. Теперь эти кривые линии должны были выглядеть как откровение свыше.
Разложил листки на столе и придавил углы пеналами для карандашей и деревянными линейками — чтобы не разлетелись, как осенние листья в ветреный день.
— Так, — я прокашлился. — Мы не будем тут изобретать велосипед из палок и верёвок. Мне не нужно «как у всех». Мне нужно, чтобы этот станок делал детали, которые не придётся переделывать через пять минут. Иначе я скоро начну плакать над каждой бракованной штукой, а у меня и так нервы ни к чёрту.
Марк Давидович нахмурился, будто я только что отменил закон всемирного тяготения.
— Значит, слушайте сюда, — я ткнул пальцем в схему. — Станина. Сейчас у вас принято лить её с запасом толщины, чтобы держала удар. Это прошлый век. Мы делаем её облегчённой, но с внутренним оребрением. Представьте, что это рёбра у кота: тонкие, но если тронешь — сразу понятно, что лучше не надо. Держит лучше, металла меньше, точность выше. Если станина будет гулять — весь станок пойдёт вразнос, и ваши полимеры будут получаться кривыми, как улыбка у того самого кота, который напился валерианы.
Марк открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл, но я уже переключился дальше.
— Дальше. Направляющие. Никаких бронзовых втулок, которые надо каждый час смазывать, пока рука не отвалится. Ставим роликовые подшипники. Да, я знаю, что у нас их серийно почти не делают, но мы закажем у правительства пробные партии. Если напрячь снабжение, то достанем. Это не роскошь, это база. Без неё мы будем вечно ловить десятые доли миллиметра на глаз, а это, простите, не инженерия, а шаманство с бубном. И бубен у нас, кстати, не предусмотрен сметой.
Фёдор сидел, слегка наклонив голову, будто пытался поймать в моих словах подвох.
— Фёдор, теперь к вам. Вы привыкли работать с фенолформальдегидными смолами — и правильно, это база 50х. Но мы не будем пытаться выжать из них невозможное. Мы меняем сырьевую базу.
Тут Фёдор даже подался вперёд, будто я собирался сказать что-то неприличное.
— Да-да, — я кивнул, поймав его взгляд. — Пора смотреть на нефть и газ. Не как на топливо, чтобы печки топить, а как на источник мономеров. Этилен, пропилен — звучит как заклинание, но это просто химия. Из них мы будем делать полимеры, которые не крошатся от взгляда, а держат удар. Это как если бы вы всю жизнь жарили яичницу на костре, а тут вам принесли сковородку с антипригарным покрытием. Та же яичница, а возни в сто раз меньше и ничего не прилипает.
Фёдор моргнул, будто только что услышал, что можно не кипятить воду в ведре, а включить чайник.
— И чтобы это всё заработало, мы прокачаем и рецептуру. Добавляем в состав уротропин — он у вас на складах есть, просто его обычно в другие процессы пускают. В правильной пропорции он работает как стабилизатор: полимер становится пластичнее, а прочность — выше. С этим составом деталь не будет крошиться, как печенье, если на неё чуть сильнее нажать. Ну, знаете, как бывает: берёшь печенье, думаешь «сейчас аккуратно», а оно всё равно рассыпается прямо в пальцах. Вот мы это и победим.
— И ещё. Узел компенсации теплового расширения. Сейчас у всех станков он либо «на глаз», либо вообще отсутствует. А мы сделаем его нормальным, как в приличных машинах. Металл при нагреве ползёт, полимер ведёт — если не заложить этот узел заранее, мы будем каждый день переделывать половину партии. Это не «гениальная идея», это азбука. Просто у нас её почему-то все забывают, как забывают за собой дверь закрывать.
Саша сидел, не дыша, и смотрел на мои наброски так, будто перед ним не каракули, а карта острова сокровищ.
— Саша, — я кивнул ему, — вот это всё и перенесёшь на ватман. Добавишь размеры, допуски, все эти цифры, чтобы рабочий посмотрел и понял, куда бить молотком, а не чесал затылок и не спрашивал: «А это вообще что за загогулина?» И на чертеже сразу заложи этот узел компенсации. Пусть он будет не «а вдруг пригодится», а основным узлом. Как ремень в штанах — без него вроде и можно, но как-то неловко.
Саша молча кивнул, схватил карандаш и уже начал водить им по бумаге, будто боялся, что я сейчас передумаю и заберу эти идеи обратно.
Марк Давидович наконец выдохнул:
— Виталий Алексеевич Это всё звучит так, будто вы не про наш цех говорите, а про какой-то другой завод. Из будущего.
Я замер на секунду. Сердце ёкнуло, как у школьника, которого поймали на списывании. Но я тут же натянул свою самую уверенную улыбку — ту, с которой в 2024м объясняешь стажёру, что «это не баг, это фича».
— Марк Давидович, — я пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело как «да тут всё просто», — будущее где-то там. Оно начинается с того, что ты перестаёшь делать по старинке и начинаешь делать правильно. Ну, и ещё с того, что перестаёшь бояться новых слов вроде «этилен». Звучит грозно, а на деле — просто работа.
За спиной тихо хмыкнул Арнольд Исаакович. И в этом хмыке было столько одобрения и понимания, что мне даже дышать стало чуть легче.
А я сидел и думал: вот. Я выдал им базу из будущего. Не всю, конечно, не кевлар и не нанотехнологии, но достаточно, чтобы они поняли: я знаю, о чём говорю. И достаточно, чтобы у кого-то наверху начали шевелиться волоски на затылке.
А ещё я вдруг подумал, что завтра начинается работа. Никаких больше объяснений и допросов — только дело. Полимеры, станки, технологии. И никаких гаджетов из скрепок.
Между орденом Ленина и PlayStation 5: выбор очевиден
Пока директор и трое инженеров перекидывались мнениями о том, что я им принёс, аки Прометей принес людям огонь, я неслышно подошёл к окну и выглянул вниз. Увы и ах, окна выходили внутрь небольшой территории НИИ, где даже воробьи сидели на ветках с видом ответственных исполнителей. Словно им доверили учёт реактивов и они страшно боялись что-нибудь перепутать. И, естественно, никакой машины я не увидел. А мне было интересно, оставил ли её Арсений у крыльца или перегнал куда-нибудь под охрану. Что ж, надо придумать предлог, чтобы выйти на улицу. Может, сказать им, что погода хорошая и урок по полимерам я буду давать на свежем воздухе?
Я вернулся к столу. И совсем не тихо, а с таким видом, будто только что не выглядывал в окно в поисках повода сбежать, а проводил стратегическую разведку. Троица всё ещё восторгалась моими знаниями, а Арнольд Исаакович уже примерял на себя орден Ленина. Мысленно, конечно, но так старательно, что даже плечи расправил и подбородок приподнял. Правда, через секунду снова ссутулился: видимо, вспомнил, что для ордена ещё надо как минимум пережить сегодняшнее совещание.
— А теперь послушайте меня, — перебил я их бесцеремонно. — Забудьте всё, что я вам говорил пять минут назад.
Вы бы видели, как у них вытянулись лица. Словно я только что пообещал им выдать премию, а потом передумал и вместо этого вручил план по экономии бумаги. У Саши даже карандаш из пальцев выпал. И только старичок-директор никак не отреагировал: по-моему, мыслями он был в том самом кабинете с сейфом, где коньяк всегда свежий, а проблем не существует.