Битва за москву 1941 - 3

Я сел.

Две минуты — это очень много, если их считать честно. Я за эти две минуты успел разложить себе всё по трём кучкам, как раскладывал утром чужие карманы.

Что я знаю точно: в дневнике на обороте страницы стоит отчёркнутая запись, где есть слово «дорога», слово «повозка», два времени и наше название Дубец.

Что я предполагаю: они наблюдают за просёлком и знают распорядок нашего обоза.

Чего я не знаю: зачем им это. Может, для артиллерии. Может, для разведпоиска. Может, просто в общую картину, и лежит эта строчка у них мёртвым грузом с четырнадцатого октября.

И ещё я знал одну вещь, которую Бортникову говорить было нельзя ни при каких обстоятельствах: что я в эту минуту думаю не только про Селиванова и не только про донесение, а ещё и про восемь строчек своим почерком, в которых сказано «не в кирпичной школе» и «два выхода, а не один», и про то, что эти восемь строчек лежат сейчас в одной сумке с донесением и поедут по дороге, отмеченной у противника отчёркнутой чертой.

Вот с этим я и пошёл.

Ротную землянку я нашёл по искре из трубы. Часовой у входа — Мазуров, семнадцать лет ему было в паспорте и пятнадцать на лице, — вскинулся:

— Стой! Кто?

— Свои, Петь. Гринёв.

— Пароль.

— Правильно, — сказал я. — Молодец. «Ольха».

— Проходи... А чего ты ночью?

— Оттого что днём мне некогда быть умным, — сказал я. — Сержант спит?

— Час назад лёг.

— Значит, разбужу.

— Он ругаться будет.

— Он будет, — согласился я. — Ты стой, не отвлекайся. И, Петь, не топчись ты на одном месте, тебя за версту слышно. Переступай на три шага в сторону и обратно: под ногой то глина, то камень, звук разный.

Бортников не спал. Я это понял с порога: он лежал на нарах в шинели, лицом к стене, и, когда я вошёл, не вздрогнул, а сразу сел, как садится человек, который последний час лежит с открытыми глазами и ждёт, когда ему уже дадут повод встать.

— Гринёв.

— Я, товарищ сержант.

— На тебе лица нет.

— Оно есть, просто оно у меня всегда такое в два часа ночи.

Он потянулся к лампе, покрутил фитиль. Свет поднялся. Я положил дневник на стол, открыл на закладке — я заложил спичкой — и развернул к нему.

И вот тут я сказал ту фразу, которую готовил в ходе сообщения все триста метров, и которую переделывал четыре раза, потому что первые три варианта начинались с «мне кажется».

— Товарищ сержант. Мы утром прочли одну сторону листа. Вот вторая. Тут отчёркнуто, тут другим карандашом и переписано с приказа, тут слово «дорога», тут слово «повозка», тут два времени с двоеточием и тут Дубец русскими словами чужими буквами. Дубец — это гать, по которой в шесть утра уходит Селиванов.

Бортников взял дневник обеими руками и поднёс к лампе.

Он смотрел на четыре строчки, наверное, с полминуты. Ни одного слова там понять он не мог — немецкого он знал ещё меньше моего, — но он смотрел не на слова. Он тоже смотрел на бумагу.

— Черта сбоку, — сказал он.

— Черта сбоку.

— И карандаш другой.

— Другой. И почерк. Он себе про грязь писал вольно, крупно. А тут строчки ровные, буквы одного роста. Так пишут, когда сдувают с чужого листа и боятся ошибиться.

Бортников положил дневник и посмотрел на меня. Не сердито. Хуже — устало и внимательно.

— Ты по-немецки читать умеешь?

— Не умею.

— А говоришь так, будто прочёл.

— Я не прочёл, товарищ сержант. Я и не берусь. Я вам говорю не про смысл, а про вид. — Я ткнул пальцем. — Вот наше слово. Вот часы. Больше я ничего не утверждаю. За смыслом — Ройтман, и я готов ждать до утра, если у нас есть утро. Но у нас его нет. У нас есть Селиванов, который запрягает в половине шестого.

— Ройтман в первом взводе. Это километр.

— Я схожу.

— Ты сегодня спал?

— Часа полтора.

— Гринёв, — сказал Бортников, и в голосе у него появилось то, чего я боялся, — та самая ровность, которой командиры гасят ночную панику молодых. — Сядь. Сядь и послушай меня, а потом будешь говорить.

Я сел.

— Дорога на Дубец, — сказал он, — единственная в этом углу. По ней ходят все: мы, хозвзвод, третья рота, санитарная летучка, ходили в октябре артиллеристы, когда стояли за Мосалёвом. Немец про неё знает не потому, что он гениальный, а потому что у него глаза есть. Он с высоты двести один в бинокль полдня видит наш скат. Он и без дневника знает, что мы туда ездим. Ты мне сейчас принёс новость, что вода мокрая.

Вот это было больно. Причём больно правильно, что самое обидное, — потому что он говорил дело.

— Что немец видит дорогу — не новость, — сказал я. — Новость в том, что он записал два времени: туда и обратно. Значит, несколько суток следил и выжидал, когда повторится один и тот же порядок.

— Чем встретить?

— Не знаю, — сказал я честно. — Не знаю и врать не буду. Может, миномётом по площади, у них там за высотой батарея, вы сами говорили. Может, группой. Может, ничем — лежит и лежит. Но я в жизни не видел, чтоб человек трое суток считал чужие часы просто из любопытства.

— Товарищ сержант, если мы зря побеспокоимся, над нами посмеются. Если прождём утро и он уйдёт, потеряем Селиванова. Смех стоит нам меньше.

Он потянулся за кисетом.

Я эту его манеру уже выучил: когда Бортников тянется за кисетом, он занимает руки, пока думает. Я замолчал, хотя на языке лежало ещё четыре довода.

Он свернул. Прикурил от лампы. Дым пошёл вверх, к накату.

— В октябре, — сказал он, — когда мы отходили от Спас-Дёмина, я вёл роту не по большаку, а низом, через Волчьи Ямы. Там дорога хуже втрое и брод по грудь. Меня комроты за это чуть под трибунал не подвёл, потому что я вышел на восемь часов позже срока. А по большаку в те часы прошёл сорок девятый отдельный. От него дошло сорок человек.

— Товарищ сержант...

— Молчи. — Он посмотрел на дневник. — Гринёв, скажи мне одну вещь и скажи прямо. Ты сейчас про Селиванова думаешь или про свою бумагу к Ватутину?

Вот.

Он это спросил ровно, безо всякого ехидства, глядя мне в лицо, и в землянке было слышно, как в лампе потрескивает фитиль.

И в эту секунду я очень ясно понял: соврать нельзя. Не потому что он поймает, — он, может, и не поймал бы. А потому что если я сейчас совру человеку, который держит в руках жизнь обозника, то дальше мне с этим человеком работать нечем.

— Про обоих, — сказал я.

— Честно.

— Товарищ сержант, я вам могу дать полный расклад, если хотите. Я его сам себе давал час назад и не постеснялся. Если б в той подводе ехали только мука и мой доклад — я бы к вам всё равно пришёл, вот сейчас, ночью, и говорил бы то же самое, потому что запись есть запись. Но я бы шёл сюда спокойнее. А иду я быстрее, чем надо, оттого что в сумке лежит ещё и мой личный лист. Это правда. Вы её знаете со вчерашнего дня, и я вам её не подсовываю как довод.

— А что подсовываешь как довод?

— Черту сбоку и два времени, — сказал я. — Больше у меня ничего нет. Остальное — мои нервы, и я их к делу не пришиваю.

Бортников усмехнулся — коротко, в усы, впервые за этот разговор.

— Ты хоть понимаешь, — сказал он, — что если б ты мне сейчас начал божиться, что личное тут ни при чём, я б тебя выгнал?

— Понимаю. Потому и не начал.

— Ладно. — Он положил самокрутку на край стола. — Ройтман.

— Иду.

— Стой. Не бегом. Ты добежишь и разбудишь его так, что он с испугу тебе прочтёт то, что ты хочешь. — Он поднял палец. — Слушай сюда, Гринёв, это важнее всего, что ты мне тут наговорил. Ты человека приведёшь и не скажешь ему, чего ждёшь. Ни слова про Селиванова, ни слова про шесть утра. Дашь страницу и скажешь: читай, что видишь. Понял?

Я сидел и, честное слово, любовался.

Потому что вот эту вещь — не подсказывать свидетелю ответ — я в первой жизни втолковывал молодым офицерам месяцами, и половина всё равно не понимала, зачем, если и так всё ясно. А сержант Бортников, четыре класса и финская, выдал её мне ночью в погребе как само собой разумеющееся.

— Понял, — сказал я. — Товарищ сержант, а можно я вас за это подначу?

— Нельзя.

— Ну хоть чуть-чуть.

— Иди за Ройтманом, — сказал Бортников. — Философ.

Ройтмана я поднял в двадцать минут третьего.

Он спал в первом взводе, в общей землянке, между печкой и стеной, и очки его лежали на приступке, аккуратно сложенные, дужкой с проволочкой кверху. Я тронул его за плечо, и он сел мгновенно, как садятся бухгалтеры и часовые, — то есть люди, которых всю жизнь будили внезапно.

— Что?

— Ройтман, вы мне нужны. По документу. Час, не больше.

— Товарищ сержант велел?

— Велел. Очки берите, они у вас справа. И шинель, там холодно и километр.

Он одевался и на ходу спрашивал:

— А что случилось-то?

— Ничего не случилось. Читать будем.

— Гринёв, — сказал он, наматывая портянку, — я вас недолго знаю, но вы за час до подъёма из-за «ничего» человека не поднимаете.

— Поднимаю, — сказал я. — Я вообще, Ройтман, человек беспокойный. Меня в детстве бабка называла «шило в мешке» и говорила, что я плохо кончу.

— И как?

— Пока не кончил.

Мы шли по ходу сообщения, под сапогами чавкала глина, где-то на западе гудело — не сплошным, а с провалами, как накануне. Ройтман шёл и молчал, а потом сказал:

— Вы про меня утром сказали хорошую вещь. Про три слова.

— Понял, догадался, не понял?

— Да. Я весь день ходил и думал, что за двадцать лет в артели я такого от начальства ни разу не слышал. У нас если ты скажешь «не понял», это значит, ты плохой работник.

— Это значит, вы хороший работник, — сказал я. — Плохой работник тот, кто «догадался» выдаёт за «понял». От такого людей больше гибнет, чем от прямого вранья, потому что вранью не верят, а догадке верят.

Он поглядел на меня сбоку. Ничего не сказал.

В землянке Бортников усадил его к лампе и подвинул дневник — уже перевёрнутый на нужную страницу, оборотом вверх, и, я заметил, спичку-закладку он вынул. Молодец какой.

— Ройтман, — сказал Бортников. — Читай, что видишь. Не спеши. Что не понял — говори «не понял».

Ройтман поправил очки за проволочку, наклонился и повёл пальцем по косым, острым строчкам.

Я стоял у стены и держал руки за спиной, чтоб они у меня не жили отдельной жизнью.

— Так, — сказал Ройтман. — Тут отдельно от того. Тут переписано, я и утром говорил, почерк другой, буквы мельче и все на один рост... Первое слово... это про наблюдение, я думаю. У них корень такой же, как «смотреть», а всё слово выходит вроде нашего «обозрение», «наблюдение». Дальше не понял, дальше сокращение, две буквы с точкой.

— Дальше.

— Дальше короткое слово, в три буквы, — это «путь», «дорога», это точно, это все знают. И большое слово, склеенное из двух... — Он придвинул лампу ближе, и стекло тихонько звякнуло. — Вот тут первая половина мне сперва показалась про езду вообще, а потом я увидел вторую половину и понял. Это «повозка». Конный ход, подвода. У нас в артели немецкий каталог был на конные ходы, там ровно это слово и стояло над картинками.

Я стоял у стены и не дышал.

— И вместе это, товарищ сержант, читается так, — сказал Ройтман, — «дорога, пригодная для повозок». Или «путь для гужевого хода». Смысл один.

— Дальше.

— Дальше цифра, — сказал Ройтман. — «Пять — восемь». Через чёрточку. Не понял, к чему. Может, штук. Дальше вот это ваше... — он посмотрел на слово с сомнением, — это уже не ихнее слово. Это они наше писали своими буквами, и от этого оно кривое. Дуб... Дубец?

— Дубец, — сказал Бортников ровно.

— Дальше время. Шесть ноль-ноль до семь тридцать, а в скобках — семнадцать ноль-ноль. И вот последнее слово в скобках я, товарищ сержант, не понял точно, но оно мне не нравится.

— Почему?

Ройтман снял очки и потёр переносицу, и это был жест человека, который сейчас скажет то, чего говорить не хочет.

— Потому что оно, если я верно разобрал, значит «стоящее», «выгодное», — сказал он. — По-нашему я бы написал: «заслуживает внимания». Так в артели говорили про заказ, который окупается. Но я не уверен, товарищ сержант. Тут почерк мелкий, буквы с завитком, и может быть другое слово, похожее.

— Скажите как есть, — сказал я. — Понял, догадался или не понял?

Ройтман подумал.

— Догадался, — сказал он. — На «догадался».

В землянке стало тихо.

Бортников встал, обошёл стол и постоял над лампой, глядя вниз, на четыре строчки, которых он не мог прочесть.

— Ройтман, — сказал он. — Спасибо. Иди спи. И то же самое: молчи. Не потому, что тайна.

— А потому, что переврут, — сказал Ройтман. — Я помню, товарищ сержант.

Он поправил очки и вышел, и уже из-за двери, не оборачиваясь, сказал:

— Гринёв. Вы меня в другой раз поднимайте сразу и говорите зачем. Я не барышня.

Дверь стукнула.

Бортников сел. Взял свою потухшую самокрутку, посмотрел на неё и бросил в печку.

— Пять — восемь, — сказал он. — Это не штук. Это километров или это сколько повозок за раз. У нас за раз бывает две-три.

— Или это номер, — сказал я. — Не гадаем. У нас есть четыре твёрдых слова: наблюдение, дорога, повозка, Дубец. И два времени. Утром с полшестого до полвосьмого — это ровно наш обоз, товарищ сержант. Селиванов всегда проходит гать в шесть с четвертью, потому что раньше темно, а позже он не успевает к раздаче в хозвзводе.

— И семнадцать — это он обратно.

— Это он обратно.

Бортников молчал долго. Я стоял и ждал, и у меня, я чувствовал, начало дёргаться веко — верный признак второй бессонной ночи в этом молодом теле, которому положено дрыхнуть по девять часов и жрать за троих.

— Кобыла, — сказал вдруг Бортников.

— Что кобыла?

— Кобыла у него сивая. Белая почти. — Он поднял глаза. — Гринёв, ты соображаешь, что такое светлая кобыла на тёмной дороге с двух километров в бинокль?

— Соображаю, — сказал я. — Единственное чёрное пятно на белом — это человек. А единственное белое пятно на сером — это его лошадь. Он их обоих видит одинаково хорошо и по обоим отличает наш обоз от любого другого.

— Он их не поэтому три дня считал.

— Всё равно надо перекрасить, — сказал я. — Не сегодня. Вообще. Сажей с дёгтем, полосами, не сплошь: ровное пятно на пёстрой земле видно лучше, чем ломаное.

Бортников посмотрел на меня тем самым косым взглядом, который я знал уже наизусть и от которого мне каждый раз хотелось прикусить язык на полслове.

— Ты откуда это берёшь?

И вот тут — как всегда, как в который уже раз за это время — я взял с полки нужную коробочку и открыл её, не задумываясь.

— Из леса, товарищ сержант. У нас в Кузнецове мужики зайцев били. На пожухлой траве заяц серый — и всё равно его видно. А знаете почему? Потому что он ровный. В лесу ничего ровного нет, всё пятнами: тут грязь, тут листва, тут тень от ёлки. Глаз ищет ровное. Кто ровный — тот покойник.

— Тебе бы, Гринёв, в лесники.

— Возьмите после войны сторожем, товарищ сержант. Я буду ходить в тулупе и всех пугать.

— Ты и так всех пугаешь. — Он хлопнул ладонью по столу и встал. — Так. Слушай приказ, и повтори потом.

Я подобрался.

— Обоз на Дубец сегодня не пойдёт, — сказал Бортников. — Пойдёт низом, через Волчьи Ямы, тем путём, каким я раньше роту водил. Это на семь километров длиннее, и на ручье надо будет разгружать подводу и переносить на руках, потому что гати там нет, там жерди, и пустую телегу они держат, а гружёную нет. Селиванову объяснишь ты, потому что ты умеешь объяснять так, что человек не спорит. Пойдёт он не в шесть, а в четыре тридцать, чтоб гребень у Мосалёва пройти в темноте.

— Есть.

— Дальше. — Он поднял палец. — Я утром иду к Пантелееву и докладываю за смену маршрута. Не спрашиваю — докладываю, потому что дорогу обозу в роте назначаю я, и это моё право. Но Пантелеев доложит выше, и если наверху решат, что мы дураки, дураками будем оба. Тебя это устраивает?

— Меня это устраивает, товарищ сержант.

— Дальше. Дневник и твоё донесение уходят по команде, но не с Селивановым.

Я открыл рот.

— Помолчи, — сказал Бортников. — Ты сам мне сейчас доказывал, что дорога под наблюдением. Значит, я не кладу единственный экземпляр документа на единственную повозку на единственной дороге. Дневник понесёт человек, ногами, лесом, и понесёт его Гнутов, потому что Гнутов бегает лучше всех и голова у него пустая ровно настолько, чтоб не мудрить. Он выйдет в семь, когда рассветёт, и пойдёт не по просёлку.

Глава 5. Госпиталь

На следующий день, когда Гнутов уже ушёл лесом с дневником, немец накрыл правый стык минами. Прохора контузило первым разрывом: он сполз в свежую воронку и не отвечал, хотя глаза были открыты. Я дождался короткой паузы, добежал до него, зацепил за ворот и потащил к ходу сообщения. В этот момент над нами разорвалась следующая мина.

Осколок вошёл под лопатку, когда я тащил Прохора из воронки, и я даже не сразу понял, что случилось — только правое плечо будто кто-то с размаху ударил колом, и рука сама разжалась, выпустила воротник Прохоровой шинели.

Прохор вздрогнул всем телом, закашлялся, втянул воздух со свистом и наконец сфокусировал глаза на моём лице. Он попытался подняться, увидел кровь у меня на рукаве и вцепился в ворот шинели здоровой рукой.

— Гринёв! Гринёв, ты чего! — заорал он мне в самое ухо, и я подумал, до чего у него голос стал похож на бабий визг, а вслух сказать не смог, потому что земля вдруг оказалась близко, у самого лица, пахла порохом и мокрой глиной, и я в неё воткнулся носом.

Дальше я помню кусками, как рваную киноленту. Прохор тянет меня за шиворот, приговаривая что-то — не слова, а звук, ровный, испуганный вой. Бортников появляется сбоку, огромный, заслоняет полнеба, кричит что-то Опарину про носилки, и я запоминаю не слова, а то, как дёргается кадык у него на шее. Ковригин — уже потом, в блиндаже, при свете коптилки — режет на мне гимнастёрку ножницами, и я слышу собственный голос со стороны, будто не моё это горло хрипит:

— Товарищ военфельдшер, вы мне гимнастёрку-то не порите совсем, я её ещё сносить хотел.

— Сносишь, — говорит Ковригин, не поднимая головы, и от этого его «сносишь» мне почему-то делается спокойнее всего на свете.

Тело моё в тот вечер вело себя отдельно от меня, как чужая заведённая машина: тряслась левая нога, зубы стучали, хотя холодно не было, и всё равно кто-то накрыл меня двумя шинелями. Боль пришла не сразу — сначала было онемение, тёплое и вязкое, будто плечо облили киселём, а потом, когда Ковригин начал разбираться в ране, боль всё-таки пришла и оказалась горячей, узкой, как будто в меня вогнали раскалённый гвоздь и держат.

— Терпи, — сказал Ковригин ровно, буднично, так же, как говорил бы про сводку погоды. — Кость не задета. Повезло тебе, Гринёв.

— Повезло, — повторил я и засмеялся, и смех вышел кривой, дёрганый, потому что от каждого вздоха плечо простреливало заново. — Дед мой в германскую говорил: везучего убивают дважды, один раз не считается.

Бортников стоял в дверях блиндажа, тяжёлый, чёрный на фоне сереющего неба, и молчал так, что я почувствовал этот взгляд затылком даже сквозь боль.

— В госпиталь его, — сказал он наконец Ковригину. — Через кольцо не отправите — так хоть в санбат, а там видно будет.

— Отправим, — сухо ответил Ковригин. — Осколок мелкий, но глубоко сидит, вслепую я его тут доставать не буду, руку загублю.

Меня понесли на носилках через ход сообщения, и я всю дорогу считал шаги несущих — не потому что мне это было нужно, а потому что счёт занимал голову, не давал ей соскользнуть туда, куда падать не следовало. Прохор шёл рядом, держась за край носилок свободной рукой, будто без этого держания носилки могли улететь.

— Ты держись, Гринёв, — говорил он то и дело, и в темноте я не видел его лица, только слышал, как оно кривится в голосе. — Ты держись, мы тебя ждать будем.

— Куда я денусь, — сказал я. — У меня тут должок за Бортниковым, он мне лишнюю пайку однажды дал. Вернусь стрясти.

Прохор всхлипнул смешно, по-детски, шмыгнул носом и замолчал.

Дорога дальше вышла долгой и рваной — сначала на носилках, потом кто-то втащил меня в кузов полуторки, где я лежал между ещё двумя ранеными, один стонал не переставая, тонко, на одной ноте, второй молчал, и это молчание пугало больше стона. Полуторку трясло на каждой колдобине, и каждый толчок отдавался в плече новой вспышкой, и я стискивал зубы так, что скрипело в челюсти, и думал о том, что тело моё восемнадцатилетнее подводит меня в который раз — не держит того, что должно держать, ноет там, где должно молчать. Клин бы это перетерпел без звука. А тело моё хныкало, и я ничего не мог с этим поделать, только материл его про себя, вежливо и обстоятельно, перебирая слова, чтобы не думать о тряске.

На сортировке, в большой брезентовой палатке с фонарями «летучая мышь», меня осмотрел усталый военврач с лицом серым от бессонницы, потыкал пальцами вокруг раны, послушал, как я дышу, и сказал сестре, не глядя на меня:

— В третью, эвакуация с утренней машиной.

— Куда эвакуация, доктор? — спросил я, потому что мне важно было знать, куда меня везут, будто это что-то меняло.

— В госпиталь, — сказал он и наконец посмотрел на меня, коротко, без интереса, потому что таких, как я, за ночь через его палатку прошло, наверное, полсотни. — Живи пока, боец.

— Постараюсь, — сказал я, и он уже отвернулся к следующим носилкам.

Госпиталь оказался в бывшей школе, в райцентре, куда меня везли ещё сутки — сначала машиной, потом на разъезде пересадили в санитарный вагон, где пахло карболкой, потом снова машиной. Палата была на восемь коек в бывшем классе, с высокими окнами, заклеенными крест-накрест бумажными полосками, и с доской на стене, на которой кто-то так и не стёр меловые остатки то ли задачи по арифметике, то ли расписания уроков — цифры, полустёртые, разъезжались по чёрному полю.

Мою койку определили у окна, третья от двери, и я не сразу понял, что мне повезло: у окна было светлее и не так парило от печки-буржуйки, которую топили в углу.

Соседа слева звали Матвей Стуколов, танкист, лет двадцати трёх, с обожжённым лицом — брови не отросли ещё, кожа на скулах стянута розовой коркой, — и с рукой на подвеске, сломанной при выбросе из горящей машины.

— Экипаж весь сгорел, — сказал он мне на второй день, спокойно, будто рассказывал о погоде, только пальцы здоровой руки при этом мяли край одеяла так, что костяшки белели. — Я один выпрыгнул. Немец их подбил в упор, метров с трёхсот, из длинноствольной, броню как бумагу. Мехвод мой Серёга Лунин — мы с ним с училища вместе — так и остался там сидеть.

— Как выпрыгнул? — спросил я, потому что видел его руку и представлял себе горящий танк, и это представление было хуже любого рассказа.

— Люк заклинило от удара, я его ногами вышибал, — сказал Стуколов и усмехнулся кривовато, одной стороной рта, которая ещё слушалась. — Вышиб. Вот руку сломал об этот же люк, когда наружу вылезал. А ты чего лежишь?

— Осколком зацепило, — сказал я. — Пехота, стрелковая рота, под Вязьмой.

— Пехота, — протянул он с непонятной интонацией, не то с уважением, не то с сожалением. — У вас там земля своя, а у нас железо. Я в танке две недели живу, вылезаю только на заправку да на сон, если повезёт. А ты каждую воронку своей задницей меришь.

— Меряю, — согласился я. — У каждого своя арифметика.

Через койку от Стуколова лежал лётчик, старший сержант Данила Ерохин, с обеими ногами в гипсе — сбили над своей территорией, выпрыгнул на парашюте, но приземлился неудачно, в овраг, переломал обе голени.

— Три недели летал без единой царапины, — рассказывал он охотно, всем, кто готов был слушать, потому что лежать неподвижно ему было хуже всего, — а тут выпрыгнул чисто, парашют раскрылся как учили, а приземлился криво, ветром снесло на овраг, и вот результат. Немец мне ничего сделать не сумел, а земля родная обе ноги переломала.