Битва за Москву 1941 - 4

Он садится.

Не проваливается, нет. Он просто зарывается носом, теряет опору на передних катках, гусеница начинает грести, и вместо того, чтоб проехать за десять секунд, он проводит на этом месте полминуты, дёргаясь взад-вперёд и разбрасывая землю.

Полминуты. Мне нужно было полминуты.

Я скатился по осыпи вниз, в саму яму, вжался в остаток стенки под нависший кусок дёрна — в единственное место, где меня не было видно сверху, — и стал ждать, обхватив бутылку двумя руками.

Земля пошла волнами. Сначала мелко, потом крупно, потом так, что меня стало подбрасывать вместе с осыпью.

Он навис.

Я его не видел — я видел только, как темнеет небо надо мной, как из-за края лезет серая нависающая масса, и как сыплется сверху земля мне на спину, и как сверху надвигается ревущее, лязгающее, воняющее выхлопом и раскалённым железом.

И он сел.

Ровно так, как я считал. Передок ушёл вниз, гусеницы взвыли на два тона выше, он дёрнулся вперёд, назад, забуксовал, и левая гусеница пошла вхолостую, выбрасывая веер мокрых комьев.

Я считал вслух. Я орал в землю, себе в грудь, потому что вокруг стоял такой грохот, что человеческий голос в нём был всё равно что мысль:

— Двадцать один! Двадцать два!

На «двадцать три» я вылез из-под дёрна с левой, с ослеплённой стороны — там, где у них смотровая щель не берёт, — поднялся по осыпи на четвереньках до уровня катков и увидел прямо перед собой, в двух шагах, работающую гусеницу и грязный борт.

И решётку.

Он стоял ко мне левым бортом и задранной кормой, и решётка над мотором была открыта мне вся, целиком, как на картинке в наставлении.

Я не бросал. Я не мог промахнуться с двух шагов, и бросать было незачем.

Я просто разбил бутылку об угол над решёткой, ударив от плеча, как бьют молотком по клину.

Оно вспыхнуло сразу.

Не как утром, когда горела земля, — а сразу, гулко, с хлопком, потому что попало на горячее. Пламя пошло по решётке и внутрь, и я увидел, как оно втягивается в щели, будто там кто-то дышит.

Меня отбросило жаром на спину, и я поехал вниз по осыпи, обдирая локти, и последним, что я успел сделать осмысленного, — это перекатиться под нависший дёрн, потому что там меня не было видно.

Дальше я лежал.

Дальше было так: рёв мотора сорвался на визг и оборвался. Наверху кричали. Люк лязгнул. Кто-то тяжело упал в грязь в трёх метрах от меня, и я увидел ноги в сапогах и услышал, как человек воет — не кричит, а именно воет на одной ноте, — и ещё двое выскочили и потащили его вбок, и Опарин из-за излома срезал одного из этих двоих, и я слышал, как Опарин при этом матерится, длинно и ровно, как молитву.

А второй танк остановился в сорока метрах позади и не пошёл дальше.

Не пошёл, потому что перед ним в яме горела его машина и потому что он не знал, отчего она загорелась, а танкист, который не знает, отчего загорелась соседняя машина, всегда останавливается. Это универсальный закон, он работал и в сорок первом, и в двадцать шестом, и будет работать всегда, пока люди воюют в железных коробках с плохим обзором.

Он постоял, отработал по нашей линии из пушки — раз, другой, третий, — и стал пятиться.

А пехота его осталась одна на открытом месте, на двухстах метрах, без брони, и с ней стали работать Опарин из излома, Гнутов из третьей ячейки и Бортников, который к тому времени уже был здесь, потому что он всегда оказывался здесь.

Их отбили за одиннадцать минут.

Я вылез из-под дёрна, когда всё кончилось, и первое, что понял, — я не слышу правым ухом. Совсем. Ватно.

Второе — у меня на левой руке нет брови. То есть бровь есть, а волос на ней нет, и ресниц на левом глазу тоже нет, и вообще половина лица неприятно натянута, как бывает от солнечного ожога, только сильнее.

Третье — я цел.

Меня вытащил Гнутов. Он тянул меня за шиворот вверх по осыпи, поскальзываясь, и что-то орал мне в лицо, и я видел, как у него шевелится рот, и слышал это как из-под воды.

— Ты чего орёшь? — сказал я. — Ты в левое ухо ори. Правое отдыхает.

Он заорал в левое:

— Кузьмич! Он сдох!

— Он сдох, — согласился я. — А чего у тебя такое лицо?

— У меня?! Ты на своё погляди!

Разбор пошёл сразу, потому что темнело и надо было успеть по светлому.

Итог второй волны был такой.

Двое убитых: боец из второго отделения у плиты и боец из третьего отделения, чьей фамилии я тогда не знал.

Первый сидел за той самой каменной плитой, ради которой обозник Селиванов сделал лишнюю ходку перед последним налётом, и бил оттуда, потому что стоять на ноге уже не мог, а сидя из-за плиты у него получалось хорошо. Третьим выстрелом из пушки, тем самым, что отходящий танк отработал наугад по линии, плиту накрыло.

Мы её сегодня утром хвалили, эту плиту. Я её хвалил. Я говорил: накат без плиты — не накат.

Он лежал под ней, и вытаскивали его шестеро, и я, когда его вытащили, сел на дно траншеи и минуты две не мог встать, и все ходили мимо и никто мне ничего не сказал.

Потом я встал, потому что надо было идти смотреть трофеи, а идти было надо, потому что уже темнело.

Мы пошли вчетвером: я, Бортников, Гнутов и один из клюшинских.

Танк стоял в яме, носом вниз, и от него ещё шло тепло, и внутри что-то потрескивало и оседало. Пахло так, как пахнет только это, — жжёной краской, резиной, соляркой и ещё кое-чем, о чём я не буду.

Возле него в мокрой земле лежали трое.

С них взяли оружие — два пистолета и автомат, — и Бортников сам собирал документы, потому что документы у мёртвых должен собирать старший, а не кто попало.

А в грязи, метрах в четырёх, отброшенный, полураскрытый, лежал планшет.

Я его поднял. Кожаный, жёсткий, с целлулоидом, как у Бортникова, только целый и новый, и внутри лежала сложенная карта — крупная, чистая, с ровно нанесённой синей штриховкой, — а под картой три листа.

Два были рукописные, и я их отложил.

А третий был напечатан.

Я развернул его у костерка, который Гнутов запалил в яме от горелого барахла, и держал его двумя руками, потому что руки у меня к тому времени начали дрожать по-настоящему, не как утром.

Я по-немецки читал плохо. Я вообще, признаться, за прошлую жизнь выучил на этом языке десятка три слов, и ещё десятка два прибавилось за эти недели — из брошенных бумажек, из надписей на ящиках. Но напечатанный приказ — вещь удобная тем, что он не рукописный: буквы одинаковые, и слова в нём стоят те же, что во всех приказах на свете.

Я разобрал форму. Наверху — часть и номер. Ниже — дата: семнадцатое октября. Ниже — слово, которое я знал точно, потому что видел его на всех перехваченных бумагах: приказ.

И дальше, в третьей строке сверху, стояло название, написанное латинскими буквами так, как немец слышит русское слово.

Дорохово.

Я стоял с этим листом и смотрел на буквы.

— Товарищ сержант, — сказал я. Голос у меня был совершенно ровный, и мне за него было даже как-то неловко. — Идите сюда. Скорее.

Бортников подошёл. Я держал лист к костру.

— Читаешь?

— Разбираю. Не всё. — Я вёл пальцем по строчкам. — Вот тут — приказ. Дата — семнадцатое. Вот часть, номер. Вот это, — я показал, — я знаю: это «главный удар». Мы это слово в октябре в блиндаже брали, помните, я его тогда у Пантелеева спрашивал.

— Помню.

— А вот это — «переносится». А вот это... — Я замолчал.

— Что?

— Это село, куда переехал наш медсанбат, — сказал я.

Бортников взял у меня лист и стал смотреть на него сам, хотя по-немецки не читал вовсе.

— Здесь дальше даты, — сказал я. — Вот. Семь и восемь. И вот тут — я это слово знаю, оно на всех ящиках, — это «час». А перед ним цифра.

— Гринёв.

— И вот тут — про наш участок. — Я показал в конец абзаца. — Вот это слово мне вчера Пантелеев объяснял, оно у них в дневнике было: «сковывающий». Понимаете? По нам они переходят на сковывающие действия. А главный удар переносят влево. К Дорохову. Девятнадцатого-двадцатого числа.

Стало тихо. Костерок трещал, и в яме что-то оседало внутри мёртвой машины.

— То есть по нам они больше не полезут, — медленно сказал Гнутов. — Это ж хорошо?

— Это хорошо, Митя, — сказал я. — Это очень хорошо для нас с тобой. — Я услышал, как у меня садится голос, и ничего не смог с этим сделать. — Это хорошо для нас, для всех семерых, кто тут остался. А для тех, кто в Дорохове, это плохо. Потому что там сейчас тихо, там окопы отрыты в сентябре по колено, и там стоит сортировочный госпиталь, куда его перевели три дня назад — специально, чтоб он стоял ближе к линии, потому что раненого дальше сорока вёрст не довезёшь.

Я сложил лист.

— Товарищ сержант, — сказал я. — Я могу дойти за ночь. Двенадцать вёрст. Просёлком через овраг и вдоль опушки, я эту дорогу знаю до самого поворота, я по ней в октябре два раза ходил за жердями. К рассвету я там. Дайте мне записку от себя, и я дойду и отдам эту бумагу тому, кто там старший, лично в руки.

Бортников стоял и смотрел на меня очень долго.

Потом сказал:

— Нет.

Я открыл рот.

— Стой. — Он поднял ладонь. — Ты сейчас скажешь, что так быстрее. Быстрее, да. А теперь послушай, что будет, если я тебя пущу.

— Слушаю.

— Ты придёшь ночью в чужую часть, в чужой батальон, к чужому командиру, один, без документа, кроме моей записки, с немецкой бумагой за пазухой. Первое, что с тобой сделают: положат мордой в грязь. Второе: отберут бумагу. Третье: посадят до утра и станут выяснять, кто ты и откуда, и правильно сделают, потому что ты для них — боец с трофейным приказом, взявшийся из ночи. Пока с тобой выясняют, бумага лежит у дежурного в столе. И это в лучшем случае, Гринёв. А в худшем ты по дороге напорешься на своих же в темноте, и они тебя окликнут, а ты не так ответишь, потому что пароля на том участке не знаешь.

Он говорил ровно, без нажима, и от этой ровности возразить было нечего.

— А если я пущу бумагу как положено, — сказал Бортников, — то она пойдёт так. Я её сейчас отправляю Пантелееву с донесением о бое, и он её ночью же гонит в батальон. В батальоне Северьянов. Северьянов — не дурак и не тыловая крыса, он на это слово — «главный удар» — прыгнет как ужаленный и погонит её в полк с конным, а из полка её потащат в дивизию. И в дивизии сидит человек, у которого есть телефон, карта всего участка и право двигать людей. И вот этот человек за одну минуту сделает больше, чем ты за всю ночь бегом.

Я стоял и молчал.

Потому что он был прав, и потому что я это самое уже слышал сегодня утром — только тогда я это придумал сам, стоя в грязи с бутылками за пазухой, и придумал зло, обиженно, себе в наказание.

А теперь мне это сказали вслух и по-доброму.

— Гринёв. — Бортников подошёл ближе. — Ты позавчера ушёл с рогатки сам, никого не спросив. Я тебе тогда ничего не сказал, потому что ты вернулся и потому что ты был прав по существу. А человек за это лежит с ребром. Ты понял, что я сейчас говорю?

— Понял, — сказал я.

— Что понял?

— Что мою скорость надо считать вместе с ценой, — сказал я. — И что если считать вместе с ценой, то я медленнее.

— Вот, — сказал Бортников.

Он взял у меня лист, сложил ещё раз и сунул за целлулоид в планшетку, поверх моего чертежа.

— И вот ещё что, — сказал он. — Ты пойдёшь со мной к Пантелееву. Сам. И сам ему расскажешь, что тут написано и почему это надо гнать сегодня, а не завтра утром. Слово в слово, как мне. Потому что я по-немецки не читаю, а ты читаешь. Плохо, но читаешь. И потому что Пантелеев, когда услышит это от тебя, поверит быстрее, чем если я ему перескажу.

— Есть, — сказал я.

До землянки Пантелеева мы дошли уже в темноте. Бортников положил трофейный лист на стол и кивнул мне:

— Гринёв разбирал, пусть сам докладывает.

Я показал пальцем дату, затем слова «главный удар», «переносится» и название Дорохова. На третьей фразе Пантелеев перестал переспрашивать, придвинул к себе чистый лист и начал писать, не дослушав.

— Срок? — Пантелеев макнул перо и замер над бумагой.

— Девятнадцатое-двадцатое.

Он позвал Гнутова и клюшинского бойца, велел идти вдвоём и отдать донесение в батальон лично дежурному.

И вот тут — я не сразу заметил — у меня внутри качнулось в другую сторону.

Потому что мне отказали в том, чего я хотел. И одновременно дали то, чего у меня за эти недели не было ни разу: право говорить с ротным самому, своими словами, о том, что важно для целого участка фронта.

Меня не пустили бежать — меня взяли говорить.

Донесение ушло в двадцать один десять.

Понёс его Гнутов с бойцом из клюшинского отделения, потому что одного ночью не посылают. Я стоял на бруствере и смотрел, как они уходят по тропе к перелеску — две тёмные фигуры в серой мороси, — и как их сначала стало видно хуже, потом почти не видно, потом не видно совсем.

Двенадцать вёрст я бы прошёл за четыре часа. Гнутов дойдёт до батальона за сорок минут. Дежурный передаст Северьянову — к полуночи. Конный уйдёт в полк — к часу. Полк передаст в дивизию — к утру.

К утру.

А там — девятнадцатое. А в приказе — девятнадцатое-двадцатое.

Я стоял и считал эти часы, как считал сегодня до тридцати одного, и понимал, что на этот раз я не могу ни ускорить, ни сократить, ни бросить раньше, ни бросить позже. Я вообще ничего не могу. Я своё сделал целиком: поднял с земли планшет, разобрал по буквам, отнёс ротному, рассказал своими словами, и Пантелеев мне поверил на третьей фразе и стал писать, не дослушав.

Всё. Дальше не моё.

Дальше — люди, которых я не знаю, с телефонами, которых я не вижу, и с картами, на которых наша траншея — карандашная чёрточка сбоку.

Ночь была тихая. Сырой холод взял крепче вчерашнего, и на западе — вот удивительное дело — не гудело совсем.

За спиной, в яме, ещё держало тепло от мёртвой машины, и туда, к теплу, потихоньку стянулись двое или трое, и оттуда слышались голоса.

Я стоял на бруствере один, без шапки, потому что шапку я где-то потерял днём, и правое ухо у меня по-прежнему было ватное, и левой брови не было, и я держал в кармане деревянный гребень в тряпице из-под сахара, шестнадцатый зуб тоньше остальных.

И у меня в голове одновременно стояли две вещи, и ни одна не хотела уступать другой.

Одна была тёплая. «Скажите ему, что я...» — и молчание. И потом: «рада».

А вторая была печатная, ровная, с одинаковыми буквами, с датой семнадцатое октября, и в третьей строке сверху стояло название села, где стоит церковь без креста и каменная школа, и где сейчас, в эту минуту, приёмно-сортировочный, и где раненые лежат на соломе, и где двенадцать вёрст от нас, и где до девятнадцатого числа осталось —

Я поднял голову.

Со стороны перелеска, откуда ушёл Гнутов, тонко, длинно, поперёк всего неба, взлетела ракета.

Не наша. Не зелёная.

Белая.