Командир бомбардировщика - 1

— Веди его.

— Идёт ровно! Ближе!

— Федя?

— Жду, командир! Пусть подойдёт!

Федя ждёт. Колено у него своё, а терпение — общее.

— Дай мне сектор, командир! Вправо ниже, как в тот раз!

Нога.

Нога отвечает хуже, чем в тот раз. Я готовлю её, подхватываю рукой, ставлю, жду задержку, даю.

Даю меньше, чем он просит, потому что больше у меня нет.

— Держи так! — орёт Федя. — Хорош!

И работает.

Опять отдача, опять дрожь, опять гарь на языке. Я держу линию и слушаю моторы под этот стук, и они отвечают, и это единственное, что меня сейчас интересует.

Проход. Тишина.

— Отвалил, — говорит Тимка, и голос у него на выдохе. — Пашка, оба справа держатся, но отошли.

— Аркадий, далеко до дома?

— Скоро.

Скоро.

У меня в ноге уже почти ничего не осталось. Я это чувствую честно: мышца выработалась, и то, что она ещё держит, она держит на злости и на привычке. Каждое движение теперь надо покупать заранее и платить за него вперёд.

Ещё один такой заход я, наверное, выдержу.

Два — не обещаю.

— Пашка! — Тимка вдруг меняет голос. — Впереди слева ещё двое! От поля идут!

Вот теперь мне становится по-настоящему холодно.

Ещё двое. Спереди. И если это опять они, то нас берут в коробочку, и никакая моя прямая линия тут больше не поможет.

— Федя, не стрелять! — кричит Тимка, и кричит он прежде, чем я успеваю сказать то же самое. — Федя, стой! Не стрелять, они от поля идут!

— Вижу, не дурак! — рычит Федя.

Правильно.

Правильно, Тимка. Мы своих сейчас чуть не встретили огнём, потому что у всех четверых в этой машине натянуто до звона.

— Смотри, — говорю я. — Смотри и скажи, когда поймёшь.

Он смотрит.

Я иду прямо, потому что ничего другого мне и не остаётся, и жду, пока этот парень разглядит и решит.

— Наши! — орёт он. — Пашка, наши! Чайки, две!

Я скашиваю левый глаз влево.

Тимка их уже назвал, и мне остаётся только подтвердить своей стороной. Они идут навстречу, ниже нас, толстенькие, с этой их двойной коробочкой крыльев, старые, как мир, и следом за Тимкой я узнаю их и сам, всей своей памятью и всеми книжками, которые в той жизни читал.

Их подняли с Кагула. Потому что Тимка передал, а Миронов принял, а кто-то там, на земле, услышал и решил.

Вот тебе и «принято, понял вас».

Никакого чуда. Просто мы сделали свою часть работы, а они — свою.

— Держатся немцы? — говорю я.

— Держатся! — Тимка. — Пашка, держатся справа, но выше пошли!

Чайки проходят мимо и ниже.

Они нам не эскорт и не спасение. Они не догонят тех двоих, они и не должны. Они просто есть, они над своим полем, и теперь тот, кто захочет добить нас у самой полосы, будет делать это не бесплатно.

— Уходят! — говорит Тимка. — Пашка, уходят они! На запад пошли, оба!

Уходят.

Почему — не знаю. Может, из-за чаек, может, горючее, может, надоел им этот тяжёлый дырявый сарай, который никак не падает.

Не сбили мы никого. И нас не сбили.

— Аркадий, полоса, — говорю я. — Ведёшь до последнего. Я справа не вижу.

— Веду. Правее чуть.

Земля выходит из-под левого борта знакомой рыжей плешью.

Полоса лежит там, где лежала утром, накатанная, серая, короткая. Слева от неё, у края, копошатся люди у штабелей и что-то там делают со своими плитами, и мне сейчас на них смотреть некогда.