Командир бомбардировщика - 12

— Согласен.

— Второе. Признак. — Вьюгин смотрит на меня. — Мы не выйдем на перехват по вашему расчётному часу. Мы выйдем по подтверждению того, что удар состоялся.

— Какому?

— Вот это и есть вопрос, — говорит Вьюгин. — И я не приму фразу «мы отработали по цели». У вас может быть отработано, а док может идти дальше.

Он прав второй раз, и это уже почти неприлично.

— Тогда так, — говорю я. — Я даю вам не «отработали», а наблюдаемое положение.

— Как это?

— Три варианта, три условных слова, — говорю я. — Первое: буксировка сорвана, док в проходе или у прохода, движение прекратилось. Второе: буксировка повреждена, но док продолжает движение. Третье: цель не опознана, работа не производилась.

Черемис медленно кивает.

— Третье мне нравится больше всего, — говорит он.

— Почему?

— Потому что мне за три года никто ни разу не передал «работа не производилась», — говорит он. — Мне передавали или «выполнено», или молчали. Оба варианта одинаково бесполезны.

— Кто передаёт? — спрашивает Вьюгин.

— Наблюдение — экипаж, который остаётся над районом после ударной группы, — говорю я. — Передача — через береговой пост, который ближе всех к вашему узлу. И вот здесь мне нужна помощь, потому что моё донесение до вас идёт через два узла, и я не знаю, сколько времени оно идёт.

— Сколько?

— Не знаю, — говорю я. — И это меня беспокоит больше, чем док.

Вьюгин впервые за разговор делает пометку у себя.

— Проверим, — говорит он. — Дадим вам прямой канал на время операции.

— Мне не нужен новый канал, — говорю я. — Мне нужно знать время прохождения по существующему. У меня есть человек, который это измерит, если ему разрешат работать с вашим узлом два дня.

— Разрешим.

Дробыш всё это время молчит, потом говорит:

— Тридцать минут до и сорок после. Товарищ подполковник, вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — говорю я. — Это значит, что если я опоздаю на час, вас не будет.

— Не будет, — говорит Дробыш.

— И если у меня над целью окажется погода, и я приду на сорок минут позже расчётного, вас тоже не будет.

— Не будет.

— Принимаю, — говорю я.

Он смотрит на меня, потом протягивает руку через стол.

— Тогда готовим вместе, — говорит он. — Но боевой выход подтвердим после того, как у нас будут достижимые позиции, а не только этот лист.

*

Игру назначают на двадцать шестое, и ведёт её Гордеев.

Я этого, если честно, ждал и одновременно боялся, потому что знаю его манеру: он не проверяет, хорош ли план. Он проверяет, что от плана останется, когда всё пойдёт не так.

Играем в том же клубе, на бильярдном столе. Сукно опять накрыто картоном, на картоне — план порта и прилегающей воды, масштаб большой, видно и молы, и бассейны. Вместо кораблей — деревянные плашки, которые Гурьев сам выпилил по обводам и подписал химическим карандашом. Док — длинная серая плашка. Буксиры — четыре маленьких. Наши группы — фишки с номерами.

За столом: я, Литвинов, Зорин, Мещеряков, Вьюгин, Черемис, Дробыш, Ивашов, Гурьев, Кулешов и Тимка в углу с блокнотом, потому что я его привёл специально.

Гордеев ставит на край стола часы.

— Время в игре идёт втрое быстрее реального, — говорит он. — Вводные подаю я. Возражать мне можно, спорить со мной нельзя. Начали. Ноль часов двадцать минут, погода тихая, ветер северо-восточный два балла, уровень на полметра ниже среднего. Кулешов.

— Дневное наблюдение показало готовность буксиров, — говорит Кулешов. — Док откачан.

— Ваша группа?

— Первая группа на подходе, — говорит Литвинов. — Расчётное время над воротами — ноль часов пятьдесят.

Гордеев двигает плашки.

— Ноль сорок. Док выходит из бассейна и идёт к каналу. Первая группа?

— Обозначаю, — говорит Литвинов. — Опознание по молам и створу ворот, светящая одна.

— Ноль пятьдесят две, — говорит Гордеев. — Первая группа работает по головному буксиру. Иванов, попадание?

— По расчёту одна серия из трёх ложится накрытием, — говорю я.

— Хорошо, — говорит Гордеев. — Даю: головной буксир поражён, потерял ход, лёг в дрейф у западной кромки.

Он передвигает маленькую плашку.

Дробыш подаётся вперёд.

— Всё, — говорит он. — Это всё. Он без ведущего.

— Не всё, — говорит Гурьев.

— Почему не всё?

— Потому что у него инерция, — говорит Гурьев. — Дайте я вам покажу.

Он берёт серую плашку и медленно, очень медленно ведёт её вперёд.

— Он идёт, — говорит Гурьев. — Тысячи тонн. Ведущий буксир умер, но док-то ползёт. И у него ещё три буксира: два по бортам, один на корме. Если кормовой цел, он его удержит от разворота. И док по инерции войдёт в канал и будет там стоять или медленно двигаться, пока они не разберутся.

Гордеев кивает и говорит:

— Даю вводную. Кормовой буксир цел. Правый бортовой цел. Док идёт в канал со скоростью узла, разворота нет. Ноль пятьдесят шесть.

И вот тут вся моя красивая схема перестаёт работать.

Потому что мы планировали одно: ударить по буксирам и получить разворот. А получили: ведущий убит, док ползёт в канал ровно, и через шесть-семь минут он войдёт в канал и пройдёт его, потому что канал недлинный.

— Литвинов.

— Секунду, — говорит он.

Он смотрит на план, и я вижу, как он считает — не по бумаге, а по тому, что видит.

— Точку переносим, — говорит он.

— Куда?

— На кормовой, — говорит Литвинов. — Пока док в канале, у него единственное, что держит его от разворота, — кормовой буксир. Если убрать кормовой, он развернётся именно там, где нам надо, — в габарите.

— А вторая группа где?

— Вторая группа по расчёту через три минуты, — говорит Литвинов. — Она идёт с юга и должна была работать по бортовым.

— Меняем ей цель.

— Меняем, — говорит Литвинов. — Но у неё в расчёте прицеливание по створу ворот, а кормовой буксир сейчас не в створе, он позади дока. Значит, ей надо давать другой ориентир, и это не «правее на столько-то», а другая точка привязки.

— Какая?

— Мол, — говорит Литвинов. — Внешний угол южного мола. Он каменный, он на фоне воды виден, и от него до кормы дока в этот момент — фиксированное расстояние, потому что док в канале и он не может быть где угодно. Он может быть только в канале.

Я смотрю на это и понимаю, что он только что сделал вещь, которой я от него уже второй год жду и которую сам бы не придумал: он привязался не к цели, а к тому, что цель заперта.

— Гордеев, принимаете?

— Принимаю, — говорит Гордеев. — Ноль часов пятьдесят девять. Вторая группа меняет точку. Зорин.

Зорин до этой минуты молчал.

Он теперь майор и мой заместитель, на игре ведёт вторую группу и семнадцать месяцев за спиной с тех пор, как он в первый раз повёл поиск на Ладоге, и он сидит за этим столом как человек, который знает, зачем он здесь.

— У меня вопрос по отходу, — говорит он.

Глава 6

— Задавайте.

— Если вторая группа работает по корме дока, — говорит Зорин, — то она отходит на юго-запад. Потому что если она отойдёт на юго-восток, она пойдёт вдоль берега под батареи.

— И?

— А на юго-западе, — говорит Зорин, — у нас квадрат четырнадцать. И в квадрате четырнадцать, если я правильно понял позавчерашний разговор, будут стоять катера товарища капитан-лейтенанта.

Дробыш кивает.

— Значит, так, — говорит Зорин. — Товарищ подполковник, я предлагаю изменить отход второй группы: не юго-запад, а запад, с уходом мимо квадрата, и с набором. Это дороже по горючему на... — он смотрит в свои записи, — минут на семь полёта. Но мы не входим в их квадрат.

— А если кто-то войдёт? — говорит Дробыш.

— Не войдёт, — говорит Зорин.

— Все так говорят.

Зорин поворачивается к нему.

— Товарищ капитан-лейтенант, — говорит он, — я вам сейчас скажу, что именно не войдёт, и вы это запишите. В квадрат четырнадцать не пойдёт ни ведущий, ни ведомый, ни отставший, ни повреждённый. Отставший идёт на запад по общему маршруту. Повреждённый идёт на запад и дальше на восток по своему решению, но вдоль заранее нанесённой северной границы своего коридора, а не через квадрат. Если кто-то потеряется и не будет понимать, где он, у него есть приказ: идти по аварийному курсу в свой коридор и передать краткий доклад, а не искать нас.

— А если у него кончается горючее?

— Тогда он садится на воду там, где он есть, — говорит Зорин. — И это тоже записано, и люди это знают.

Дробыш смотрит на него секунды три.

— Вот теперь верю, — говорит он.

Гордеев берёт часы.

— Хорошо, — говорит он. — Даю вторую вводную.

Он оглядывает стол.

— Вернём часы на ноль пятьдесят семь и проверим другой отказ, — говорит он. — Береговой пост номер четыре молчит.

Тишина.

— Как молчит? — говорит Вьюгин.

— Молча, — говорит Гордеев. — Не отвечает на вызов. Причина вам неизвестна. Может, антенну сорвало, может, накрыло, может, оператор мёртв. Ваше условное слово передавать некуда.

Я смотрю на план.

Вот это и есть то, чего я боялся с первого дня, с той минуты, как Тимка сказал мне про четырёх хозяев в сети.

— Вьюгин, — говорит Гордеев. — Ваши действия. Ноль часов пятьдесят семь, у вас готовность от ноль двадцати до часа тридцати, слова нет.

Вьюгин смотрит на Дробыша. Дробыш смотрит на Черемиса.

— Ждём, — говорит Черемис.

— Почему? — говорит Гордеев. — У вас расчётный час прошёл. По расчёту авиация уже отработала. Выходите и берите.

— Нет, — говорит Черемис.

— Обоснуйте.

Черемис медленно поднимает веки.

— Если я выйду по часам, — говорит он, — я выйду в квадрат, где, может быть, ничего не происходит. И меня там будут ждать их сторожевики, потому что они-то знают, что у них случилось, а я не знаю. Я потеряю лодку за чужое расписание.

— А если авиация отработала и цель сорвана, а вы сидите?

— Тогда я упущу, — говорит Черемис. — Это плохо. Но упустить — это плохо, а выйти вслепую — это мёртвые люди.

Гордеев поворачивается ко мне.

— Иванов, вам это нравится?

— Нет, — говорю я.

— Почему?

— Потому что это значит, — говорю я, — что я могу сорвать буксировку, положить док в канал, и всё это не будет использовано, потому что у меня не прошло одно слово через один пост.