Командир бомбардировщика - 5
- -
- 100%
- +
Я хожу и смотрю, и почти не вмешиваюсь.
Один раз вмешиваюсь.
— Стой. Куда?
Двое парней тащат койки прямо ко входу в санитарное укрытие.
— Так свободно ж тут.
— Тут свободно, потому что тут ходят с носилками. — Я показываю рукой. — Прикиньте: несут человека на носилках, вбегают — и об вашу койку.
— Да мы ж отодвинем...
— Вы отодвинете, а в темноте кто отодвинет?
Они смотрят, соображают.
— Куда тогда?
— Вон туда, за поворот. Там и от входа не на прямой, и от ветра закрыто.
Это, впрочем, замечает не только мой глаз. Тимка, который увязался с носильщиками, стоит у входа в санитарное укрытие и хмуро оглядывает своё собственное хозяйство: он присмотрел себе место для работы — угол с навесом, где можно сидеть с журналом и наушниками, — и это место оказывается ровно напротив прохода.
— Не пойдёт, — говорит он сам себе.
— Что не пойдёт?
— Да я тут хотел сесть. — Он показывает. — Тут тень хорошая, и от генератора недалеко. А это ж прямо у них на дороге.
— Ну и?
— Ну и перенесу вон туда. — Он показывает на другой угол. — Хуже тень, зато не мешаю.
— Уверен?
— Товарищ старший лейтенант, — говорит Тимка с достоинством, — я, конечно, не доктор, но соображаю: если санитары об меня спотыкаться будут, то первым, кого они уронят, буду я.
Федю я нахожу на возвышении у третьей группы укрытий.
Он стоит там с той же своей фанерой — но теперь на ней не сектора, а нарисованная углём схема поля с крестиками.
— Что это?
— Распределение, — говорит Федя. — Вот тут двенадцать коек, вот тут восемь, вот тут шесть. Я считаю, кого куда.
— Тебе кто поручил?
— Никто. — Он пожимает здоровым плечом. — Просто они там внизу третий раз одни и те же койки туда-сюда носят, потому что каждый сам решает.
И он кричит вниз, поставив ладонь рупором:
— Гнатюк! Не туда! Ваши четыре — вон к тому кусту, левее! Там уже две стоят!
Снизу отвечают что-то неразборчивое.
— А ты-то что сам не носишь? — спрашиваю я и тут же жалею.
Федя смотрит на меня.
— А я одной рукой понесу, уроню и ещё вторую сломаю, — говорит он спокойно. — Тогда с меня вообще толку не будет.
— Молодец.
— Чего молодец?
— Того, что нашёл, где ты полезен, вместо того чтобы доказывать, что здоров.
Федя фыркает и кричит вниз:
— Кириченко, одеяла! Одеяла не в кучу, а по койкам сразу, потом в темноте разбирать будете!
К одиннадцати всё стоит на новых местах.
Я обхожу.
Пять групп. В каждой — от четырёх до двенадцати коек, у каждой навес или земляной откос, у каждой — сухое место для обуви, потому что об этом тоже надо было подумать, и додумался не я, а Руденко, который сказал: «Сапоги мокрые ставить некуда, так они их под койку суют, а потом обувают сырые и ноги гноят».
Сухие места сделали из досок и старого брезента.
У третьей группы горит маленький костерок в яме, и вокруг него сидят человек десять.
Я подхожу.
— ...а я говорю: не крути. А он крутит...
Это Дюжев. Он рассказывает — уже, наверное, в пятый раз за день, — про свой сектор, и его слушают, потому что сегодня можно.
Рядом сидит Бурцев. Он молчит, глядя в огонь, и у него на коленях — планшет. Он не работает, просто держит.
— Товарищ старший лейтенант!
Глава 6
Двигаются, освобождают место.
Я сажусь.
Кто-то протягивает мне кружку. В кружке — тот самый чай, который на самом деле не чай, а кипяток с чем-то сушёным, но он горячий.
— Ну что, товарищ старший лейтенант, — говорит кто-то из темноты. — Завтра опять полетите?
— Не знаю.
— Как это не знаете?
— Так и не знаю, — говорю я. — Завтра решит тот, кто над нами, погода и состояние машин. Я знаю только, что сегодня не полетим.
— А хорошо бы ещё разок, — мечтательно говорит тот же голос. — Пока они там тушат.
Бурцев, не поднимая головы от огня, говорит:
— Там тушить нечего. Там внутри рвалось.
И все замолкают.
Потому что одно дело — когда про результат говорит командир, и совсем другое — когда штурман, который его видел, говорит это в темноте у костра, буднично, глядя в угли.
— Ты как его нашёл-то? — спрашивает Дюжев. — Ты ж говорил, слепило.
Бурцев поднимает голову.
И вот тут я вижу, как он меняется: только что сидел уставший человек, а теперь — человек, которому надо объяснить.
— Слушай сюда, — говорит он. — Вот костёр. Смотри в него.
Дюжев смотрит.
— Смотришь?
— Смотрю.
— А теперь скажи, что у тебя за костром. Вон там, за ним.
Дюжев щурится.
— Ничего.
— Темно?
— Темно.
— А теперь отведи глаза. Вот сюда, левее, и держи. И не в костёр. И посиди так, не торопись.
Все сидят и смотрят левее костра.
Проходит секунд двадцать.
— Ох ты, — говорит Дюжев. — Так там ящики.
— Ящики, — соглашается Бурцев. — Два ящика и лопата.
— Так вот же... а я смотрел — темно.
— Ты в огонь смотрел. Глаз, он под яркое подстраивается, а на всё остальное ему уже сил не хватает. — Бурцев говорит это теми же словами, какими ему сказал Рябов, и, судя по лицу, сам этого не замечает. — Мне надо было найти тёмное рядом со светлым. Я и смотрел мимо.
Молодой штурман — тот самый, который позавчера смеялся над доской, — сидит напротив и, забыв про кружку, смотрит на Бурцева.
— А записать это как? — спрашивает он.
— Чего записать?
— Ну, приём этот. Как его в карту-то занесёшь?
Литвинов выходит из темноты, придерживая повязку у груди, и опускается у края света.
— А его не в карту, — говорит он. — Его в отдельную тетрадь.
— В какую тетрадь?
Литвинов садится, устраивает левую руку на колене.
— Есть у меня тетрадь, — говорит он. — Я туда пишу признаки. Не маршруты, не расчёты. Признаки. Что видел, чем отличил, где ошибся.
— И что там уже есть?
— Уже есть про то, что пожар может быть чужой и старый. Про то, что основания прожекторных лучей помогают проверить уход от батареи, но собственной точки на карте не заменяют. Про то, что компас врёт не сразу, а постепенно, и надо иметь запасную опору. — Он смотрит на Бурцева. — А теперь будет про яркое и тёмное.
Бурцев хмыкает.
— Так я ж не сам придумал. Мне капитан сказал.
— И запишем, что сказал капитан. Кто сказал — тоже часть признака.
Я сижу, пью свой кипяток и молчу.
Потому что вот это — оно.
Это то, что я не смог бы приказать. Приказом можно заставить вести журнал, и его будут вести, и он будет мёртвый, и через месяц там будут одни и те же переписанные фразы.
А сейчас люди у костра сами передают друг другу приём, и завтра его будет знать половина эскадрильи, и не потому, что велели, а потому что интересно.
— Литвинов, — говорю я.
— Я.
— Тетрадь у тебя одна?
— Одна.
— Сделай вторую. И отдай Бурцеву.
Бурцев поднимает голову.
— Мне-то зачем?
— Затем, что если тетрадь одна и лежит она у моего штурмана, то это тетрадь тринадцатого борта. А если их две и вторая у седьмого, то это уже общая практика.
— А если у меня в ней будет не то, что у него?
— Вот и прекрасно, — говорю я. — Тогда через месяц сядете вдвоём и поспорите. Из спора и выйдет третья тетрадь, правильная.
Литвинов смеётся.
— Павел Сергеевич, ты сейчас наплодишь нам писанины на всю зиму.
— Напложу, — соглашаюсь я. — Зато весной будет что почитать.
Я ухожу от костра около полуночи.
За спиной продолжается разговор: теперь спорят про то, можно ли применять приём Бурцева на воде, и кто-то доказывает, что нельзя, потому что вода блестит вся.
Ночь тёплая и звёздная — и это как раз то, что мне не нравится.
Я стою посреди поля и смотрю вверх.
Слой действительно уходит. Белова не соврала: там, где вечером висела ровная муть, теперь видны звёзды, и их всё больше. Между ними тянутся редкие полосы высоких облаков, подсвеченных снизу ничем, — просто чуть светлее черноты.
Завтра будет чистое небо.
Я иду вдоль укрытий.
В первой группе спят. Во второй кто-то ещё разговаривает вполголоса. В третьей догорает костерок, и его уже присыпают землёй — правильно присыпают, не заливают водой с шипением и паром.
У четвёртой группы я останавливаюсь.
Здесь койки стоят под откосом, и на ближней спит Тарасенко — тот самый длинношеий, из приказа. Он спит на спине, раскинув руки, с открытым ртом, и рядом с его койкой, на доске, аккуратно стоят сапоги.
Сухие.
Я смотрю на эти сапоги секунд десять и почему-то именно от них у меня внутри делается тепло.
Не от приказа. Не от подтверждения. Не от заплаты на правом борту.
От того, что у мальчишки, который всю ночь возил на телеге, завтра будут сухие ноги.
На передовом немецком аэродроме в Прибалтике обер-лейтенант Хайнц Меркель раскладывает на столе то, что у него есть, и обнаруживает, что этого мало.
Он делает это каждый вечер и каждый вечер обнаруживает одно и то же, но сегодня раздражает сильнее обычного.
Слева лежит донесение поста воздушного наблюдения: ночью зафиксированы одиночные моторы, направление северо-восток, высота предположительно средняя, тип не установлен. Справа — сводка, в которой сообщается, что русские опять были над территорией рейха, и это, судя по формулировке, кого-то в Берлине привело в бешенство.
Посередине — снимок.
Снимок сделан четыре дня назад, с большой высоты, через дымку, и на нём видно поле, лес, дорога, несколько прямоугольных пятен у опушки и одно светлое пятно, которое дешифровщик обвёл карандашом и подписал: вероятная стоянка.
Меркель берёт лупу.
Он смотрит на это светлое пятно уже четвёртый вечер и знает его наизусть.
— Кребс.
Фельдфебель Кребс, дешифровщик, поднимается из-за соседнего стола.
— Господин обер-лейтенант.
— Ваша вероятная стоянка.
— Да?
— Почему вероятная?
Кребс подходит, наклоняется над снимком.
— Форма, господин обер-лейтенант. Прямоугольные затемнения у опушки, регулярный шаг. Естественных таких не бывает.
— Тени от чего?
— Предположительно от укрытий или от техники под сетями.
Меркель двигает лупу.
— А вот это?
— Что именно?
— Вот эта светлая полоса.
Кребс смотрит долго.
— Колея, — говорит он наконец. — Наезженная колея. Грунт светлее.
— Куда она ведёт?
— К... — Кребс ведёт пальцем. — К этим прямоугольникам.
— И?
— И всё. Господин обер-лейтенант, это признак действующей стоянки. Возят топливо, возят боеприпасы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.