Сталинград - Том 1.

Я пополз по окопу вдоль роты, стараясь не поднимать головы. Люди лежали серые, вчерашний восторг слетел. Вчера шла пехота, а пехоту они уже били, сегодня же перла броня, и против неё у пехотинца в окопе одно чувство: он голый. Танк — это когда на тебя ползёт железный дом, а тебе ответить нечем, кроме бутылки с бензином и связки гранат, и надо иметь железные нервы, чтобы подпустить его на десять шагов и не побежать.

— Слушай меня, — говорил я, проползая. — Танк — он слепой и глухой, он тебя в окопе не видит, по верхам смотрит. Пропусти его через себя. Понял? Пусть проедет сверху, а ты не высовывайся, вожмись в дно, и он тебя гусеницей не достанет, если окоп глубокий. А как проедет, вставай и бей связкой по корме, по мотору или кидай бутылку на решётку. Он спереди крепкий, а сзади мягкий. Пропустил — и в спину, пропустил — и в спину. Повторяй.

— Пропустил — и в спину, — зашелестело по окопу. — Пропустил — и в спину…

У связок гранат я поставил стариков, тех, кто не побежит, Пантелеева, ещё двоих с финской. Молодых же, Селезнёва и Корнеева, определил им в помощь вторыми номерами подать, прикрыть, оттащить. Старик рядом, и молодой не так трясётся.

Беленький ползал по окопам, раздавал бутылки с КС, самовоспламеняющейся смесью в толстом стекле. Страшная штука. Раздавал, ясное дело, с шутками-прибаутками.

— Прошу, граждане, налетай, свежий коктейль от заведения, — приговаривал он, суя каждому по паре бутылок. — Аккуратно берите, не роняйте, а то заведение вместе с гражданином и сгорит. Ты, Селезнёв, бутылку-то в окоп поставь стоймя, а не в карман суй, герой. Вот! Кидать-то умеешь? В корму, на решётку, где горячо. Спереди не кидай, спереди он в бронежилете.

— Аркадий, а себе-то чего ничего не оставляешь? — поддел кто-то. — Всё раздаёшь подчистую.

— А я, дорогой, специалист по логистике, — не смутился Беленький. — Моё дело снабдить, кидать — это для простых душ. Но если очень попросите и танк приедет культурный, так и быть, покидаю чуток.

Смешок, короткий, нервный, но живой, пробежал по окопу. За это я одессита и держал, неунывающий балагур один стоил ротного политрука.

Я дополз до капонира, где Гнатюк с расчётом изготовил свою сорокапятку. Артиллерист был бледный, но собранный, наводчик уже прильнул к прицелу.

— Гнатюк, помни, первый выстрел самый дорогой. Пока не выстрелил, тебя нет, ты пустое место, немец тебя не ищет. Выстрелил, и он тебя тут же найдёт, а через минуту тут ляжет снаряд. Поэтому пальнул и сразу кати пушку за сарай, на запаску, не жадничай на второй с той же точки. Живой пушкарь мне дороже подбитого танка. Понял?

— Понял, товарищ лейтенант. Выстрелить и катить, — он облизнул сухие губы. — Только б наводчик не сплоховал. Мишка, слышь? В борт целься, под башню, там у него бензин.

— Слышу, — буркнул наводчик, не отрываясь от прицела.

— Отец, — сказал я Пантелееву, суя ему в руки готовую связку из пяти РГД-33 вокруг черенка. — Ты у меня главный по танкам на левом. Не лезь под гусеницу зря, пропусти и бей в корму, себя береги.

Пантелеев принял связку, взвесил в руке, усмехнулся в прокуренные усы.

— Себя, командир, на войне не сбережёшь, — сказал он спокойно. — А танк отчего ж не подорвать. Я на финской два ихних подорвал, «Виккерсы». Немецкий, поди, потолще, да такая связка любого уговорит. Ты за меня не боись, вон лучше за мальцами доглядай.

Танки вышли на прямую и развернулись в линию.

Девять бронемашин, приземистых, серо-жёлтых, с чёрными крестами, покачиваясь, ползли от брода вверх по скату, их стволы ходили из стороны в сторону, нащупывая цель. За танками, пригибаясь, шла пехота численностью намного гуще, чем вчера. Головной танк остановился, ткнул стволомв наш пустой гребень, в ложные окопы, где ещё торчал один недобитый из вчерашнего соломенного «гарнизона» Беленького, и выстрелил. Чучело разнесло в клочья.

— По соломе бьёт, — шепнул рядом Дорохов. — Купился, вражина, опять на ложные думает.

— Пусть думает, — сказал я. — Гнатюк, не спеши. Пусть подойдут.

Танки ползли. Первый уже переваливал гребень и, не найдя за ним никого живого, попёр дальше, вниз, на обратный скат, прямо на нас. За ним второй, третий… Гусеницы лязгали всё ближе, моторы ревели так, что закладывало уши, вонючий сизый выхлоп стелился по земле. Головной шёл прямо на окоп, где сидел я.

Вот теперь стало страшно по-настоящему. Одно дело знать головой, что окоп глубокий, и танк тебя не достанет, другое — лежать на дне, вжавшись в землю, и видеть, как на тебя, заслоняя небо, прёт ревущая многотонная туша, и её гусеница всего в полуметре от твоего лица рвёт землю.

— Не двигаться! — заорал я своим и себе самому. — Пропускай!

Танк прошёл над окопом. Меня засыпало землёй, обдало горячим смрадом, придавило грохотом и отпустило. Он проехал, пошёл дальше, вниз, подставив мне квадратную беззащитную корму с жалюзи мотора.

Я вскочил. Рядом из-под гусениц, отряхиваясь, серая от земли, поднималась моя рота.

— Бей!

И тут заговорила пушка Гнатюка.

Сорокапятка из капонира под хутором ударила второму танку, шедшему почти вровень с головным, прямо в борт коротко и зло. Бам! Танк дёрнулся, встал, из него повалил чёрный дым. Откинулся люк, из него полезли танкисты, и их тут же одного за другим срезал Черных со своей берёзы. Гнатюк не ждал, сорокапятка уже меняла позицию, откатывалась за плетень, и через полминуты гавкнула снова из-за угла сарая. Второй танк завертелся на месте с перебитой гусеницей.

— Два! — заорал Копылов из хутора. — Гнатюк два свалил! Молодца, пушкарь!

А по обратному скату уже шла работа связками. Пантелеев на левом фланге пропустил свой танк, встал из окопа седой, спокойный, примерился и метнул связку тому под корму на моторные жалюзи. Рвануло. Танк окутался пламенем, но какое-то время ещё полз по инерции, потом стал, и из него, воя, полезли живые факелы.

— Ай да отец! — гаркнул Беленький из соседнего окопа. Пантелеев уже опускался вниз за второй связкой.

Свой танк, головной, тот, что переехал мой окоп, я взял сам. Догнал сзади, на ходу добрался почти к корме, горячей, дрожащей, и бросил бутылку с КС прямо на решётку мотора. Стекло лопнуло, самовоспламеняющаяся жидкость растеклась, вспыхнула сразу и жадно. Я отпрыгнул подальше, затем вовсе откатился. Танк проехал ещё десяток шагов, уже горя, и встал. Экипаж почему-то выскакивать не спешил, а когда рвануло изнутри, выскакивать уже стало некому.

Четыре! Четыре из девяти за первые минуты! Но оставалось ещё пять, и они, поняв наконец, что напоролись не на солому, а на живую оборону, озверели.

Дальше разверзся ад, которому невозможно подобрать название. Пять оставшихся танков утюжили высотку, елозя на окопах и стараясь засыпать людей заживо. Немецкая пехота навалилась следом, пошла рукопашная, и уже не понять было, где кто. Я палил из нагана, затем из подобранного автомата, орал команды, которых в этом грохоте никто не слышал, разворачивал людей руками туда, куда надо стрелять. Сорокапятка Гнатюка молчала. Уже потом я узнал, что прямым попаданием разбило накатник, ранило заряжающего, но Гнатюк, сам контуженный, ещё оттащил раненого в хутор.

В самой гуще этого ада я увидел Корнеева. Петька сидел в своём окопе ни жив ни мёртв, а на него, разворачиваясь, наползал задом танк, чтобы гусеницами обвалить окоп и закопать мальчишку заживо. Петька смотрел на надвигающуюся корму и не двигался, словно окаменел.

— Корнеев! Связку! Она у тебя в руках, дурак! — заорал я, но за грохотом он не слышал.

Зато услышал Черных. Сибиряк оказался рядом (чёрт его знает, когда успел спуститься с берёзы), прыгнул в окоп к Петьке, встряхнул за шиворот, что-то крикнул в ухо и вложил ему в руки связку. Нет, он не бросил сам, хотя мог, а заставил бросить мальчишку, направил его руку, толкнул. Связка легла танку под корму, рвануло. Танк остановился, задымил, и Черных выдернул обалдевшего Петьку из окопа за миг до того, как горящая махина осела на то место, где мальчишка только что сидел.

— Твой танк, — коротко сказал Черных Петьке. — Запомни его.

Петька смотрел на горящую корму и трясся, но связку из другой руки уже не выпускал.

Мы жгли танки, танки давили нас. Шестой взяли гранатой двое стариков-финников, Сошников с товарищем. Взять-то взяли, да Сошников больше не встал, накрыло его осколком. Седьмой подорвал молоденький боец из мыколаенковского взвода. Бросил связку удачно, а укрыться не успел, так и остался лежать рядом с подбитым танком. Восьмой шустро повернул назад, к броду, не выдержал, побежал. Остался один, и он пятился, огрызаясь из пушек.

А потом я увидел Пантелеева.

Он шёл на оставшийся танк. Не бежал, именно шёл со связкой гранат в руке, а танк пятился на него кормой к броду, лобовой бронёй к старику и бил из пулемёта. Пантелеев не кланялся пулям, просто шёл, как ходят на покос.

Я заорал:

— Отец, ложись, назад!

Но он не услышал или не захотел и дошёл-таки. В тот момент, когда пулемётная очередь сложила его пополам, Пантелеев уже отпускал связку точно под гусеницу. Танк вздыбился, лязгнул, завертелся на месте, его добили бутылками с КС подбежавшие на подмогу бойцы.

Старик упал у самой горящей машины, я добежал до него, перевернул. Живой ещё, но уже уходящий, вся грудь в крови, глаза мутнели.

— Отец! Пантелеев! Санитара! — я зажимал ему рану ладонью, дурак, будто это могло помочь.

Он посмотрел на меня, узнал. Губы шевельнулись. Я нагнулся к самому его рту.

— Мальцов… доглядай… — выдохнул он. — Ванька… Петька… Доглядай, командир.

И всё. Прокуренные усы, спокойное лицо, звериная выучка выживать — всё разом вытекло в сухую землю.

Я стоял на коленях над стариком, а вокруг догорал бой. Восемь немецких танков чадили на скате чёрными кострами, девятый уполз за реку. Пехоту, оставшуюся без брони, добивали и гнали к броду, мы удержали высотку второй раз.

Ко мне подошёл Ванька, тот самый, кого Пантелеев велел доглядывать. Мальчишка смотрел на мёртвого старика, и лицо его преображалось на глазах, становилось страшным, взрослым, сухим. Не плакал, плакать он за эти три дня уже разучился.

— Товарищ лейтенант, — сказал он тихо. — Он же меня третьего дня дышать учил под бомбами. «Раз-два вдохнул, три-четыре выдохнул», а теперь вот…

— Знаю, — сказал я. — Запомни его, Ванька, и живи. Он за то и помер, чтоб ты жил, не подведи старика.

Ванька кивнул, отошёл, сел на бруствер, положил винтовку на колени и молча уставился на догорающие танки остекленелым взглядом. Утром был мальчишка, к полудню стал кто-то другой.

Дорохов считал потери. Подошёл, снял пилотку, что делал редко.

— Семеро, командир, — сказал он глухо. — Убитых семеро. Пантелеев, Сошников с финской да пятеро молодых. Раненых за двадцать. Ихних танков пожгли восемь, и всё одна сорокапятка да наши руки. Такого размена, командир, я и не упомню, восемь коробок за семерых, только… — он надел пилотку, — только вот Пантелеева и на двадцать восемь мне менять неохота, хороший был старик.

— Хороший, — сказал я.

Из хутора, хромая и держась за плечо Копылова, выбирался Гнатюк. Живой, контуженный, с рассечённой бровью, оглохший, но живой. Он подошёл, покачиваясь, и первое, что спросил, перекрикивая собственную глухоту, не про себя:

— Мишка, наводчик, живой?

— Живой твой Мишка, — сказал Копылов. — В хуторе, ногу ему посекло, жить будет. Ты, Гнатюк, сам-то как? Тебя ж накатником придавило.

— Плевать на меня, — Гнатюк мотнул головой, и его повело. — Пушка цела? Пушку не разбило?

— Цела твоя пушка, — сказал я. — Что накатник погнуло, то ерунда, починим. Гнатюк, ты сегодня две коробки положил, два танка из одной сорокапятки! Ты понимаешь, что ты сделал?

Артиллерист посмотрел на меня мутными от контузии глазами, и вдруг его некрасивое кислое лицо сморщилось не от боли, а от чего-то другого.

— Так их же… девять было, товарищ лейтенант, — сказал он тихо. — Я думал, сомнут, думал, конец нам, а оно вон как, восемь на скате горят, — он сглотнул. — Это ж мы их! Мы!

— Мы, — сказал я. — Иди к медикам, пусть тебя перевяжут, заодно и Мишку своего проведай.

Его увели. Подошёл Черных, неслышно, как всегда, и молча встал рядом, глядя на мёртвого Пантелеева. Долго стоял, потом снял каску.

— Хороший стрелок был, — сказал сибиряк. — Он мне вчерась табаку дал, когда у меня вышел. Дал и ушёл, я и спасибо сказать не успел, — Черных надел каску. — Я за него троих сегодня лишку взял. Пущай.

Рота собирала своих. Семерых убитых отнесли к хутору, положили рядком под плетнём, накрыли шинелями. Раненых грузили на телеги для отправки в санчасть, кто-то уже долбил ломом каменистую землю под могилу. Живые ходили тихие, чёрные, оглушённые, но это была не та тишина, что вчера перед боем. Вчера боялись, сегодня хоронили и держались, разница огромная.

Я хотел поддержать бойцов, сказать пару слов про то, что мы победили, что восемь танков — это невозможный, немыслимый счёт, что рота стала ротой, но не успел.

От блиндажа комполка бежал связной, молодой, запыхавшийся, с выпученными глазами. Ещё издали он кричал, и по тому, ЧТО он кричал, у меня всё оборвалось внутри. Этого я тоже ждал, знал из своей ненужной памяти, что так случится, но надеялся, не сегодня.

— Товарищ лейтенант! Приказ! Полку немедленно отходить за Дон! Немец прорвался севернее, обходит! Мы в мешке!