Воспоминания моего дедушки Павлова Сергея Сергеевича

Повседневная жизнь и первые охоты в Берлине

В 1947 г. я был принят в члены ВЛКСМ (Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи). Как я уже писал, в восьмом классе практически все ученики были приняты в пионеры. В третьем — восьмом классах меня избирали вожатым и старостой класса, я был редактором стенгазеты, что, кстати, мне очень помогло в военном училище. В первые две четверти восьмого класса я был пионервожатым, и единственный в классе ходил в школу в пионерском галстуке. Большинство моих одноклассников в третьей четверти восьмого класса вступили в комсомол. Мы же с Уником во втором полугодии стали учиться в девятом классе, сдавали экзамены за восьмой класс и догоняли за девятый. Ученики нового класса к этому времени уже были комсомольцами. Тем более мы об этом не думали, когда мы учились в консультационном пункте по программе десятого класса. В военном училище о вступлении в комсомол также не стоял, было не до того. В Берлине у меня было двойственное положение: числился я в группе переводчиков, где комсомольской организации не было, так как там служили либо члены партии, либо беспартийные, а работал в экономическом блоке, где была комсомольская организация в составе трех человек: Любы Модель и двух машинисток Экономического управления Маши и Фисы. Вопрос о том, как мне вступить в комсомол, т.е. какая комсомольская организация может меня принять, решался в Политуправлении. Наконец, согласование было завершено. Рекомендацию, как член партии, дал мне Николай Семенович. На собрании комсомольской организации, девочки-комсомолки приняли меня, а затем комсомольская организация СВАГ утвердила это решение. Занятнее всего то, что на следующем собрании, которое было отчетно-выборным, машинистки вместо Любы выбрали меня, а уж как я оправдывал это высокое доверие — не помню.

Альберт часто встречался с сотрудниками Экономического управления, в том числе с советской делегацией Экономического Директората. Он познакомился с переводчиком английского языка Директората Володей Тальми, направленного в СВАГ с четвертого курса ВИИЯ, и хотя он института не закончил, но английский язык он знал в совершенстве (я редко говорю, что кто-то знает иностранный язык в совершенстве), причем у него был ярковыраженный американский акцент. На фронте он был ранен и был награжден орденом Красной Звезды. Думаю, что Володя в школьные годы жил и учился в США. Так как Володя приехал в Берлин намного позднее, чем основная масса сотрудников, его поселили в отдаленном районе городка, да еще в многонаселенной квартире. Узнав об этом, Альберт предложил ему переехать в его квартиру. Володя, как и я ранее, с удовольствием принял это предложение, и мы стали жить втроем. Володя очень много курил и поэтому занял вторую комнату.

В апреле из Лейпцига в Берлин вернулась Ляля Торочешникова, которая присоединилась к походам в кинотеатры, которые мы совершали с Николаем Семеновичем до ее приезда из Москвы. Ляля в школе или в институте изучала немецкий язык и кое-что еще помнила. Поэтому я продолжал переводить, если это можно было назвать переводом, Николаю Семеновичу. Иногда к нам присоединялись и Люба с Альбертом, а также подруга Любы Эмма, которая работала в одном из управлений экономического сектора. Несколько раз мы ходили в оперный театр, а также в театры оперетты, именно «театры», так как в Берлине было открыто два театра оперетты, один в советском секторе, второй — в английском. Особенно нам понравилась «Марица» Кальмана, и мы ходили на нее два или три раза.

Знакомый Николая Семеновича, Колодяжный, был, как и Торочешников кандидатом наук и в СВАГе занимал приличную должность, и как следствие получил трехкомнатную квартиру и закрепленную машину с водителем. Это был высокий красивый мужчина лет под сорок. Жена его Светлана была лет на десять-двенадцать моложе его. Это была высокая полная женщина, вышедшая замуж за Колодяжного незадолго до выезда в Берлин. Вспомнил я об этой паре в конце семидесятых годов, когда мне на работу позвонил Колодяжный и попросил о встрече. Конечно, я тут же согласился. Когда же ко мне в кабинет вошел пожилой мужчина примерно моего роста, я с трудом в нем узнал высокого спортивного вида мужчину, каким мне запомнился молодой Колодяжный.

Оказалось, что сразу же после возвращения в Москву Светлана с ним развелась, он женился во второй раз, у него родился сын, который окончил летное училище гражданской авиации и работал в это время командирам самолета АН-2 где-то на севере. Колодяжный привез с собой сына и спросил меня смогу ли я помочь ему переучиться на более тяжелый самолет и перевестись в один из центральных районов Европейской части Союза. Мы с удовольствием вспомнили годы, проведенные в Берлине, выпили по рюмке. Я неплохо знал начальника Летного Управления министерства Владимира Яковлевича Потемкина, отличного охотника и просто отличного товарища, с которым незадолго до этого летал на гусиную охоту в Казахстан, попросил его принять Колодяжного о сыном и посмотреть как можно ему помочь. Думаю, что Володя сделал, что мог, но честно скажу, закрутившись, я забыл спросить, смог ли он как-то помочь сыну Колодяжного.

Так вот, о Колодяжном в Берлине. Он увлекался греблей, даже имел достижения в этом виде спорта. В Берлине он нашел спортивную базу в районе Копеник в нескольких трамвайных остановках от Карлсхорста, где можно было взять напрокат спортивную лодку. Он стал ездить на эту базу после работы, приучил грести и Светлану, затем предложил составить им компанию по воскресеньям Торочешниковым, которым гребля также понравилась, они предложили и мне к ним присоединиться. Я с удовольствием стал с ними ездить. Они брали двухместные академические лодки, а я одиночку. Мы ездили по системе озер Ванзее. В то время немцев, занимающихся греблей, было немного, мы уплывали довольно далеко, останавливались в малолюдных местах, обедали взятыми с собой салатами и бутербродами, когда позволяла погода, купались. Нам всем эти спортивные экскурсии очень нравились, и мы редко их пропускали.

В СВАГе была организована продажа некоторых промышленных товаров, производимых в Германской Демократической Республике, но не поступающих в торговлю. Самым большим спросом пользовались аккордеоны, на приобретение которых велась запись. Покупали их для продажи в Союзе, о чем даже не скрывали. Продавались там и охотничьи ружья. В детстве мне папа подарил духовое ружье, и мы с ним несколько раз выезжали за город, где я пытался попасть в какую-нибудь птицу, но, слава Богу, ни в одну так и не попал. Узнав о возможности купить настоящее ружье, я тут же пошел в специальный магазин, где продавались эти товары, и, так как претендентов на ружья было мало, я сразу же купил ружье марки «Зауэр-три кольца», как мне было сказано: одна из лучших охотничьих марок в мире. Одновременно я приобрел чехол для ружья, патронташ и несколько пачек патронов разного калибра. Кроме того, купил и несколько предметов охотничьей экипировки, в частности, резиновые сапоги.

Вскоре после покупки охотничьего ружья я вступил в военно-охотничье общество. Оказалось, что в группе экономических управлений имеется коллектив этого общества, который не только собирает взносы, но и организует выезды на охоту. Я заинтересовался, и в конце августа мне предложили поехать на утиную охоту. Конечно, я с удовольствием согласился. Так, я поехал на первую в своей жизни настоящую охоту. Никого из поехавших сотрудников я не знал. Мы двинулись на север, и через два-три часа приехали к прудам, в котором немецкое хозяйство разводило карпов. Пруды были неглубокими, заросшими камышом и травой, представлявшими прекрасную кормовую базу для уток. Между прудами были настелены доски и сделаны мостки, и вскоре после приезда на место, расчехлив ружья и надев сапоги, мы пошли на огороженную забором территорию прудов. Темнело, и утки начали прилетать на пруды на ночевку. Однако территория, на которой находились пруды, была довольно большой, и утки летели, конечно, не над нами и не близко к нам, а очень далеко от нас, а, когда стало темнеть, мы только слышали свист крыльев. Несколько охотников вскинули ружья и начали стрелять, однако шлепков о воду от падающих уток слышно не было. Скоро стало совсем темно, и мы отправились в автобус, поужинали каждый своими запасами и устроились на сидениях для сна. Рано утром все опять пошли к прудам и разбрелись по пешеходным дорожкам. Я тоже пошел вместе со всеми, но вскоре оказался один недалеко от входа. Кое-где начали стрелять, но по кому или по чему, я не видел.

Вдруг я увидел, что в одно место, заросшее камышом, стали прилетать утки и, видимо, там садились, так как обратно они не взлетали, Я пошел по доскам поближе к этому месту, спустился в воду и пошел в сторону возможной посадки уток. Уже через несколько минут я набрал воду в сапоги, так как купил низкие, а не болотные сапоги, а глубина прудов доходила до колен. Но стояла теплая погода, и я продолжал идти в намеченном направлении. Вскоре я увидел, что в камышах образовалось довольно большое открытое пространство, где действительно плавало довольно много уток, которые держались практически в центре этого свободного от камыша пространстве. Одновременно я увидел троих моих коллег, которые стояли в камыше с другой стороны этого утиного царства. Почти сразу же раздалось несколько выстрелов; было видно, что дробь до уток не долетала, но появилось неприятное чувство: стреляют-то в моем направлении, и я развернулся и пошел обратно.

Забравшись на доски, я снял сапоги, вылил из них воду и попытался подсушиться. В это время мне показалось, что в одном месте у изгороди довольно часто пролетают утки. Я вышел за пределы хозяйства, посидел полчаса в автобусе, съев пару бутербродов. Потом пошел к замеченному месту, где, как мне показалось часто пролетают утки. Я остановился в шагах тридцати от изгороди и посмотрел, естественно, вверх. Вдруг мое внимание привлекло нечто, весьма быстро двигавшееся вдоль изгороди в моем направлении. Я начал всматриваться и в какой-то момент понял, что это заяц, хотя кроме, как на картинках и фотографиях, я зайцев не видел. Но серый цвет и длинные уши не оставляли сомнений. Ружье у меня было заряжено, но как целиться в бегущего зайца я себе плохо представлял. Все же, когда заяц почти поравнялся со мной, я вскинул ружье и выстрелил. Заяц перевернулся через голову и остался лежать. Я подбежал к зайцу и увидел, что попал ему в бок, взял его за уши и пошел к автобусу. Охранник, услышавший близкий выстрел, тот самый охранник, который накануне проверял путевку и пересчитывал нас, так как в путевке было указано число охотников, подбежал ко мне и стал просить меня отдать ему зайца, так как они с женой давно не видели мяса, а за зайца он обещал дать любое количество яблок из своего сада. Но это был мой первый заяц, да еще заяц-русак. Как мог я его обменять на какие-то яблоки! На Родине потом много раз ездил на заячью охоту, и помню всех зайцев, которых я добыл, а также тех, по которым промазал, но этот заяц был первым, да к тому же единственным зайцем-русаком, правда я об этом тогда не мог знать, так как все в дальнейшем добытые мной зайцы были зайцы-беляки.

Вернувшиеся с утиной охоты мои товарищи ничем похвастаться не могли. Два или три из них несли одну-две утки, остальные оставались пустыми. Меня немного пожурили за зайца, так как оказалось, что охота на зайцев еще не была открыта, но, как мне показалось, больше от зависти.

Я, естественно, сказал Николаю Семеновичу и Ляле, что еду на утиную охоту, и мне было сказано, чтобы дичь привез им, а Эрика ее приготовит. Кстати Эрика Лялю вполне устроила, так что выбор Николая Семеновича оказался удачным. Приехав в Карлсхорст, я отнес зайца Торочешниковым, и на следующий день мы втроем были приглашены на зайца, который в исполнении Эрики под руководством Ляли и даже Николая Семеновича, был весьма вкусным.

Первый отпуск в Союзе

Летом 1946 г. было объявлено, что сотрудники СВАГа могут брать очередной отпуск с выездом за счет Администрации на Родину. Люба поехала уже летом, Альберт взял две недели то же летом, повидал свою маму, которую он ранее вывез в Москву из Армении, и теперь она страдала от одиночества в большом и незнакомом городе. Мне отпуск был предоставлен в октябре. Как офицеру мне полагался отпуск в количестве тридцати календарных дней плюс давалось пять суток на проезд до Москвы туда и обратно. Вещей у меня практически не было, и я решил лететь самолетом, которые уже регулярно летали два раза в неделю, правда, пролет самолетом стоил дороже чем поезд, и надо было доплачивать. В очередном письме маме, а писали мы друг другу минимум по два-три письма в неделю, я сообщил, что получил отпуск и дату прилета в Москву. Мама меня попросила привезти немного сухарей, а также крупы и сахара.

Отпуск начался с аэропорта Шёнефелъд и самолета ЛИ-2 (или СИ-47), имевшего 18 посадочных мест, т.е. две металлические скамейки, расположенные по бокам фюзеляжа. Это было мое первое знакомство с самолетом и Аэрофлотом. Лететь, конечно, было очень интересно, погода стояла отличная, облачности не было, и, хотя пассажиры сидели спиной к иллюминаторам, но повернув голову, можно было наблюдать прекрасную панораму земли. Самолет сделал первую посадку в Калининграде, бывшем Кенигсберге. Когда самолет делал круг перед посадкой, был виден почти полностью разрушенный город. Вторую посадку мы сделали в Минске, но никто в этих двух аэропортах не вошел и не вышел, все летели в Москву. Всего мы летели часов семь, но никто не спал, а несколько пассажиров не отрывались от бутылки и бутербродов. Прибыли мы в Москву на Центральный аэродром, который тогда не только действовал, но и был единственным аэропортом столицы. У меня оставались советские рубли, которые я взял с собой при выезде в Берлин. Поэтому я взял такси, скорее, как сейчас говорят — бомбилу, и вскоре уже был дома.

Мама приготовила мне по-настоящему царский подарок, купив две путевки на турбазу в Ялту на 10 дней. На турбазе предоставлялось место для ночлега и трехразовое питание, но было оговорено, что каждый турист обязан был сдать на десять дней продовольственную карточку. Мама взяла с собой свою и карточку бабы Люти. А бабе Люте оставили на это время привезенные с собой сухари и крупу. Баба Лютя за время войны и вынужденной диеты похудела эдак раза в два, но чувствовала себя неплохо. А мама, то же похудевшая, хотя худеть ей было некуда, была бодрой и, приехав в Крым, начала водить меня по всем местам, которые она помнила с детства. Кормили нас, конечно, хуже, чем Лотта в Берлине, но, в общем, достаточно, а мама, не привыкшая к трехразовому, правда, не плохому питанию, даже не могла всего съесть. За десять дней мы пешком обошли все окрестности Ялты. В первую очередь мы посетили Ливадийский дворец, где проходила Ялтинская конференция глав трех держав, музей А.П.Чехова, Алупкинский дворец, Ласточкино гнездо. Больше всего нам нравилось гулять по Царской тропе, которая сохранилась в довольно хорошем состоянии. Несколько раз мы хотели спуститься к морю и пройти по берегу. Я, ведь, вообще в первый раз видел море, правда, подлетая к Калининграду, я видел из иллюминатора краешек Балтийского моря, но Черное море я видел впервые, а мама не была у моря более тридцати лет. Однако пройти вдоль моря можно было только в отдельных местах, а сквозного прохода от Ялты до Алупки и Симеиза не было. Только когда в конце 60-х годов я попал в санаторий «Гурзуф», в 70-е годы в санаторий «Нижняя Ореанда», а в 80-е — в санаторий «Крым», я понял, что почти все побережье занято санаториями и правительственными дачами. Купаться в это время уже было очень холодно, но ноги в море мы все-таки помочили. Гуляли мы по многу часов, здорово уставали, но были очень довольны, во-первых общением друг с другом, а во-вторых, безмятежным отдыхом, когда не надо было ни о чем думать, ни о ком заботиться. Но время пролетело незаметно, и скоро нас отвезли в Симферополь и на следующий день мы были в Москве.

Конечно, я зашел проведать Алешу и Славу, подарил французские духи Антонине Зиноновне. Оба они были заняты учебой, и я понял, что отрывать их от учебы не надо. Поэтому большую часть времени проводил дома. Мне пришла мысль съездить в МИИТ, куда я поступил в сорок втором году, но даже не сдал все экзамены за первый семестр. В Институте я поинтересовался, могу ли я оформиться на заочное отделение. Меня попросили написать заявление, разыскали сохранившиеся у них документы и тут же оформили мое зачисление на тот же первый курс, но заочного отделения. Мне вручили задания по всем предметам и сказали, что будут высылать контрольные работы, а также оформят вызов на сдачу экзаменов в летнюю сессию.

Скоро пришло время собираться в обратный путь. Я пошел в агентство воздушных сообщений, которое в то время было в гостинице «Метрополь». Но билетов на самолеты в Берлин не было на несколько месяцев вперед. Тогда я вспомнил, что Альберт дал мне телефон своего племянника, который работал в Москве в ВАСО, что-то вроде отдела военных перевозок. Его контора размещалась тоже в «Метрополе». Он тут же спросил меня играю ли я в бильярд. Я только слышал об этой игре, но даже ни разу не видел бильярдного стола. Он попросил меня приехать в «Метрополь» и сыграть с ним партию. За час игры надо было заплатить несколько сот рублей, я рассчитался, и он тут же принес мне билет на то число и рейс, на который я хотел. У мамы кончился отпуск, и она меня не провожала. Оказавшись в самолете, я удивился, так пассажиров было даже меньше, чем членов экипажа. И только много лет спустя, работая в Аэрофлоте, я понял, что у многих организаций на каждый рейс есть бронь, которую никто не трогает, но всем желающим купить билет говорят, что все билеты проданы, и самолет улетает полупустым.

Продолжение работы в Берлине

Вернувшись в Берлин, я не нашел никаких изменений. Продолжалась интенсивная работа в Комитете, в которую я тут же окунулся. Я поинтересовался у председателя коллектива охотников, планируются ли выезды на охоту, и меня сразу же записали на две охоты. Так первый раз я оказался на охоте на кабана. Когда мы приехали на место охоты, нас долго инструктировали, как и когда можно стрелять, выдали по несколько патронов, заряженные пулей, и повели в лес. Охота была загонной, охотников расставили по номерам на опушке небольшого участка леса, засаженного небольшими елками, а надо сказать, что все леса в Германии, во всяком случае, те, которые я видел, были искусственными посадками.

Когда все охотники были расставлены, оказалось, что я, как самый молодой по званию, выделен в загонщики. Немец-егерь, который также должен был загонять зверя, показал мне что делать. Я пошел метрах в двадцати от егеря, недалеко от боковой опушки по узкой полосе между молодыми елками. Так как елки еще были молодыми и небольшими, их нижние ветки закрывали и проход и обзор. Егерь шел левее меня и изредка покрикивал, я ему вторил, стараясь продвигаться параллельно ему и на его уровне. В одном месте впереди меня послышался какой-то шум и треск от сломанных веток. Через несколько шагов я увидел вытоптанное место. Как потом выяснилось, эта была лежка кабана, который почуяв и услышав мое приближение, убежал. Почти сразу же впереди раздалось три выстрела. Кабан выскочил из леса как раз в моей полосе. Охотник, который стоял в этом месте выстрелил в кабана почти в упор, но промазал. Кабан проскочил мимо него, и, стоявший недалеко от него председатель нашего коллектива, выстрелил в кабана дуплетом и вторым выстрелом уложил его наповал. Меня поблагодарили за правильные действия в загоне.

Как в последующем я не раз наблюдал, в конце таких охот с кабана, а это был неплохой экземпляр килограмм ста весом и с хорошими клыками, сначала сняли шкуру, потом разделали тушу, разделили на шесть частей и разыграли между нами. Часть печени и сердца нарезали на небольшие кусочки и зажарили на принесенных егерем сковородах на разведенном им же костре, для чего мы набрали сухостой. Остальная часть внутренностей кабана была отдана егерю. А доставшееся каждому из нас кабанье мясо уложили в привезенные специальные мешки. Охотнику, застрелившему кабана, досталась его голова с клыками. Оказалось, что почти все взяли с собой «на всякий случай», как они говорили, по бутылке водки. Поэтому вскоре, когда печенка была готова, мы дружно выпили по рюмке и не по одной…

Как и зайца, мясо кабана, я отвез Торочешниковым, а в понедельник наша троица и Колодяжные были приглашены в гости. Кабан всем очень понравился, правда, водку Николай Семенович не жаловал и заменял ее вином, что несколько повлияло на вкус кабанятины. Мы также получили большой кусок кабана, который уже был готов для жарки, и в течение нескольких дней Альберт, Володя и я доедали кабана, первого, в охоте на которого я участвовал, но далеко не последнего.

В нашем Комитете началась подготовка ко второму раунду инспекторских поездок для проверки хода ликвидации военных заводов. Основой для проведения этих инспекций, конечно, являлась схема, разработанная Комитетом перед проведением первых инспекционных поездок и в общем оправдавшей себя. Однако за прошедший год позиции советской и западных делегаций в Контрольном Совете еще больше разошлись, и надо было как-то их сблизить хотя бы по нашим вопросам. Поправки, добавления, толкования к уже выработанной схеме лились из уст западных делегаций, как из рога изобилия, однако когда начиналось их обсуждение, то оказывалось, что никакого улучшения они не приносили. Таким образом, многочасовые дискуссии на заседаниях Комитета ничего не дали, и все осталось, как было. Вторые инспекционные поездки были назначены на начало января и готовились в том же порядке и последовательности, как это делалось год назад. Замараев опять возглавил инспекционную группу в советской зоне. Альберт, Николай Семенович и Люба были включены в эту группу. Меня снова включили в нашу делегацию, выезжающую во французскую зону.