Воспоминания моего дедушки Павлова Сергея Сергеевича

Создание рабочей группы «Бюро военных заводов». Вадим Минаев

С термином «ликвидация» был связан еще один вопрос. Комитет имел наименование «Комитет по ликвидации военного потенциала», а в последнее время в основном занимался результатами ликвидации военных заводов, т.е. более широкое понятие в названии и полномочиях Комитета стало подменяться более узким. Повестка дня Комитета была перегружена вопросами, связанными с военными заводами. Тут была и сверка станков военных заводов и производимая ими в гитлеровской Германии военная продукция, а остальные вопросы, связанные с ликвидацией военного потенциала Германии в более широком смысле слова оставались вне внимания Комитета. В связи с этим наша делегация предложила создать в рамках Комитета специальную рабочую группу. Все делегации поддержали это предложение и договорились назвать эту группу «Бюро военных заводов» (по-французски: «Bureau des usines de guerre»).

Через несколько дней после моего возвращения из инспекционной поездки в нашу комнату вошел высокий худощавый старший лейтенант и представился Вадимом Арсеньевичем Минаевым. Я подробно останавливаюсь на фигуре Вадима, так как он и его семья оказались единственными, с кем мы дружили еще долго после возвращения в Москву. Вадим Минаев успел до войны закончить два курса факультета английского языка, воевал под Сталинградом, был командиром артиллерийской батареи, после войны стал почетным гражданином города Котельничи, при обороне которого он получил ранение и был награжден орденом Красного Знамени. Как и меня, Вадима направили в апреле 1945 г. на курсы в ВИИЯ. Он попал на четырехмесячные курсы вместе со своей женой Евгенией Николаевной Кожевниковой. Далее их направляли в Берлин в СВАГ. Но им, как и мне, не дали точного адреса, и, если я случайно попал куда надо, то Вадим с Женей пришли в Военную Комендатуру Берлина, где переводчиков не хватало, и, хотя их личные дела в Комендатуру не поступили, они были назначены на должности переводчиков в этой организации, где они и работали полтора года. Только после длительной переписки с ВИИЯ Вадим выяснил, что их личные дела пришли в СВАГ и попросил перевести его в Карлсхорст.

Женин папа, карьерный военный, полковник, преподаватель Военно-политической Академии им. В. И. Ленина, еще до войны потерял жену, а мама Вадима Мария Алексеевна Минаева, потеряла мужа. И вот на свадьбе Жени и Вадима они встретились и поженились, образовав такой довольно редко встречающийся квартет. Вскоре после приезда в Берлин у Жени родился сын Коля, названный, естественно, в честь деда, а уже через год или два в Карлс-хорсте родился сын Алеша, названный в честь прадеда.

Вадим был принят на работу в Управление по разоружению на пустовавшую должность переводчика, ведь я был прикомандирован к Управлению, а числился в группе переводчиков штаба СВАГа. Появился Вадим в Управлении очень удачно: его тут же назначили советским представителем в Бюро военных заводов. К этому времени городок Карлохорст значительно расширился: к городку была присоединена еще часть района, находящаяся по другую сторону трамвайного пути, который проходил вдоль его территории.. Таким образом, трамвай теперь ходил как бы внутри городка. Минаевым выделили трехкомнатную квартиру в этом новом районе, куда мы тут же были приглашены, где и познакомились с Женей.

В конце января я еще раз, в третий и последний раз, съездил на охоту в Германии. Почему-то никто из заядлых охотников не захотел ехать на охоту на косулю; видимо, поэтому предложили поехать мне. Нас поехало всего трое. На этот раз охота была не загонная, а ходовая, т.е. мы все время шли шеренгой на удалении метров сто друг от друга, на этот раз по крупному сосновому лесу. Ружья были заряжены картечью. Мы шли, ориентируясъ по егерю, который шел крайним слева, я был на правом фланге. Так мы прошли часа три, никто ниоткуда не выбегал. Уже чувствовалась усталость, когда кто-то из моих коллег что-то прокричал, и я увидел бегущее животное раза в три-четыре крупнее зайца. Имея уже опыт стрельбы по зайцу, я поднял ружье и, когда животное оказалось шагах в сорока от меня, спустил курок. Косуля, а это была косуля, подпрыгнула и упала. Остальные охотники и егерь подбежали ко мне на выстрел, поздравляя меня с удачей. Правда, оказалось, что у подстреленной мной косули одна из передних ног была короче другой, но ей это не мешало быстро бежать. Егерь предложил отнести трофей в машину, перекусить и продолжить в другом месте. Машина оказалась недалеко от нас, а косуля весила не более двадцати килограмм. Съев часть бутербродов, естественно поделившись с егерем, продолжали охоту. Новый участок леса оказался более богатым на живность. Один из охотников видел семейство кабанов, но нас предупредили, что на кабанов охота уже закрыта, и он удержался от выстрела. Однако вскоре оба охотника получили возможность продемонстрировать свое стрелковое умение: между ними выскочило сразу несколько косуль, они оба стреляли и оба попали, но один лишь ранил животное, и нам пришлось где-то около часа преследовать раненую косулю. Но все же ранивший косулю охотник на этот раз выстрелил лучше. Таким образом, все мы уехали со своей добычей. Потом я узнал, что многие охотники, отказавшиеся от этой охоты, сожалели, что не приняли в ней участие потому, что крайне редко на охоте на зверя все охотники добиваются успеха.

Не помню почему, но больше на охоту в Германии я не ездил. Что же касается охоты именно на косулю, то я еще раз попал на такую охоту, на этот раз, правда, загонную, ровно через тридцать лет. Мы поехали на охоту в Тульскую область с Юрием Павловичем Русиновым, заместителем начальника Главохоты России и тремя его приятелями. Вначале на номера вышли кабаны, один из которых вышел на Руоинова. На второй день мы поехали на другое место, стали на номера, и на нас загонщик с собакой выгнали стадо косуль. Двух косуль взяли знакомые Юрия Павловича, а одна побежала мимо меня, я выстрелил, и она упала шагах в сорока от меня, и долго лежала, пока не подошли другие охотники, но, когда один из них хотел подойти к ней поближе, она вскочила и побежала. Мы видели, где она решила спрятаться, и мои товарищи вдвоем пошли с двух сторон в этот участок леса и вскоре добили бедное животное. Таким образом, у меня две добытые косули за охотничью карьеру.

Экзаменационная сессия в МИИТе. Смена руководителя делегации в КЛВП

По вечерам я старался подготовиться к экзаменам за первый курс, надеясь, что придет вызов на летнюю сессию, и я поеду в Москву. Хуже всего мне давалось дифференциальное исчисление. Я купил учебник по этой дисциплине на немецком языке (купить в Москве учебник на русском языке я не догадался) но, конечно, сколько не вчитывался с использованием немецко-русского словаря, все равно лучше не понимал. Тогда я нашел немца, преподавателя в местном ВУЗе, и договорился с ним о занятиях. К тому времени я уже неплохо понимал немцев, но преподавателя, пытавшегося вложить в меня свои знания, я просто не воспринимал. Все мои друзья были гуманитариями, и помочь мне не могли. Я до сих пор не могу понять, как могло получиться, что в школе задачи по геометрии с применением тригонометрии я решал без проблем, никаких трудностей у меня не было с алгеброй, а начертательная геометрия и дифференциальное исчисление ну никак не усваивались. И я решил, если придет вызов из института, поеду, а экзамены сдам, как получится.

Вызов пришел, меня вызвали в Управление кадров и оформили отпуск на экзаменационную сессию в Москву сроком на три недели плюс трое суток на проезд до Москвы. Я снова поехал в аэропорт, доплатил разницу за самолет, но на этот раз забронировал место и на обратный рейс. Снова я взял с собой немного продовольствия, а также несколько посылок от Ляли и Вадима. При передаче посылок я познакомился с их родными. Дома у Ляли меня встретила ее мама, Ирина Ивановна, очень приятная полная женщина лет сорока пяти — пятидесяти. К сожалению, вскоре после возвращения Торочешниковых в Москву, Ирина Ивановна умерла от рака. Дома у Вадима я познакомился с Марией Алексеевной и Николаем Петровичем, и потом в течение многих лет приходил в их дом с глубоким уважением и почтением. Мама и баба Лютя выглядели немного лучше, чем предыдущей осенью; видимо, сказалось улучшение в Москве с продовольственным снабжением, карточки были отменены, в магазинах можно было купить не все, но основные продукты питания уже были доступны.

В Институте шла экзаменационная сессия очников, а параллельно и нас, заочников. Нам дали расписание зачетов и экзаменов. Я пошел сдавать те же экзамены, что и в 1942 г. только за весь первый курс, а не за первый семестр: основы марксизма-ленинизма, химия и иностранный язык. Эти экзамены я сдал без проблем, получив в зачетную книжку «отлично», Попробовал я сдать экзамен по высшей математике, но потерпел полное фиаско. Я был готов к этому и поэтому не расстроился, но больше попыток сдать еще и другие экзамены не предпринимал. Освободив себя от институтских забот, я с удовольствием провел дома оставшуюся неделю.

Вернувшись в Берлин, я нашел значительные изменения на работе. Замараева отозвали в Москву и назначили на какую-то большую должность. На его место назначили некого Сергея Сергеевича. Это был мужчина лет сорока — сорока пяти, маленького роста, но с огромным самомнением. Уже тогда я все больше и больше убеждался, что люди небольшого роста, большие карьеристы и готовы на всё ради достижения своей цели. Как известно, у каждого правила есть исключения. Таким исключением я считаю только Алешу Зака, да и он, не знаю каким способом, но все же думаю благодаря уму и природному таланту, стал директором большого завода. Наш же Сергей Сергеевич вскоре после того, как он сел в кресло начальника Управления и разобравшийся в делах, решил, что представлять Советский Союз в органе Контрольного Совета должен только начальник Управления и никто иной. Сказано — сделано. И, как раз, когда я вернулся в Берлин, на заседания Комитета стал ездить он. Николая Семеновича он сделал своим заместителем по работе в Контрольном Совете, а затем и вовсе поручил ему другой участок работы. Вскоре новый начальник нашел другую работу в соседнем управлении и Любе, заменив ее девушкой лет тридцати, неплохо знавшую английский язык и не отходившую теперь от Сергея Сергеевича ни на шаг.

Альберт, заведший роман с переводчицей немецкого языка Управления репараций, стал намекать нам с Володей Тальми, что мы начали ему мешать. Володя, который был ближе к начальству, в частности к начальнику Экономического Управления, взял на себя поиск квартиры и вскоре получил таковую. Конечно, это не была уж очень хорошая квартира, но мы решили туда переехать. Двухкомнатная квартира была расположена как бы на задворках городка, но в то же время близко от его центра. Она размещалась в полуподвале четырехэтажного дома, была сухой и со всеми удобствами. Володя, как хозяин, занял спальню с кроватью, а мне досталась большая комната с продавленным диваном, на котором я с удовольствием расположился. Лотта пришла на работу к нам с Володей и продолжала убираться и готовить. С Алъбертом у меня остались хорошие отношения, тем более что надо было еще больше сплотиться в работе, чтобы не допустить ухудшения наших позиций в Комитете, а угроза такого ухудшения становилось все более реальной из-за Бонапартийских замашек нового начальника, который часто шел напролом и отнюдь не был дипломатом.

Торочешниковы продолжали приглашать на прогулки по Ванзее, мы все уже неплохо гребли на академических лодках, и с удовольствием ходили на веслах все дальше и дальше. Николай Семенович сначала переживал свое отстранение, а затем увлекся новой работой и только иногда расспрашивал о работе Комитета и давал советы, как по его мнению, следовало вести себя с новым начальником.

В середине 1947 г. всеми управлениями было получено указание штаба СВАГ представить к правительственным наградам наиболее отличившихся сотрудников. С каким событием это было связано или к чему это было приурочено, не помню. Альберт, который обо всех новостях узнавал первым, сказал мне, что Замараев, он еще работал, представил к ордену «Трудового Красного знамени» Николая Семеновича, Альберта — к ордену «Знак Почета», а меня к медали то ли «За трудовое отличие», то ли «За трудовую доблесть». В дальнейшем оказалось, что Президиум Верховного Совета сократил число представленных к наградам. В результате оказалось, что Николай Семенович был награжден орденом «Знак Почета», Альберт медалью «За трудовое отличие», а я в список не попал.

В 1947 г. французская делегация пополнилась переводчицей русского языка. Она представилась княгиней (или княжной) Чавчавадзе, хорошо говорила по-русски, но с ярко выраженным грузинским акцентом. Вскоре после ее появления Альберт сказал нам с Любой, что по его мнению эта княжна принадлежит или работает на спецслужбы. Мы не стали уточнять, как он это определил, но приняли к сведению. А вспомнил я о ее существовании в октябре 1964 г. в Париже. В этот октябрьский день было опубликовано сообщение о снятии Н.С.Хрущева. В это время в Париже находилась группа советских писателей, приехавших во Францию по линии «Интуриста». В те годы в капиталистические страны советские граждане могли выезжать только по линии «Интуриста», ВЦСПС или «Спутник». «Интурист» формировал группы по интересам или специальностям. В честь приезда этой группы представитель «Интуриста» во Франции Людмила Коновалова организовала прием, на который были приглашены сотрудники посольства и торгпредства, а также были и мы с Эллой, работавшей в то время в представительстве «Интуриста». Делегация писателей была весьма представительной: возглавлял ее Сурков, в составе делегации был Константин Симонов. Во время приема прошел слух, что сняли Хрущева, и вскоре все сотрудники посольства уехали с приема. На этом приеме я лицом к лицу столкнулся со здорово располневшей и постаревшей княжной Чавчавадзе. Мы узнали друга, обменялись приветствиями и, что мне сразу не понравилось, первым вопросом, который она мне задала, был в каком я теперь воинском звании.

В конце сентября мне был предоставлен очередной отпуск, и я вновь поехал в аэропорт Шёнефельд и взял билеты в обоих направлениях. На этот раз мама взяла путевки в Сочи, то же туристические. Путевки предусматривали пребывание по трое суток в Хосте и Адлере и пять суток в Сочи. Если до революции в Крыму мама успела побывать, то на Кавказ она приехала, как и я, в первый раз. Море было еще довольно теплое, и я, конечно, искупался, и не раз. Мы с мамой, как и в Крыму, каждый день много гуляли, ориентируясь по карте. В Сочи мы сходили в дендрарий, посмотрели на Мацесту, совершили пеший поход на Большой Афон. Но дороге на Афон я заметил лежащую на асфальте мертвую змею, но мои попытки заговорить маму, чтобы ее она не заметила, не увенчались успехом, и мамино настроение здорово ухудшилось, правда не надолго. В этот раз карточки в стране были отменены, и бабы Лютина карточка не понадобилась.

В Берлине всё оставалось без изменений, если не считать резкого ухудшения отношений между Советским Союзом и Западом. Дело шло к прекращению деятельности Контрольного Совета. Экономический Директорат, как и все остальные директораты, продолжал проводить заседания, но никаких решений не принималось. Единственным светлым пятном на этом фоне был наш Комитет, на котором в очередной, третий, раз было согласовано направление инспекционных групп во все зоны оккупации. Новый начальник не мог остаться в стороне, но в отличие от Замараева, не возглавил группу инспекторов в Советской зоне, а назначил себя главой нашей делегации по американской зоне, показав этим поступком всем нам, да, думаю, и иностранцам, свое отношение к порученной работе.

В конце декабря мне было присвоено очередное звание «старший лейтенант». В отличие от предыдущих поездок в составе инспекционных групп, в этот раз я поехал в гражданском. Я был очень удивлен, когда при встрече иностранцы стали меня поздравлять с присвоением очередного звания, хотя у нас знали об этом всего два-три человека.

В декабре произошло еще одно событие. Как-то нас пригласил на свой день рождения секретарь партийной организации очень приятный мужчина лет сорока. Николай Семенович не любил такие мероприятия, а мы с Альбертом приглашение приняли и засиделись часов до двух ночи. На следующее утро ко мне пришли из Экономического Управления и стали меня спрашивать, где Володя Тальми, так как он не пришел на работу. Когда в ту ночь я пришел домой, дверь в его комнату, как обычно, была закрыта, утром на завтрак он не вышел, но ни приходящая рано Лотта, ни я этому не удивились, так как это был не первый случай. В общем, никто ничего не понял, но Володя испарился, и больше его никто не видел, и вещей у него не осталось. Одному мне платить Лотте зарплату, да и еще кормить, мне было не под силу и мы с ней расстались.

С Володей Тальми у меня связано еще одно воспоминание. Весной или летом 1947 г. в Берлин приехала знакомая Володи, как я понял его невеста. Я видел ее один раз, высокая красивая девушка в форме младшего лейтенанта приехала на стажировку, как слушатель ВИИЯ. Ее поселили в гостинице при Штабе СВАГ, куда можно было попасть только по специальным пропускам. Володя сказал, что она дочь начальника Военторга. Я тогда удивился, что такое внимание уделяют дочери какого-то чиновника. Однако позднее, когда в конце семидесятых годов познакомился с действовавшим тогда начальником Военторга Ефимом Ильичем Гольдбергом, я понял, что эта должность совсем не такая простая, а очень котируется среди военных, да и не только военных…

Для поездки инспекционной группы по американской зоне хозяева выделили специальный поезд из трех вагонов. В первом вагоне ехали главы делегаций и приглянувшаяся нашему начальнику переводчица английского языка. Во втором — рядовые члены остальных делегаций, в том числе подполковник Волков и я. Еще один вагон был вагоном-рестораном, где мы питались во время поездки. Сергей Сергеевич ездил на инспектируемые заводы, как правило, только с переводчицей, а нас с Волковым оставлял в поезде. Я реагировал на это спокойно, а Волков сначала молча, а затем открыто возмущался. Побывали мы в нескольких городах американской зоны, но кроме железнодорожных вокзалов, в частности, в Нюренберге ничего не видели.

По возвращению инспекторских групп была сделана попытка согласовать текст доклада Комитета Контрольному Совету, но ни по одному вопросу единой редакции достичь не удалось. Сославшись на то, что работа в нашем Комитете практически сошла на нет, Сергей Сергеевич поставил перед Управлением Кадров СВАГ вопрос о прекращении моего прикомандирования к возглавляемому им Управлению. В группе переводчиков также активной работы не было, и меня перевели в Военное управление, отдел Военно-Морского Флота, при этом, не спросив меня, на должность переводчика вместо старшего переводчика с окладом 1100 рублей, т.е. с ежемесячной потерей в100 рублей. В Директорате Военно-Морского Флота еще поддерживалась видимость работы: Директорат еженедельно собирался на заседания, которые продолжались максимум, пять минут: взаимные приветствия и назначение даты следующего заседания. На заседания ездили вчетвером: капитан первого ранга Каменский, капитан второго ранга Юрин и два переводчика. После активной работы в КЛВП вялотекущая деятельность этого Директората навевала уныние и тоску. Скрашивал прерывание в этом Управлении Юрин — обаятельный, живой и остроумный подводник, лет тридцати с небольшим, большой оптимист. Кстати, последующие годы подтвердили мое впечатление. Через двадцать пять лет, в начале семидесятых, я встретил Юрина в пансионате «Подмосковье», где он проводил какой-то симпозиум с иностранцами. Он был уже вице-адмиралом и занимал высокий пост заместителя начальника Главного Инженерного Управления ГКЭС.

Эрика продолжала работать у Торочешниковых. Как-то Николай Семенович попросил меня съездить к ней домой на ее день рождения. Она жила в английском секторе Берлина, а в то время посещение Западного Берлина было категорически запрещено, но никаких пропускных пунктов не было, и метро, и другой транспорт ходили между секторами безо всяких проверок. Это был, конечно, определенный риск, но мы отважились и благополучно съездили в гости к Эрике, выпили по рюмке шнапса или ликера и вручили подарок. Николай Семенович был очень доволен, так как, как я потом понял, он хотел показать Эрике и ее гостям, что никакого запрета советским гражданам посещать западные сектора нет и быть не может. Однако об этой поездке он никому не рассказывал и мне не советовал.

Письмо И. В. Сталину. Отъезд в Москву

Убедившись, что работа переводчиков все меньше и меньше востребована, я написал рапорт руководству СВАГ с просьбой откомандировать меня в Москву с тем, чтобы получить очное высшее образование. Вскоре из Управления Кадров я получил отказ без объяснения причин. Я написал повторный рапорт и вновь получил отказ. Тогда я написал письмо товарищу И. В. Сталину с просьбой предоставить мне возможность получить высшее образование гражданское или военное. Уже недели через две мне написала мама, что ее пригласили в военный отдел ЦК, куда мама, правда, не отважилась пойти, а попросила пойти свою подругу, секретаря партийной организации издательства Елену Михайловну, которую очень приветливо приняли и сказали, что просьба будет удовлетворена. Прошло три месяца, но никаких признаков выполнения этого обещания не наблюдалось, и я написал второе письмо в тот же адрес. На этот раз колесо завертелось довольно быстро: я был срочно отозван из командировки в Хельмштадт, мне быстро оформили все необходимые документы и аттестаты и, получив направление в Главное Управление Кадров Министерства Обороны, сел на этот раз в поезд и поехал в Москву.

В 1948 г. Советским Союзом была организована блокада Западного Берлина: ни по железной дороге, ни автотранспортом не пропускались грузы из Западной Германии в Западный Берлин. Единственным способом доставки грузов в Западный Берлин была транспортная авиация. Американцы направили в Германию сотни своих транспортных самолетов и бомбардировщиков, из которых был организован воздушный мост, по которому перебрасывались на аэродром Темпельхоф в центре Берлина тысячи тонн продовольствия. Над городом стоял беспрерывный гул от летящих друг за другом тяжелогруженых самолетов. Одновременно был установлен контроль за передвижением авто- и железнодорожного транспорта. Единственным пограничным пунктом для наземного транспорта остался Хельмштадт, городок на трассе Ганновер — Берлин в ста километрах от Берлина. Там были расквартированы части Советской армии и были временно прикомандированы офицеры из СВАГ, в частности офицеры-переводчики английского и французского языка. Так был направлен в Хельмштадт и я, правда оставался я в этом городе недолго, так как сработало мое письмо товарищу И.В.Сталину, и я был откомандирован сначала в Берлин, а затем в Москву. А вот Вадим Минаев попал туда надолго, и даже вынужден был перевезти туда семью. А у меня от этой командировки осталось лишь одно воспоминание. Я должен был встречать ежедневно два поезда: один, проходивший в Берлин в полдень, и второй, шедший из Берлина около часов пяти дня. В этих поездах в основном ехали немцы, а союзники довольно редко, и когда такие пассажиры оказывались в поезде, приглашали меня. Однажды, войдя в вагон, я открыл дверь в указанное мне купе, застыл от удивления, правда такая же реакция была у четырех или пяти пассажиров, сидящих в купе. Это была почти в полном составе французская делегация в нашем Комитете. Я быстро проверил их паспорта, всем было несколько неловко, но все же обменялись несколькими любезностями.

Накануне моего отъезда Николай Семенович и Ляля пригласили Альберта, Любу и меня, и мы очень хорошо посидели, вспоминали о проведенных вместе годах и проделанной работе. Все они оставались в Берлине еще год и даже больше. К сожалению, наши пути почти полностью разошлись. С Альбетом я только раз говорил по телефону, он закончил Академию тыла в Калинине, после чего совсем исчез с горизонта. Люба после возвращения в Москву вышла замуж и была доступна только по телефону. Торочешниковы вернулись в Москву втроем через год, с родившимся в Берлине сыном. Николай Семенович был назначен начальником Главка и членом Коллегии Министерства Высшего образования. Лялина мама вскоре после их возвращенная умерла от рака. Ляля закончила институт, а Николай Семенович вернулся в Менделеевку, защитил докторскую диссертацию. Уже после нашей свадьбы с Эллой мы несколько раз были у них дома. Много позднее, когда Маша поступала в институт, я позвонил Николаю Семеновичу по телефону с просьбой как-то поспособствовать ее поступлению. В ответ я выслушал от него проповедь или отповедь — не знаю как правильно сказать. После этого мы больше не виделись и не перезванивались.