Воспоминания моего дедушки Павлова Сергея Сергеевича

Мои Университеты. Последняя преграда перед поступлением в институт

Приехав в Москву, я на следующий же день пошел в ГУК — Главное Управление Кадров Министерства Обороны, которое тогда размещалось на Гоголевском бульваре. Принял меня какой-то важный полковник, который даже не скрывал свое отношение относительно моего желания пойти учиться в ВУЗ. Он дал мне свой телефон и велел звонить каждый понедельник. Это происходило в начале сентября, когда учебный год в институтах страны уже начался. Поэтому я был, мягко говоря, озадачен. Но что мог сделать? Только ждать!

Мама решила взять отпуск, чтобы мы вдвоем ездили за грибами, которых в этом году было очень много. Ездили мы по Савеловской железной дороге до платформы Депо и ходили в сторону Красной Поляны. В то время этот район еще был мало застроен, и мы шли по лесу, с удовольствием собирая грибы, которых действительно было много. Однажды, нам понравилась вырубка с большими пнями и маленькими елочками, и мы сели немного отдохнуть и съесть по бутерброду. Когда мы собрались уходить, вдруг из-под растущей буквально рядом с нами небольшой елочки выскочил здоровый заяц, удивленно посмотрел на нас и не спеша побежал в лес. Мы продолжили сбор грибов и вернулись домой о полными корзинами.

На следующей неделе мы повторили поход за грибами, мы решили ехать в то же место, и я решил взять с собой ружье. Сойдя с поезда на той же платформе Депо, мы уже целенаправленно пошли к той же вырубке. Отдохнув, сидя на тех же пнях и съев бутерброды, мы собрались уходить, внимательно, наблюдая за окружавшей местностью. Я зарядил ружье и положил его рядом с собой. Как мы ни старались, но появление зайца, а он снова лежал где-то рядом с нами, застало нас врасплох, и он опять выскочил из под одной из окружавших нас елочек, но на этот раз быстро исчез из вида, а моя реакция была слишком замедленной. Так что я зря таскал с собой лишних четыре килограмма. Вскоре зарядили дожди, и мы больше никуда не ездили. Полковник из ГУКа все говорил, чтобы я позвонил в следующий понедельник. В конце октября он вызвал меня к себе и предложил заполнить анкету, причем просил обратить особое внимание на графу «знание иностранных языков» и сказал, чтобы я обязательно написал, что французский язык я знаю «в совершенстве». Если бы он не повторил несколько раз, чтобы в анкете была записана именно эта формулировка, я бы может быть, и написал что-либо подобное, но видя его настойчивость, я написал что-то вроде «читаю и перевожу со словарем». Когда он увидел, что я написал, он вскипел от негодования и начал мне угрожать, что я, мол, поплачусь за заведомую ложь, ведь я работал старшим переводчиком в четырехсторонней организации и т. д. Я не стал ничего переписывать, а придя домой, позвонил Елене Михайловне, а ее за ее заботу я стал называть «моя вторая мама», при этом ей было приятно, а мама не обижалась, и попросил ее позвонить подполковнику Федосееву в ЦК. Елена Михайловна тут же пошла в уже знакомый ей Отдел ЦК, благо он находился в двух шагах от издательства, и рассказала ему о состоянии дел с моей учебой. Тогда мы с мамой не очень хорошо себе представляли возможности простого инструктора ЦК, и только лет через двадцать пять я осознал, что такой «простой инструктор» мог позвонить любому начальнику курируемого им министерства и вежливо обратиться с «просьбой» сделать то-то и то-то. Не знаю, кому звонил и что говорил инструктор ЦК, занимавшийся моим письмом к товарищу И.В.Сталину, но полковник из ГУКа сам меня разыскал и велел срочно придти. В ГУКе он вручил мне пакет с моим личным делом и направление в Военный Институт Иностранных Языков с предписанием зачислить меня слушателем Института.

Это было 4-го ноября 1948 г, и я тут же поехал в ВИИЯ. В кадрах Института сначала заговорили о вступительных экзаменах, но увидев мой аттестат отличника (в 1942 г., когда я получал аттестат, медали за окончание средней школы еще не были введены), спросили какой язык, я хотел бы изучать. Я ответил — английский, и меня направили на собеседование на кафедру английского языка первого (переводческого) факультета. В те годы при каждом из четырех факультетов была своя английская кафедра, а кафедры романских и германских языков были общеинститутскими. Встретил меня заместитель заведующего кафедрой приятного вида мужчина лет тридцати в звание майора. Он несколько минут говорил со мной по-английски, дал мне прочитать небольшой отрывок какой-то книжки и перевести, а, затем узнав, что основной язык у меня французский, посоветовал мне идти на французский язык, так как с моим произношением в английской группе я буду самым слабым учеником, а курс фонетики закончился в октябре. Я знал, что у меня ужасное английское произношение — это было трудно не заметить — поэтому я не обиделся, а пошел обратно в кадры с просьбой дать мне направление на французскую кафедру. Я до сих пор благодарен этому майору-англичанину за, его совет и не раз выражал ему свою благодарность, когда мы оказались в одной группе адъюнктуры, куда он поступил на год позже меня сразу на второй курс. В кадрах поворчали, но дали мне направление на кафедру французского языка. Меня принял то же очень приятный, по моим тогдашним представлениям пожилой, заведующий кафедрой полковник Марченко. Он поговорил со мной по-французски и написал на направлении, чтобы меня зачислили на первый курс третьего (педагогического факультета).

Я снова пошел в отдел кадров, откуда меня направили к начальнику третьего факультета полковнику Макарову. Я ему представился и получил указание доложить о своем зачислении начальнику первого курса подполковнику Савченко. Пока я ходил по всем этим инстанциям, закончилось учебное время, и подполковник Савченко был занят на собрании одного из отделений курса. Прождав его более двух часов, я решил пойти в кадры, оформить пропуск в Институт и пойти домой.

На следующий день утром я представился начальнику курса, получил от него замечание, что не дождался его накануне, а также за форму одежды, а пришел я в Институт в брюках и ботинках, тогда как все слушатели должны были носить галифе и сапоги; к тому же погоны и форма были у меня с черным кантом, что свидетельствовало о принадлежности к инженерным войскам, а в Институте все носили общевойсковую форму с малиновым кантом. Высказав свое неудовольствие, подполковник Савченко отвел меня во французскую группу, где я стал седьмым слушателем. Пятеро из них были офицерами на год или два моложе меня, а один, Анатолий Бубновский, старшиной. Он был единственным, кто прошел фронт остальные кончили училища уже после войны.

Первым уроком в этот день была французская грамматика. Вела этот урок молодая учительница примерно моего возраста, недавно кончившая этот же факультет Людмила Львовна Потушанская. Единственно, что мне запомнился этот урок, это перевод слова «голубь», которое Людмила Львовна перевела «сiseau». Когда я поправил ее и сказал, что «голубь» это «рigeon», а «сiseau» это «ножницы», она покраснела и сказала, что спутала из-за близости слов «сiseau» и «сизарь».

Следующим уроком была фонетика. Ее вела главный фонетист кафедры Кирилловская. Преподавала она по своему же учебнику «Фонетика французского языка», который являлся основным учебником во всех ВУЗах страны. Она задала мне несколько вопросов, а когда я начал отвечать первым на ее вопросы, обращенные к группе, попросила меня воздержаться от проявления своих знаний. После урока она направилась к начальнику факультета и заявила протест на мое появление в группе, попросив его убрать меня из этой группы, так как я помешаю ей и другим преподавателям усвоению французского языка другими слушателями. Она предложила перевести меня на второй курс, сказав, что хоть сейчас поставит мне «отлично» за первый курс по всем аспектам французского языка. После ее ухода полковник Макаров вызвал меня и сообщил мне о требовании старшего преподавателя кафедры на первом курсе. Начальник факультета спросил меня, смогу ли я до начала второго полугодия, т.е. до февраля сдать зачеты и экзамены по остальным дисциплинам, а именно по марксизму-ленинизму, страноведению и тактике.

После того, как я дал согласие на сдачу этих трех предметов, было принято решение о моем переводе на второй курс. Я прошел по кафедрам этих дисциплин и получил разъяснения по программе первого курса и первого полугодия второго курса, какими учебниками и другими материалами я должен пользоваться. Оказалось, что всё не так сложно, я распланировал последовательность сдачи мной этих экзаменов и стал не спеша к ним готовиться. У меня образовалось почти три месяца (ноябрь-декабрь — январь) относительно свободного времени. В выходные же дни, я сам себе определял, какой день недели у меня будет выходным, по старой традиции, когда мы с папой каждое воскресенье выезжали за город, я решил продолжить такие экскурсии. В первые же мои выходные ноября я выезжал на автобусе Москва-Клин по Ленинградскому шоссе, выходил в районе деревни Дурыкино, это в 43 — 45 километрах от Москвы и шел по лесу в западном направлении. В этих местах на моем пути не было никаких населенных пунктов, и, пройдя километров пятнадцать, я должен быть выйти на Рогачевское шоссе. Я брал с собой ружье и несколько бутербродов и с удовольствием шел по осеннему лесу. Погода оба раза была хорошая, солнечная, тихая. В первый раз я вышел к озеру Долгое и, обойдя его с северной стороны, вышел на Рогачевку. Второй раз я взял севернее и миновал это озеро, выйдя на Рогачевское шоссе севернее населенного пункта Озерецкое. Я примерно представлял эти места, так как в детстве мы с мамой и папой ходили пешком с дачи на Сходне к деревне Мышецкое, которая расположена на берегу озера Круглое, одного из трех Мышецких, как их называла мама, озер (Круглое, Долгое, Озерецкое). Оба раза я надеялся встретить зайца, поэтому в лесу расчехлял и заряжал ружье. Но зайца я ни разу не встретил, а оба раза в небольшом еловом подлеске смог близко подойти к какой-то птице размером с голубя, коричневой расцветки, но более пушистой. По Рогачевке тогда ходило мало машин, но в будние дни их было больше, а я выбирал именно будни, и оба раза грузовики останавливались и подбрасывали меня до Лобни. В первый раз я показал птицу моим родным. Дома, кроме мамы и бабы Люти была папина младшая сестра тетя Анюта. Она выросла в семье охотника и рыболова, ведь мой дедушка по папиной линии любил поохотиться и порыбачить, что, видимо, передалось и дяде Васе и мне, и довольно быстро определила птицу — рябчик. Я тут же взял том Брэма и действительно по описанию и фотографии я убедился, что это рябчик. На следующий раз, когда я встретил в лесу рябчика, я уже не сомневался, что передо мной дичь, к тому же очень вкусная. Ещё перед праздником 7-го ноября, когда я несколько раз заходил к начальнику факультета, в приемной я видел секретаря, которая приглашала меня в кабинет начальника, и высокого худощавого капитана. 6-го ноября на факультете отмечался праздник Великого Октября, и я тоже был приглашен. Среди множества незнакомых мне людей, в основном слушателей, я узнал и этого капитана, но уже в майорских погонах, который прогуливался под pyку с дамой, у которой была заметна довольно сильная седина. Я подошел к секретарше начальника факультета и спросил ее, кто этот капитан, в один день ставший майором. Оказалось, что это только что назначенный начальник учебной части факультета и одновременно получивший звание майоpa Алексей Иванович Сорокин, ставший в дальнейшем моим большим другом на долгие годы.

Как-то мама меня спросила, оформлено ли у меня ружье, с которым я ездил с ней за грибами, а потом дважды брал с собой на прогулки по лесу. В Германии я вступил в Военно-охотничье общество, и у меня был охотничий билет, но в Москве я ничего не оформлял. Когда я после праздников приехал в Институт на очередную консультацию, я кого-то спросил есть ли в Институте коллектив охотников. Меня ту же отправили к А.И.Сорокину. Я уже обращался к нему по вопросам сдачи зачетов и экзаменов, так как именно он выписывал направления и выдавал экзаменационные листы, а теперь обратился и по охотничьим делам. Он расспросил меня об охотничьих и рыболовных «подвигах», но ничего сверхъестественного от меня не услышал. Когда же я ему рассказал о своих походах в район села Озерецкое, он предупредил меня, что именно в этом селе находится одно из военных охотничьих хозяйств, и что охота и появление с ружьем в районе хозяйства без путевки и охотничьего билета может закончиться конфискацией оружия. А.И.Сорокин тут же выписал мне охотничий билет, оформил в коллектив военных охотников Института, пообещав включать меня в группы охотников и рыбаков, выезжающих на коллективные мероприятия.

Я постепенно сдавал необходимые зачеты и экзамены. Самым непонятным и незнакомым было страноведение. Географию, а под страноведением, как я понял, понималась именно география, я всегда любил и хорошо в ней разбирался, как в физической, так и в экономической. Поэтому я решил начать сдачу экзаменов с этого предмета. Алексей Иванович договорился с кафедрой и направил меня на сдачу экзамена. Вопросы, которые мне достались, были более чем легкие, и я без труда получил в зачетную книжку «отлично». Там уже стояли зачеты и «отлично» по ряду аспектов французского языка за первый курс и первое полугодие второго курса, как и обещала Кирилловская.

В декабре я благополучно сдал зачеты и экзамен по тактике. Требовалось знать БУП (Боевой Устав Пехоты) за взвод и роту, что я хорошо знал по училищу, а также по Основам марксизма-ленинизма. В Институте требовалось хорошо знать первые семь глав Краткого курса истории ВКП (б), несколько произведений В.И.Ленина, не вошедшие в Краткий курс и выступления И. В. Сталина во время Великой Отечественной Войны. Фактически это было повторение экзамена, который я сдавал за первый курс в МИИТе.

Я — студент второго курса

В самом начале января 1949 г. у меня поднялась высокая температура. Мама вызвала врача, рекомендованного ей кем-то из знакомых, очень милую пожилую женщину, всем нам очень понравившуюся. Она сразу поставила диагноз — желтуха. И уложила меня в кровать на месяц. Хорошо, что я уже сдал все экзамены, и мог спокойно дожидаться выздоровления. В начале февраля закончились зимние каникулы в Институте, и я, выздоровевший и похудевший, прибыл на факультет, доложил начальнику курса подполковнику Вьюгову, который представил меня слушателям французской группы второго курса. Группа состояла из семи человек: командира отделения старшего сержанта Володи Морозова, сержанта Марины Соколовской (оба они пришли в Институт с фронта) и рядовых слушателей, а именно, Эллы Беловой, Инны Кумелан, Марины Урбанович, Марата Улановского и Игоря Челищева. Все они учились уже третий год, так как поступили в 1946 г. на подготовительный курс. На подготовительном и первом курсах из группы было отчислено несколько человек за неуспеваемость. Учились слушатели группы по разному: М. Урбанович была отличницей, В. Морозов, М. Соколовская и М. Улановский были хорошистами, Э. Белова и И. Кумелан, в основном на четверки, но имели и тройки, и И. Челищев — на одни тройки, а по ряду предметов на грани двоек. Это был последний курс, когда в Институт «пропускали» евреев, и в группе их было почти 50%: Урбанович, Улановский и Кумелан. Соколовская и Урбановйч были 1923 года рождения, Морозов — 1924 г.р., а остальные — молодежь 1927—28г.р.. Замужем побывала только Марина Урбанович, имела дочь, была уроженкой славного города Ленинграда. Игорь Челищев — москвич, остальные из разных районов Союза. Э. Белова и И. Кумелан — дочери генералов. Вот в эту группу я и попал.

Надо сказать, что хотя во французской группе первого курса я пробыл всего один день, но разница между первым и вторым курсом здорово ощущалась. На первом курсе чувствовалась сплоченность группы, все ребята: Андрианов, Белов, Бубновский, Лысенко, Хопин, Шлычков были очень дружны, хотя и занимались вместе только два месяца. Да и весь курс был совсем иным, чем второй. На первом курсе было несколько офицерских групп, в том числе и французская, одна группа была сформирована из фронтовиков, а остальные ребята были приняты из суворовских училищ. И учились они в своем большинстве очень хорошо. Среди суворовцев мне запомнилось двое: Володя Дибров — сын легендарного коменданта Берлина генерала Диброва, погибшего в 1947 году, и Юра Стрельцов, под началом которого мне довелось работать в конце 80-х годов в Дипломатической академии МИД СССР.

Как раз когда я поступал в Институт и начал заниматься на первом курсе, случилось происшествие, которое здорово отразилось на реноме и курса и факультета. Трое слушателей первого курса офицеры-фронтовики английской группы крепко выпили и пошли в зал Чайковского на концерт симфонической музыки. Концерт им, конечно, не понравился, и они начали мешать, а затем и приставать к другим зрителям. Затем они затеяли драку, разбили стекла входных дверей, и были доставлены в Военную комендатуру города. Этот случай наложил пятно не только на курс и факультет и их начальников, но и на Институт в целом. Эти слушатели были отчислены из Института, но еще долго этот случай фигурировал на комсомольских и партийных собраниях,

Я быстро втянулся в ритм учебы. Учиться было легко, особенно на уроках французского языка, где надо было познавать только грамматику, которую я практически совсем не знал. Вторым языком нашей группе был назначен английский, что также для меня не представляло трудностей, за исключением фонетики, на которую, слава Богу, особого внимания не обращали.

В июне прошла экзаменационная сессия за второй курс. Надо было сдать три экзамена по разным аспектам французского языка. На это раз я сдавал вместе со всеми слушателями группы. Вновь я получил все «пятерки». Оставалось еще два экзамена: по Основам марксизма-ленинизма (ОМЛ) и уже в июле в лагерях по тактике. Я довольно легко сдал зачеты за первый и второй курсы и экзамен по ОМЛ за первый курс и не ожидал, что споткнусь на экзамене за второй курс. На втором курсе лекции по ОМЛ читал заведующий кафедрой, профессор, но ни доктор, и даже не кандидат исторических наук. Читал лекции профессор очень интересно, не повторял текст Краткого курса, а дополнял и разъяснял положения Краткого курса разнообразными примерами. Надо сказать, что ни на лекциях, ни на семинарских занятиях, которые также очень интересно вел Абрамов, он ни разу не обмолвился, что на экзамене он будет обращать особое внимание на работы В.И.Ленина. Третьим вопросом экзаменационного билета мне досталась работа Владимира Ильича, написанная в канун Октябрьской революции, где говорилось о задачах революционеров, в частности о необходимости взять вокзалы, телеграф, телефон. Но в этой работе было еще перечислено четыре задачи, которые надо было обязательно выполнить для успеха революции. Их-то я и не смог перечислить, и в результате получил «четыре» балла. До этой сессии на все «пятерки» шло шесть слушателей: англичане Володя Богачев и Боря Лапидус, немцы Валентин Глухарев и еще одна девушка, кажется Валя Преснякова, и двое французов Марина Урбанович и я. Но после этой сессии экзамен по ОМЛ на «отлично» прошли только Лапидус и двое немцев. Сам Абрамов каждому из троих «неудачников» сказал, что, если им будет разрешено, он примет пересдачу, но только лично.

В июле весь курс поехал в летние лагеря, которые находились в 8 километрах от станции Кубинка Белорусской железной дороги в двухстах метрах от шоссе, которое идет от Кубинки в сторону Киевского шоссе в районе Наро-Фоминска. Наш курс сменил в лагерях первый курс. Нас привезли на место на автобусах и разместили в комфортабельных палатках. Все девушки и ребята курса были в этих лагерях уже дважды (на подготовительном и первом курсах), а для меня это были уже третьи или четвертые лагеря, считая лагерную жизнь в училище. В лагере были занятия по трем предметам: строевая, физкультура и тактика. Первые два предмета не входили в зачетно — экзаменационную сессию. Тактику вели несколько преподавателей. Надо было сдать письменный и устный экзамены. На письменный экзамен весь курс вывели на местность и дали вводную: мы в обороне, нам придали батарею противотанковых орудий, а разведка доложила, что противник сосредоточил танки в 10 км от нашей обороны, которые двигаются в нашем направлении. Надо было определить танкоопасное направление и обозначить на карте, где комбат должен расположить противотанковую батарею. Я разместил ее вблизи шоссе, так как считал (и считаю сейчас), что немецкие танки пойдут по шоссе и вблизи него. Однако кафедра тактики решила иначе, т.е. батарею надо разместить в поле метрах в двухстах-трехстах от шоссе. За письменную работу я получил"тройку» и, хотя затем на устном экзамене я получил «пятерку», но общую оценку за экзамен мне поставили «четыре».

Лагерь пролетел быстро. Запомнился он мне только одним происшествием. Всем кусом мы бежали кросс на 10 километров. Где-то в середине пути мы выбежали на шоссе, и надо было бежать дальше вдоль него. Нас догнал грузовик. Кто-то поднял руку, водитель остановился, и все, кто бежал впереди залезли в него и доехали до лагеря, слезли с него и не спеша добежали до финиша. Один из слушателей, бежавший немного сзади первой группы по фамилии Питерский, не успел сесть в грузовик, прибежав в лагерь, доложил начальнику курса и перечислил всех слушателей, кто сел в грузовик кроме меня, так как, наверное не знал моей фамилии или просто не знал о моем существовании. Всех, на кого он указал, не отпустили в увольнение, а я спокойно уехал, доехав до Кубинки на попутном грузовике, а дальше на электричке.

Маме и мне понравилось ездить на юг по туристическим путевкам во время моих отпусков из Германии. И на это лето мама купила две путевки по Кавказскому побережью: Сухуми — Афон — Гагры — Хоста — Сочи, на двадцать дней в августе. К сожалению, мама по каким-то причинам не смогла поехать, я предложил поехать Володе Морозову, но он отказался, зато сразу согласился Валя Глухарев, правда с оговоркой, что сейчас у него нет денег, но он вернет долг позже. Валя жил с тетей в районе Новослободской. О его родителях я ничего не знаю, учился он на одни пятерки и — в отличие от меня — не пересдавал ни одного экзамена. Еще в школе он сочинил музыкальную поэму в стихах «Евгений Онегин» и здорово ее исполнял; слушатели всегда были в восторге. Он неплохо играл в преферанс, и в поезде и на пляже мы все время проводили за игрой. Мы никогда не играли по «крупной», и не забывали, что рядом море, за игрой время летело быстро, а партнеров в то время было хоть отбавляй.

Отдых нам с Валей очень понравился: ежедневно мы по несколько раз купались в море, ездили на экскурсии, повидали много интересного. В каждом пункте мы оставались по 3—4 дня, а в Сочи 5 или 6 дней, подобралась очень дружная группа, в том числе несколько сорокалетних мужчин и женщин очень компанейских и веселых, объединивших вокруг себя всех остальных. Одна из женщин этой компании работала администратором театра Маяковского и по возвращению в Москву мы с Валей несколько раз ходили в этот театр по выписанным ей пропускам. Познакомились мы также с ленинградской студенткой четвертого или пятого курса по фамилии Павлова, которая пригласила нас приехать на каникулы в Ленинград. Валя несколько раз исполнял свою поэму, и каждый раз имел огромный успех.

Вернувшись из отпуска, мы в первую очередь занялись пересдачей экзамена, обратились к курсовому и факультетскому начальству. Помог нам, Богачеву, Урбанович и мне Алексей Иванович, который пошел к заместителю начальника Института по учебной работе генерал-лейтенанту Смирнову и получил от него разрешение на пересдачу экзамена по Основам марксизма-ленинизма. Одновременно он получил разрешение на пересдачу мной экзамена по тактике. Мы втроем несколько раз ходили на консультации к Абрамову, выучили почти наизусть работы В. И. Ленина. Потом говорили, что выходили мы из аудитории после экзамена растрепанными и красными. Конечно, на самом экзамене пришлось изрядно попотеть, но все мы сдали его благополучно. Экзамен по тактике дался мне значительно легче, так как теорию, т. е. Боевой устав пехоты я знал хорошо, а вопросов по практике боя, где можно было не угадать ход мыслей преподавателя, мне задано не было.