Стиратель. Будущее не предопределено

Название: Стиратель. Будущее не предопределено

Автор(-ы): Сергей Свой

Ссылка: https://author.today/work/606587

Глава 1

СТИРАТЕЛЬ

Будущее не предопределено

Кембридж, Англия, кабинет профессора Стивена Хокинга

16 ноября 1983 года, 23:40

Джеймс Хартл нетерпеливо отодвинул от себя мятый лист, испещрённый тесными рядами формул. С минуту он сидел неподвижно, уставившись в бесконечность жёлтого света настольной лампы, затем запустил пальцы в давно не стриженные волосы — привычка, которая бесила его жену и неизменно восхищала аспирантов своей богемной небрежностью. Волосы торчали во все стороны, придавая физику сходство с взъерошенным воробьём, который только что чудом избежал лапы кота.

— Вы опять не туда смотрите, Стивен, — произнёс он почти с вызовом, не скрывая раздражения, копившегося последние два часа. — Вся проблема в том, что вы мыслите Вселенную как один-единственный шар. Бильярдный шар, понимаете? Ударили кием — он покатился по прямой. Классика. Ньютон отдыхает.

Хартл сделал паузу, достал из пачки новую сигарету и закурил, не спрашивая разрешения. Синий дымок поплыл к потолку, где смешивался с остатками тумана от четырёх предыдущих. Потёртый английский ковёр уже был усыпан серым пеплом — Хокинг терпеливо сносил этот беспорядок уже четыре часа, с тех пор как Хартл ворвался в кабинет с криком: «Я нашёл решение, Стивен! Оно здесь, чёрт возьми!»

— Но квантовая механика, — продолжил Хартл, размахивая сигаретой как дирижёрской палочкой, — не любит прямых линий. Она любит вероятности. А общая теория относительности не выносит случайностей. И вот уже сто лет мы пытаемся их поженить, а в итоге каждое утро просыпаемся с похмелья в разных постелях.

Хартл усмехнулся собственной шутке, но Хокинг не поддержал его. Стивен Хокинг сидел за письменным столом, заваленным бумагами, — настоящая крепость из научных трудов, распечаток, писем и номеров Physical Review, наваленных стопками, напоминавшими средневековые бастионы. На стопках покоились исписанные от руки заметки, зелёные тетради в клетку и два экземпляра последнего выпуска Nature.

Он смотрел на коллегу из Калтеха с той лёгкой, чуть насмешливой искрой в глазах, которая всегда возникала, когда он слышал нечто, одновременно безумное и гениальное. Этот взгляд многие годы пугал студентов, злил оппонентов и восхищал друзей. В нём не было высокомерия — была спокойная уверенность человека, который уже заглянул в чёрные дыры и обнаружил, что они не такие уж чёрные.

— Бильярдный шар — это милая классика, Джеймс, — ответил Хокинг, растягивая слова в своей неторопливой манере. — Но мы имеем дело не с шаром. Мы имеем дело с волновой функцией целой Вселенной. Ваша «бесконечная множественность» — это не более чем попытка подменить физику красивой метафизикой. Слишком просто. Слишком удобно. По сути, вы предлагаете решение, которое нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

Хокинг на секунду замолчал, обводя взглядом комнату, словно ища поддержки у книжных шкафов, где за стеклом теснились корешки «Nature» за двадцать лет, подшивки «Physical Review Letters», «Творческие принципы физики» Эддингтона, «Космические нити» Уилера, «Гравитация» Мизнера, Торна и Уилера — тот самый кирпич, который знал каждый физик-теоретик второй половины двадцатого века.

— Это не наука, Джеймс, — закончил он. — Это религия.

Хартл не обиделся. Он знал Хокинга достаточно хорошо, чтобы понимать: эта насмешка — форма уважения. Если бы идея была совсем плоха, Хокинг просто промолчал бы и перевёл разговор на погоду или на последний дурацкий фильм, который ему довелось посмотреть. А раз он спорит — значит, зацепило.

— Стивен, послушайте меня внимательно, — Хартл подался вперёд, жестикулируя так энергично, что чуть не смахнул на пол стопку книг. Он перехватил её в последний момент, и книги с глухим стуком рухнули на стол. Никто из них не обратил на это внимания. — Мы оба знаем: общая теория относительности и квантовая механика ненавидят друг друга. Эйнштейн ненавидел квантовую механику, а квантовая механика платила ему взаимностью — насколько это возможно для математического аппарата. Они как кошка и собака, запертые в одном мешке. Они царапаются, кусаются и норовят уничтожить друг друга.

Хартл отхлебнул остывшего чая из кружки, стоявшей на краю стола, поморщился и продолжил:

— Но если мы хотим создать единую волновую функцию Вселенной — единую, чёрт возьми, функцию, которая опишет всё от кварка до квазара, — нам нужно отказаться от граничных условий. Их просто нет. Вы слышите, Стивен? Нет никакого «начала» в классическом смысле слова. Нет одного единственного прошлого, которое вытянутой струной ведёт к одному единственному настоящему. Есть только суперпозиция историй — бесконечное множество возможных путей. Каждый путь — целая вселенная, Стивен. Со своими законами, своей историей, своими собственными Хокингами и Хартлами, которые сейчас, в эту самую минуту, сидят в точно таких же кабинетах и спорят о том же самом. И все они одинаково реальны.

Хартл замолчал. Сигарета догорела почти до фильтра, и он затушил её в переполненной пепельнице, где окурки лежали в несколько слоёв, как геологические пласты.

— Вы серьёзно, Джеймс? — спросил Хокинг. В его голосе впервые прозвучало нечто большее, чем просто академическое любопытство. — Вы действительно верите в это?

— Я не верю. Я знаю. — Хартл понизил голос, как будто за стеной мог стоять кто-то, кому не следовало слышать их разговор. — Я нашёл способ обойти расходимость интеграла. Вот здесь.

Он развернул перед Хокингом лист, исписанный убористым почерком. Формулы громоздились одна на другую, перемежаясь короткими комментариями на английском, немецком и — в одном месте — на латыни.

— Я ввожу регуляризацию через мнимую временную координату, — объяснял Хартл, водя пальцем по строкам. — Мы не суммируем напрямую — мы аналитически продолжаем. Убираем сингулярности. Понимаете? Все эти проклятые бесконечности, которые ломали нам жизнь с самого рождения квантовой гравитации, — мы просто... обходим их. Как танкер обходит айсберг. И на выходе получаем конечную функцию.

Хартл откинулся на спинку стула с видом фокусника, который только что достал кролика из шляпы. Его глаза блестели в полумраке кабинета — блестели тем особым, почти безумным блеском, который бывает у людей, заглянувших за край известного и увидевших там не пустоту, а нечто новое.

— Я назвал её «волновая функция Вселенной Хартла — Хокинга», — добавил он небрежно. — С вашего позволения, разумеется.

— Лесть вас не спасёт, — усмехнулся Хокинг. — Показывайте ваши выкладки.

Хартл подвинул листы. Хокинг склонился над ними так низко, как только мог, пробегая глазами по строкам формул. В комнате слышалось только дыхание двух физиков да редкое потрескивание сигарет, которые Хартл — вопреки всем правилам пожарной безопасности — продолжал курить одну за другой.

Прошло четырнадцать минут. Никто из них не прервал молчания.

Наконец Хокинг поднял взгляд. В его глазах уже не было насмешки. Был холодный, трезвый, почти хищный интерес учёного, который видит то, чего не видел никто до него.

— Это может сработать, — произнёс он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Чёрт возьми, Джеймс. Это действительно может сработать. Если мы правильно выстроим математику и не ошибёмся с условиями связи на мнимой границе — у нас есть шанс написать работу, которую запомнят через сто лет.

— Через сто лет нас уже не будет.

— А работы останутся. — Хокинг покачал головой, и в этом жесте было что-то почти печальное. — Но предупреждаю: физики нас возненавидят. Особенно те старые ослы из Принстона, которые до сих пор верят, что бог не играет в кости, несмотря на всё, что мы знаем о квантовой механике. Философы — тоже. Им не понравится, что мы отобрали у них монополию на «возможные миры». Это всегда было их территорией — все эти лейбницианские «возможные миры», картезианские гипотезы злого демона. А теперь приходят физики со своими интегралами и говорят: «Извините, господа, но это не философия. Это математика». Зато космологи...

— Космологи скажут нам спасибо, — закончил за него Хартл. — Или проклянут. В любом случае, я голоден как волк. И промёрз до костей. У вас есть что-нибудь в доме? Что-нибудь съедобное, а не эти ваши академические сэндвичи с огурцом.

— Сэндвичи в холодильнике. Чай на кухне. Вы знаете, где что.

— Я как-нибудь разберусь, — Хартл поднялся, хрустнув шеей. — Минута — и я вернусь. Не вздумайте украсть мою идею, пока меня нет.

Он усмехнулся собственной шутке и вышел. Дверь за ним закрылась.

Стивен остался один.

На столе горела лампа с зелёным абажуром — старая лампа, которую он привёз из Калифорнии много лет назад. Её свет падал на бумаги мягким жёлтым кругом, оставляя углы комнаты в плотном, почти осязаемом сумраке. За окном ветер раскачивал ветку старого клёна, и её тень металась по стене, как маятник в часовом механизме невидимого времени.

Хокинг смотрел на исписанные формулы — на эти каракули, которые вскоре должны были перевернуть представление человечества о реальности, и думал о бесконечности. О множестве миров, в которых он сейчас мог бы сидеть в этом же кабинете — или в другом городе, или с другой судьбой, или уже быть мёртвым.

Мысль была одновременно величественной и пугающей.

Он взял ручку и начал набрасывать первые строки для будущей статьи. Буквы ложились на бумагу неровно, но твёрдо — рука слушалась ещё хорошо, хотя годы уже давали о себе знать:

«В этой статье мы предлагаем подход к квантовой космологии, основанный на суммировании по замкнутым трёхмерным многообразиям. Основное допущение — отсутствие граничных условий во времени. Вселенная не имеет ни начала, ни конца в классическом смысле; она существует как суперпозиция всех возможных историй...»

Он не услышал щелчка. Но почувствовал.

Как будто воздух в комнате вдруг сгустился. Как перед грозой, только без запаха озона — с запахом озона? И ещё чего-то металлического, острого, как лезвие, только что вынутое из ножен. Возникла едва уловимая вибрация, почти на грани слышимости, будто где-то в стене гудел мощный трансформатор, работающий на пределе своих возможностей.

Ручка замерла в пальцах.

Хокинг поднял глаза.

В дальнем углу кабинета, прямо посередине между книжным шкафом (потрёпанные корешки «Nature» за двадцать лет, подшивки журналов, стопки оттисков статей, присланных коллегами со всего мира — из России, Японии, Австралии, Аргентины) и картой реликтового излучения, составленной ещё Пензиасом и Уилсоном в далёком 1965-м, стоял человек.

Это была не дверь — дверь оставалась закрытой. Это был не фокус и не галлюцинация — Хокинг проверил: потолок не плыл, руки не дрожали, сознание было кристально ясным. Человек просто был там, хотя секунду назад его не было.

В комнате царила полная тишина. Часы с кукушкой молчали — они не работали уже три года. Вентиляция гнала тёплый воздух по трубам, но звук её был так привычен, что Хокинг перестал его замечать ещё в семидесятых. Теперь же он слышал всё. Каждое движение воздуха. Каждое биение собственного сердца.

Стивен Хокинг повидал много странного за свою жизнь. Он общался с астронавтами, которые видели Землю с орбиты и начинали верить в Бога. Он беседовал с нобелевскими лауреатами, чьи идеи переворачивали физику с ног на голову. Он принимал парапсихологов, утверждавших, что мысль материальна, и шарлатанов, продававших «энергетические браслеты» от всех болезней. Но такого — никогда.

Незнакомец был одет в чёрную, совершенно неприметную одежду: куртка из плотной, незнакомой ткани — ни сукно, ни кожа, ни синтетика, что-то новое, невесомое и при этом прочное на вид, без единой складки, без ворсинок, без пятен. Брюки того же чёрного цвета, тоже безупречно ровные. Ботинки без шнурков, с какими-то странными магнитными пряжками, тускло поблескивающими в свете лампы. В правой руке — тонкий цилиндр, похожий на дорогую авторучку: платиновый корпус, тонкое сопло на конце, никаких кнопок или переключателей. Левая рука висела свободно, чуть согнутая в локте.

Лицо — обычное, даже заурядное. Лет тридцать пять — сорок. Короткие тёмные волосы, зачёсанные назад. Высокий лоб, прямой нос, тонкие губы, чисто выбритый подбородок. Ничего особенного. Такое лицо теряется в любой толпе — от московского метро до лондонского банка, от нью-йоркского аэропорта до токийского вокзала.

Кроме глаз.

Глаза у незнакомца были... пустыми.

Нет, не злыми. Не безумными. Не страшными. Пустыми. Как у человека, который видел уже всё, что можно увидеть, и которого ничем не удивить. Как у хирурга, который после двух тысяч операций перестаёт воспринимать пациентов как людей — только как системы органов, только как задачи, только как набор решаемых или нерешаемых проблем. Как у палача на трёхсотой казни. Как у священника, который отпел слишком много мёртвых детей и утратил способность сострадать.

Хокинг почувствовал холод. Не сквозняк — тот, другой, внутренний. Тот, который поднимается из позвоночника, когда встречаешься с чем-то, что не должно существовать, но существует. С чем-то, что заставляет мозг лихорадочно перебирать варианты, отбрасывая один за другим как невозможные, и в конце концов упирается в пустоту.

— Профессор Хокинг, — сказал гость.

Голос — низкий, без акцента, без эмоций. Как у диктора программы новостей, который уже прочитал тысячу выпусков и перестал вкладывать в слова какой-либо смысл. Как у робота, который научился говорить, но так и не научился чувствовать. И в то же время — странное, почти гипнотическое спокойствие.

— Пожалуйста, не бойтесь. Я не причиню вам вреда. И не пытайтесь звать на помощь — это бесполезно. Мы находимся в микро-паузе. Сейчас примерно 0,003 секунды между двумя нейронными импульсами вашего слухового нерва. Для внешнего мира не прошло ничего. Ваш коллега Джеймс не услышит ничего, кроме того, что уже слышал — ваше дыхание и свою сигарету. Он войдёт через минуту по своей шкале времени, и для него не произойдёт ровно ничего.

Хокинг смотрел не отрываясь. Его пальцы — те самые пальцы, которые за несколько минут до этого выводили на бумаге уравнения, — лежали на столе неподвижно.

— Кто вы? — спросил он. Голос прозвучал на удивление твёрдо, хотя внутри всё сжалось.

— Меня называют Стирателем. Это не имя — это должность. Профессия. Квалификация. В моём служебном удостоверении написано «Оператор хроно-коррекции первого ранга, группа специальных операций», но в просторечии — на сленге, среди своих — мы Стиратели. Многие нас так называют. Некоторые — «уборщиками», но это уже пренебрежительно, почти оскорбительно. Как хотите, так и называйте.

Гость чуть склонил голову набок, как будто изучал Хокинга в ответ, и в этом движении было что-то неуловимо чужеродное — как если бы он не был до конца привычен к своему собственному телу.

— Я прибыл из другого времени, — продолжил Стиратель. — Точнее — из другой временной ветки. Очень похожей на вашу. Но не идентичной. Ваша ветка имеет кодовое обозначение «Б-9». Моя — «В-137».

— Другой временной ветки? — Хокинг кивнул в сторону листов с формулами, которые только что обсуждал с Хартлом. — Это связано с нашей работой? С тем, что мы сейчас обсуждали с Хартлом?

— Связано напрямую. Именно поэтому я здесь, — Стиратель сделал шаг вперёд, и Хокинг заметил странную деталь: незнакомец не оставлял следов на ковре. Ни складок, ни вмятин. Как будто его ноги касались ворса, но не давили на него. Как будто весил не больше листа бумаги. Как будто гравитация для него была не более чем навязчивой идеей, которую можно игнорировать.

Он сел на стул — обычный деревянный стул, купленный в IKEA за девятнадцать фунтов, с прямыми ножками и деревянной спинкой. Стул не скрипнул. Вообще. Даже на миллиметр не прогнулись ножки, хотя вес взрослого мужчины должен был заставить их прогнуться. Как будто незнакомец сел, но его вес не передался стулу. Хокинг моргнул, пытаясь убедиться, что глаза его не обманывают.

— Профессор, — продолжал Стиратель, не замечая — или делая вид, что не замечает, — изумления хозяина кабинета, — то, что вы и Хартл называете «суммой по историям» — это не абстрактная математическая игра. Это точное описание физической реальности. Вселенная действительно существует в бесконечном множестве состояний. Каждое квантовое событие — каждый выбор электрона, куда повернуть спин; каждой молекулы, куда диффундировать; каждой клетки, как делиться; каждого фотона, поглотиться или отразиться, — порождает новые ветви. И все эти ветви реальны. Физически. Математически. Ваша работа, которую вы опубликуете в следующем году, станет краеугольным камнем хроно-физики. Вы не открываете новую теорию. Вы описываете то, что уже существует, — быть может, всегда существовало, задолго до того, как люди научились записывать уравнения.

— Вы хотите сказать, что все эти «возможные миры» — настоящие? — перебил его Хокинг. Вопрос вырвался сам собой — не как учёный задаёт вопрос коллеге, а как человек задаёт вопрос тому, кто видит больше, чем он. — Что где-то существует версия меня, которая... которая живёт другой жизнью?

Стиратель кивнул. В его глазах на секунду — только на секунду — мелькнуло что-то похожее на усталость. Или на сожаление.

— И не одна. Их бесконечное множество. В одном из миров вы сейчас читаете лекцию в Принстоне, стоите у доски и пишете мелом уравнения — ваши руки не дрожат, ваши мышцы слушаются вас безупречно. В другом — пишете научно-популярную книгу, которая станет бестселлером, и вас приглашают на «Вечернее шоу» с Джонни Карсоном. В третьем — вы... — он запнулся впервые за весь разговор, как будто подбирал слова, — вы умерли десять лет назад от осложнений после болезни, и вашу работу по чёрным дырам закончил ваш аспирант. А есть и другие. Много других. В одном из миров вы не физик, а биолог, изучающий механизмы старения. В другом — писатель-фантаст, причём довольно посредственный, если верить отзывам в интернете. В третьем — сантехник в Ливерпуле, и вы счастливы, как ни в каком другом мире. И все эти версии — вы. Не копии, не симуляции, не философские зомби. Вы. Каждая по-своему реальна.

Хокинг молчал. Внутри его что-то дрогнуло — может быть, привычная картина мира, которую он выстраивал десятилетиями, дала первую трещину. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе, и думал о том, что где-то в бесконечности миров эти руки пишут формулы, не зная усталости. Где-то — держат книгу, которую никто не читает. Где-то — затягивают гайку на прохудившейся трубе.

— Зачем вы пришли? — спросил Хокинг, возвращая себе самообладание. — Если все эти миры реальны — какое вам дело до нашего? Почему вы здесь, в моём кабинете, глубокой ночью, когда Хартл на кухне греет чай? Зачем это всё?

Стиратель выдержал паузу. Его пустые глаза вдруг на мгновение стали... нет, не живыми. Но глубокими. Как чёрные дыры, о которых Хокинг написал столько формул. В них не было света, но была бездна. И в этой бездне Хокингу померещилось что-то похожее на печаль.

— В вашей ветке, профессор, и в тысячах похожих на неё — идёт война. Не та война, которую вы знаете. Не Первая мировая, не Вторая, не холодная, не горячая, не гибридная, не информационная. Другая. Война со временем. Война с самой тканью реальности. И в этой войне есть только одно оружие, которое действительно работает. Оно у меня в руке.

Он поднял свою «ручку». В тусклом свете настольной лампы — старой лампы с зелёным абажуром, которую Хокинг привёз из Калифорнии ещё в те времена, когда молодость казалась вечной, — металлический корпус блеснул холодной синевой. Глубокой, насыщенной синевой, как у ночного неба в горах. Как будто внутри горел маленький, но очень злой огонь, которому не нужен кислород, не нужно топливо, не нужно ничего — только цель.

— Это устройство. Официальное название — «нейтрализатор квантовой когерентности биологических систем». Серийная модель НКБ-4, выпуск 2176 года, третья модификация. В просторечии — «Стиратель», «ноль-ноль», «хлопок», «молекулярка», «ластик» и ещё с десяток сленговых названий, которые варьируются в зависимости от того, в какой временной ветке вы находитесь и какой там принят жаргон.

Он повертел «ручку» в пальцах, и Хокинг заметил, что движений незнакомца не сопровождает ни малейшего звука — ни шелеста ткани, ни скрипа суставов, ни дыхания. Гость вообще, кажется, не дышал — по крайней мере, Хокинг не мог уловить движения его грудной клетки.

— Дальность эффективного действия — до пяти километров, — продолжал Стиратель. — Принцип — квантовая декогеренция органической материи на молекулярном уровне. Полное, мгновенное, безболезненное — если можно так назвать то, что происходит — разложение на молекулы. Не на атомы — на молекулы. Химические связи рвутся одновременно по всей системе, и органика просто... рассыпается. Без следов. Без шума. Никакой баллистики, никаких отпечатков, никаких тканей, никаких ДНК, никаких останков, никаких газов, которые можно было бы обнаружить газовым анализатором. Цель просто перестаёт быть. Не умирает — исчезает. Из всех веток реальности одновременно. Каждый раз, когда я нажимаю на спуск, я удаляю цель не только из вашей временной линии, но и из всех параллельных, где она существует. Полное, абсолютное небытие. Даже имени в архивах не остаётся. Даже упоминания в документах.

Пальцы Хокинга дрожали — он не мог этого контролировать. Он не набирал текст, не писал — он просто сидел, раскрыв рот, глядя на незнакомца широко открытыми глазами. В комнате было слышно, как где-то далеко завывает ночной ветер, как в трубах стучит отопление, как сердце колотится где-то в груди, отказываясь верить в то, что видят глаза.

— Не бойтесь, — повторил Стиратель, и в его голосе впервые — кажется, впервые — проскользнуло что-то похожее на человеческую интонацию. Что-то мягкое, почти успокаивающее. — Я не за вами. Я приходил за другим.

Он перевёл взгляд на окно, за которым серела ноябрьская темень Кембриджа. Фонари на улице горели тускло — экономили электроэнергию, как и везде в восьмидесятые. Ветер нёс по асфальту сухие листья, и их шорох был едва слышен через двойные рамы.

Он снова повернулся к Хокингу. В его глазах теперь не было пустоты — была только тьма.

— Моя ветка, профессор, называется «В-137». Знаете, чем она отличается от вашей? В ней Советский Союз не распался в 1991 году. Михаил Горбачёв был убит в 1989-м — не нами, естественно, у нас тогда ещё не было таких полномочий, мы не работали в этом секторе истории — историческая случайность, стечение обстоятельств, неудачное стечение вероятностей. И теперь Союз правит миром.

Хокинг сглотнул. Горло пересохло, как в пустыне, хотя в комнате было прохладно и влажно.

— И вы... этого ... "другого" ... только что... уничтожили? — спросил он.

Стиратель ответил не сразу. Он смотрел куда-то мимо Хокинга, сквозь него, сквозь стену, сквозь время. Потом медленно, очень медленно, кивнул.

— Только что. Задание выполнено. Я пришёл к вам после работы. Есть правило — неписаное, но железное: после каждого стирания оператор обязан посетить кого-то, кто напомнит ему, зачем всё это. Кого-то, кто вернёт смысл. Потому что если этого не делать — если не возвращаться к людям, к живым, к тем, кто дышит, думает, чувствует, — можно очень быстро забыть, ради чего мы всё это делаем. Можно превратиться в машину. В робота. В такой же бездушный механизм, как наши цели, только с другой стороны.

— Я выбрал вас, профессор. Потому что именно ваши уравнения — те самые, которые вы обсуждали с Хартлом, те самые, которые вы сейчас записываете на этом листе, — сделали возможным само существование Бюро. Вы — отец всей этой технологии, даже если не знаете об этом. Даже если никогда не узнаете.

Он помолчал. В тишине было слышно, как где-то за стеной — или, может быть, в другой вселенной — Хартл гремит посудой на кухне, ища, куда налить кипяток.

— Кого вы стёрли? — спросил Хокинг. Вопрос прозвучал глухо, как будто земля разверзлась под ногами. — Скажите мне. Назовите имя.

— Вы не поверите, — Стиратель достал из нагрудного кармана маленький прямоугольник — размером с кредитную карту, но светящийся мягким, приглушённым светом. Нажал на уголок. Прямоугольник развернулся в тонкий, почти невесомый экран, какой не смогли бы изготовить самые передовые лаборатории 1983 года.