Эхо забытых руин

С самого основания гильдии магов действовало железное правило: после обучения и получения лицензии маг из простых граждан сразу получал титул мелкого безземельного дворянина — шевалье. Поэтому в период обучения никаких званий и титулов не существовало, и всех желающих помериться длиной родословной или высотой титула моментально отчисляли без права восстановления. За все шестьсот лет существования Академии, говорят, только вначале были инциденты, но после того, как опозоренные родовитые главы семейств начали лишать наследства своих чад, всё стало на свои места. Не то чтобы за пять лет не было драк и дуэлей — полно! Но это уже другая история. Я расскажу её когда-нибудь. Не сейчас.

Я думал о титуле шевалье. Безземельный дворянин — это, в сущности, ничего. Бумажка. Право носить шпагу, право называться «шевалье», право на уважение в таверне. Но я думал не о титуле. Я думал о том, что титул — это конец пути. Что после титула больше не нужно доказывать, кто ты. Что после титула можно начать жить. Я был молод. Я был глуп. Теперь я не молод. Теперь я знаю: после титула жизнь только начинается. И она — не легче.

* * *

Вспоминаю первое знакомство с Жаном. Это было ещё на втором круге обучения, за два года до провала. Я шёл с лекции стихийного факультета в свою комнату общежития, что располагалось рядом с трёхэтажным зданием факультета артефактов и зачарования. Был поздний вечер — лекции стихийников всегда заканчивались затемно, потому что лэр Гредли считал, что настоящая стихия раскрывается только в сумерках. Я не спорил. В сумерках было уютнее. В сумерках я думал лучше.

За углом здания, в длинной и всегда полутёмной арке перехода, я услышал еле слышный звук активации рун и сдавленный вскрик. Звук был короткий, тихий, как мышиный писк. Я узнал его: руна «липучка» — грязное, подлое заклинание, которое прижимает жертву к стене и держит, пока в неё вливают ману. Руна, которой пользуются подонки. Я остановился. Я прислушался. Вскрик повторился.

Я быстро побежал по дорожке из жёлтой брусчатки. В левой руке — малый накопитель маны, который я носил с собой всегда, как талисман, — круглая, размером с голубиное яйцо, чёрная друза горного хрусталя, оправленная в медную проволоку. В правой — медная трубка диаметром в четыре сантиметра и длиной сорок, которую я вытащил из сумки в качестве дубинки. Я вспомнил, что на лекции, как в тубус, засунул в неё свёрнутую в трубочку руну ледяного ветра, нарисованную на обычном листе писчей бумаги. За час лекции я успел запомнить и начертить два экземпляра, но одну руну пришлось активировать на полигоне кафедры, чтобы погасить тестовый магический огонь и получить зачёт. Вторая осталась в трубке. Я держал трубку как дубинку, подбегая к арке. Я не думал тогда, что она станет тем, чем станет. Я думал — дубинка. Просто дубинка.

Я вбежал в арку и остановился. Вижу: два студента боевой магии с четвёртого круга обучения, полностью экипированные для работы на магической арене, припечатали моего одногодку Жана с факультета артефактов магическим плетением к стене арки — активировав руну «липучка» — и, гаденько улыбаясь, медленно, вразвалочку, направились к нему. У обоих на лицах было выражение, которое я уже научился к тому времени распознавать: выражение людей, которые делают подлость не из выгоды, а из удовольствия. Это было самое страшное выражение, которое я видел в Академии. Я видел его много раз.

Ближний ко мне, здоровенный парень с магическим жезлом, сначала дёрнулся в сторону, но, увидев стихийника второго круга не очень крупной комплекции, ухмыльнулся. При моём росте метр семьдесят он был на голову выше, а в надетом панцире магической защиты — в полтора раза шире. Панцирь был дорогой, из тех, что носят выпускники, — гладкий, чёрный, с серебряными рунными знаками на груди. Я таких в Академии видел только у троих. Это был либо подарок богатого папаши, либо краденый. Я склонялся к второму.

Второго нападающего я знал: это был Гарн, одарённый, как и я, из простых граждан, но большой любитель пресмыкаться перед богатенькими дворянчиками и за небольшую плату делать гадости — как в данном случае.

Сейчас он держал жезл в вытянутой руке и вливал ману в плетение, удерживавшее Жана у стены. Нервно озираясь, он выдохнул:

— Корт, ну что ты тянешь, давай быстрее, мне трудно удерживать плетение — у него мощный амулет защиты!

— А вот я сейчас и проверю, насколько он мощный, — быстро ответил Корт, и круглое хрустальное навершие жезла начало наливаться красным цветом.

Я прикинул интенсивность. Серия как минимум из трёх фаерболов. Может быть, из четырёх. На таком расстоянии — это смерть. Не для Жана — для нас всех, потому что арка была узкая, и пламя захлестнуло бы и его, и меня, и самих нападавших. Но Корт об этом не думал. Корт думал о другом. Корт думал о том, как ему будет хорошо, когда Жан сгорит. Я не понимал этого. Я не понимал никогда.

— Что здесь происходит? — спросил я громко, одновременно смещаясь к противоположной стене, в надежде отвлечь нападающих от жертвы.

Корт, не отводя взгляда от Жана, заговорил. Голос его был ровный, почти ласковый — голос человека, который давно перестал считать других людей за людей:

— А что ты мне сделаешь, селянин? Это одноразовый жезл из древних руин. Здесь зарядов и на тебя хватит, а после полной разрядки он превратится в пыль.

Затем, хохотнув — коротко, лаем, — он обратился к Гарну:

— Видишь, что бывает с людьми, когда они появляются не в том месте и не в то время?

И уже потом — ко мне:

— Ты что, хочешь этой медной трубочкой мне спину почесать? Не утруждай себя, у меня для этого Гарт есть. Всё, прощайте.

Я быстро перебрал все варианты действий. Против магического панциря — ничего. Против одноразового жезла — ничего. Против двоих боевиков магов — ничего. Я был стихийник второго круга. Я был без оружия. Я был без шансов. Но у меня в трубке была руна ледяного ветра. Ледяной ветер — самое слабое из боевых заклинаний: им можно остудить пиво, погасить лампаду, обрызгать девушку холодной водой на масленице. Им нельзя убить. Им нельзя даже ранить. Им можно только посмеяться. Но — я вспомнил трубку. Я вспомнил, как вкладывал в неё руну. Я вспомнил, как засовывал её туда, как в тубус. Я вспомнил — и понял.

Я моментально направил трубку на Корта и активировал руну. Я не доставал её. Я активировал прямо через трубку — на вытянутой руке, как дуло. Я не знал, что будет. Я знал только, что будет что-то.

Раздался оглушительный хлопок. Меня развернуло, и правую руку отбросило назад с такой силой, что едва не вывихнуло плечо. Я не ожидал того, что произошло. Думал, ледяным ветром остужу горячие головы двух буйных идиотов, но получилось не как на арене: там при активации руны появлялась быстро летящая полоса ледяного ветра, расширяющаяся при удалении метров на десять и постепенно теряющая скорость и силу. Здесь же получилась тонкая мощная струя ледяного ветра, которая своей силой сбила с ног Корта и его компаньона. Магический выстрел получился равный по силе руне воздушного копья, но я — не боевой маг, и у меня нет навыка создания боевых заклинаний.

Корт лежал на брусчатке, и в его панцире, прямо посреди груди, зияла вмятина величиной с кулак. Панцирь был пробит не насквозь — но треснул, как глиняный горшок, по которому ударили камнем. Гарн лежал рядом, без памяти, с открытыми глазами, в которых не было ничего — ни страха, ни боли, ни удивления. Просто ничего. Я перепрыгнул через Корта и подбежал к Жану.

— Идти можешь?

— Да, — обрадованно сказал Жан. — Бежим ко мне в общежитие, и спасибо тебе! Я твой должник!

И мы со всех ног рванули по брусчатке из арки, стараясь поскорее покинуть место столкновения. Перепрыгивая через Корта, я ещё раз глянул на вмятину. «Мой бог, — подумал я, — мне повезло, что руну я нарисовал на обычной писчей бумаге, а не на магическом пергаменте, который на порядок увеличивает силу руны». Если бы пергамент — Корт был бы мёртв. Я не хотел, чтобы Корт был мёртв. Я хотел, чтобы Корт был наказан. Но наказание и смерть — не одно и то же. Не всегда.

И всё-таки — что это было, откуда такая сила? Я не знал. Я не понимал. Я только что активировал слабейшую руну через медную трубку — и эффект был равен боевой руне воздушного копья. Трубка что-то сделала. Трубка что-то изменила. Я должен был разобраться.

* * *

Через пару минут, пробежав мимо старого орка-охранника — тот даже не моргнул, он давно привык к тому, что студенты бегают по ночам, — на второй этаж здания, мы зашли в небольшую уютную комнату Жана. Я был в ней впервые. Я не знал, чего ожидать, — но то, что увидел, превзошло все мои ожидания.

— Присаживайся, — махнул рукой в сторону кресла из дорогого чёрного дерева хозяин комнаты. — Сейчас достану бутылку «Белой лозы», выпьем за удачу и знакомство!

В комнате не очень много мебели, но вся она — очень добротная и крепкая. У окна — невысокий столик для напитков, по обе стороны от него по креслу; в одном из них сижу я. По левой стене от окна — огромная деревянная кровать из чёрного дерева, инкрустированная небольшими треугольниками из прозрачного велорского красного дерева. Треугольники расположены в шахматном порядке, и при свете луны — а в комнате Жана всегда был виден лунный свет, потому что шторы он не задёргивал никогда — они кажутся то красными, то чёрными, как кровь и угли. У правой стены, у входа, огромным монстром стоит шкаф с множеством дверок и выдвижных ящичков; дальше расположился дорогущий стол артефактора, совмещённый с малым столом алхимика.

Я не мог оторвать от этого стола глаз. На столе — медные тигель и ступка, тигель размером с кулак, с носиком, отполированным до медно-золотого блеска; ступка — тяжёлая, с пестиком, лежащим поперёк, как спящее оружие. Три колбы с подкрашенной водой — синяя, зелёная, багровая — стояли на деревянной подставке в три гнезда, и жидкость в них слабо фосфоресцировала, как болотный огонёк. Горелка с фитилём, готовая зажечься от одного слова — я знал это слово, его учили на первом круге, но забыл, и теперь мне было неловко спрашивать. И — узкий деревянный пенал с лупой артефактора. Лупа лежала отдельно, на бархатной подушечке, — огромная, в медной оправе, с ручкой из кости. Я никогда не видел такой близко. Я знал, что такая лупа стоит десять золотых. Десять золотых — это два месяца достойной жизни.

Как говорил наш местный библиотекарь: «Шоб я так жил!» Библиотекарь был из простых, как и я. Он говорил эту фразу каждый раз, когда видел что-то, чего не мог себе позволить. Он говорил её часто.

— Барон Жан де Кюар, — представился мне обладатель этой чудной комнаты.

— Орис Менлор, просто одарённый из баронства Лоренса.

Мы крепко пожали друг другу руки. У Жана рука была сухая, тёплая, с длинными пальцами — рука человека, который не работал физически, но работал много. У меня — грубая, с мозолями на ладони и мозолью на среднем пальце правой руки от пера. Я в тот момент впервые подумал, что мозоль от пера и мозоль от молота — это две разные мозоли, но обе они — мозоли. И та, и другая говорят о труде. Только труд разный.

Мой новый приятель налил доверху вина в два небольших серебряных кубка. Кубки были старинные, с гравировкой — родовой герб де Кюаров: два скрещенных меча над бегущим оленем. Я не удержался, спросил:

— Семейные?

— Прадедовские. Прадед был при дворе старого короля. Говорят, король подарил ему их сам, за какую-то услугу. Не знаю, за какую. Прадед не любил рассказывать.

С интересом поглядывая на мою сумку, Жан спросил:

— Орис, дружище, мне очень интересно: что было там, под аркой? Каким образом стихийник раскидал как котят не самых хилых на своём курсе боевых магов четвёртого круга? Я не смог точно определить, какую руну ты применил — что-то между воздушным копьём и воздушным тараном. Так?

Мы отпили по глотку великолепного терпкого сухого белого вина, привезённого из далёкого южного края. Вино было из «Белой лозы» — виноградника, что лежал у подножия старых холмов в трёхстах верстах к югу. Я знал это вино. Я пил его один раз в жизни, на сдаче зачёта по алхимии, и запомнил вкус навсегда: сухой, с лёгкой кислинкой, с долгим послевкусием, в котором угадывался и мёд, и цветочные тона, и что-то ещё, чему нет названия.

— И только не говори, что пользовался амулетом, — продолжил Жан. — Сразу скажу: я никогда не расстаюсь с перстнем-сканером и амулетом малой защиты. Так вот, эти мерзавцы применили руну «липучка», и я застрял у стены как парализованный. А ты, судя по данным сканера, применил руну «ледяной ветер»! Но этим заклинанием максимум, что можно сделать, — погасить несколько лампад на расстоянии пяти метров!

Мне нужно было немного времени, чтобы подумать и решить, что можно сказать, а чего лучше не говорить. Я сделал пару медленных глотков вина, привёл мысли в порядок. Вино помогало. Вино всегда помогает думать — если пить его медленно. Я пил медленно.

— У меня есть предположение, но надо на практике проверить его. Если позволишь мне воспользоваться твоим столом артефактора — попробую разобраться. Это займёт немного времени.

Хочу сразу пояснить — потому что без этого пояснения дальше ничего не будет понятно. В гильдии магов пять школ: боевой магии, исцеления, артефактов, алхимии и стихии. Изучение школы артефактов проходят студенты всех направлений первого круга обучения — это связано с тем, что все маги должны иметь представление и уметь создавать элементарные руны первого круга, работать с артефактами и активировать их. Со второго круга обучения и до получения диплома маг окончательно выбирает свою школу — это зависит от уровня магической силы и объёма маны. Я выбрал стихию — потому что у меня были к ней способности, и потому что отец сказал: «Стихия ближе к земле, а ты — мой земляной». Я не понял тогда, что он имел в виду. Теперь — кажется, понимаю.

Я закончил первый круг, прокачав обе характеристики — силу магии и запас маны — до четвёртого уровня по десятибалльной шкале ученика гильдии. После ученика по таблице рангов идёт маг первого, второго и третьего ранга, а вершина всего — Архимаг, но их всего два на нашем континенте. Кстати, единицы заканчивают школу даже с восьмым уровнем, так что пока я в рядах продвинутых учеников — надеюсь, к концу обучения достигну десятого. «Десятый уровень» — звучит как сказка. Но отец говорил: «Сказка — это то, во что нельзя поверить, пока не сделаешь. Сделай — и поверишь». Я верил. Я делал. Я не достиг. Я был четвёртый. Я был, впрочем, четвёртый из лучших.

Всё своё время я посвящал тому, что усиленно запоминал и чертил руны из разделов учебника — воздух, вода, огонь, земля, — добиваясь идеального сходства с оригиналом. После удачной попытки руна слегка подсвечивается, после чего её можно активировать. По созданию рун много нюансов, но самое главное, что влияет на силу и длительность заклинания, — это сила магии и количество влитой в руну маны. Я часами чертил одну и ту же руну — по двадцать, по тридцать раз подряд, — пока она не начинала светиться ровно, без всплесков и провалов.

Руны первого круга, ввиду малых затрат маны, любой студент может сам привязать к небольшому предмету — кольцу, кулону, браслету. Чем благороднее металл, тем больший объём маны можно влить в заготовку, тем мощнее будет артефакт. А вот руны со второго по пятый круг привязать к заготовке может только артефактор, с его уникальным навыком зачарования. Те, кто прокачал характеристики до четвёртого уровня и выше, проходят вторую инициацию и приобретают навык «магическое зрение» — его ещё называют «истинное зрение». Это позволяет магу создать плетение руны мысленно и сразу активировать, не прибегая к рисованию на пергаменте, — то есть создать заклинание. Несомненно, это очень удобно и показывает класс и уровень мага, но требует огромной концентрации и повышенного расхода маны.

В итоге: любой маг может создать и применить руны или заклинание по своему профилю, а вот привязать к заготовке амулета руны второго круга и выше может только коллега-артефактор — за очень приличную оплату. Я был стихийник, но не боевой маг. Я не мог убить человека заклинанием — мог только остудить его пиво. Но через трубку — я мог. Через трубку я стал опаснее выпускника. Через трубку я был кем-то другим. И я не знал — кем.

— Стол в твоём распоряжении, — сказал Жан, поднявшись с кресла и отпив вина. — Только осторожнее с горелкой. Она зажигается от слова «ignis», но я не уверен, что ты помнишь.

— Помню, — соврал я.

Я подошёл к столу, достал два простых листа писчей бумаги — той самой, дешёвой, из которой студенты первого круга делают свои первые руны, — и, не задумываясь, быстро начертил на каждом по руне света. Самой простой руне, которую я мог начертить и закрытыми глазами. Я чертил её столько раз, что рука помнила каждый изгиб, каждый завиток, каждое прикосновение пера к бумаге. Руны засветились слабым золотистым светом — ровным, мягким, как свет маяка в тумане. Я знал эту руну. Я доверял ей. Она была моей первой.

— Готово. Смотри в сторону, сейчас будет ярко.

Я активировал первую руну, в которую влил маны по минимуму. В яркой вспышке исчез лист с руной — сгорел, как сгорает всё, во что влили ману: быстро, без следа, с лёгким запахом озона.

— Понял — это просто свет. А что дальше? — кивнул головой Жан.

Я молча подошёл к столику у окна, взял оба кубка, один отдал Жану. Вино блеснуло в серебре, как тёмная вода в колодце. Я посмотрел Жану в глаза. Он смотрел на меня с тем особым выражением, которое я уже научился распознавать: выражением человека, который понимает, что сейчас случится что-то, чего он не сможет объяснить. Я сказал:

— У меня просьба. Если сейчас получится — а я так думаю — дай мне слово, что молчим и никому не говорим, пока не запатентуем этот метод. Говорю сразу: на счёт патента у меня бзик. Отец всегда мне говорил: «Изобрёл — запатентовал — изготовил — продал! Самая беспроигрышная формула!» Предлагаю патент поделить пятьдесят на пятьдесят, но оформляешь ты. Согласен?

В знак согласия Жан поднял кубок и пригубил вино. Он не спрашивал, почему оформляю я. Он понимал: барон де Кюар имеет право подать заявку на патент, Орис Менлор из баронства Лоренса — нет. Таков был мир. Я не выбирал этот мир. Я в нём жил.

Я достал из сумки медную трубку — ту самую, которую вчера прикупил у алхимика в лавке, гуляя по городу. Гоблин-алхимик с маленькими бегающими глазками клялся всеми святыми тотемами, что эту трубку ему подогнал его знакомый маг, вернувшийся на днях из Дамерских развалин. Я, конечно, посмеялся над его шуткой — Дамерские развалины были легендой, из них, по слухам, не возвращались, — но за десять медяков всё же купил. Десять медяков — это была цена ничего. Я купил ничего, надеясь, что это ничего — что-то. Оказалось — что-то. Большое что-то.

Свернув вторую руну света, я вложил её в трубку, на вытянутой руке направил в потолок. Трубка была прохладной, медной, с лёгким запахом окисла. Я держал её, как держат копьё — двумя руками, вторая для упора. Я не знал, что будет. Я знал только, что будет что-то. Это «что-то» — единственное, что у меня тогда было.

— Активирую, — предупредил я баронета.

Мы услышали звук, напоминающий шелест стрелы, пролетающей над головой. Не свист, не хлопок — шелест. Будто кто-то прошипел длинное слово. Пахнуло горелым деревом — запах, который я узнал бы из тысячи, потому что это был запах отцовской кузницы, когда отец закаливал клинок и случайно перегревал его. На потолке появилось чёрное, слегка дымящееся пятно — круглое, с чёткими краями, диаметром с ладонь. Пятно светилось тёмно-красным, как уголёк в только что потухшем костре. Жан смотрел на потолок. Я смотрел на Жана. Жан молчал. Я молчал. Мы оба молчали, и в этом молчании было что-то большее, чем во всех словах, которые я мог бы сказать.

— О, Боги! Вот это сила, не так ли, Жан? Кажется, я знаю, как ещё усилить этот эффект! Но это смогу сделать только к завтрашнему дню.

— Превосходно, Орис. Тогда, если не затруднит, нарисуй эскиз изделия и напиши подробное описание, а я начну оформлять патент!

Я кивнул. Я сел за стол. Я взял перо. Я начал писать. Перо скрипело по бумаге, как мыши в стенах. За окном светало. Маленькое оранжевое солнце поднималось над горизонтом, и его свет падал на мою руку, на бумагу, на медную трубку, лежавшую рядом. Я писал. Я описывал то, чего не понимал. Я чертил то, что не мог объяснить. Я делал то, что делал отец, когда придумывал свои механизмы: я доверял рукам. Руки помнили. Руки знали. Руки — всегда умнее головы.

Забегая вперёд, скажу: патент мы так и не получили — о причинах расскажу позже. А вот друзьями с Жаном мы стали. Настоящими друзьями. Не такими, как Гарн, который предаёт за тридцать серебрушек. Не такими, как Толстый Пит, который дружит, пока ты платишь. Настоящими — теми, кто приходит, когда тебе плохо, и уходит, когда тебе хорошо. Таких друзей немного. Мне повезло — у меня был один.

А пока что повозка катилась по просёлочной дороге, мимо убранных полей, мимо дремучего леса, мимо крестьян, которые провожали нас долгими взглядами. Рен правил лошадьми. Я лежал на матрасе и смотрел в потолок фургона, где дрожали тени от ветвей. Два солнца — малое оранжевое и огромное жёлтое — медленно ползли по небу, как два глаза одного и того же бога, который смотрел на нас и не моргал. Я думал о Жане. Я думал о патенте. Я думал о сотне золотых, о годе, об экзамене, который я должен был сдать или не сдать. Я думал об отце — о его руках, о его молоте, о его молчании. Я думал о многом. Я думал слишком много. Но — я знал — что всё ещё только начинается. Что впереди — Тэмриль, океан, дядюшка Йон, новые заказы, новые люди, новая жизнь. Я не знал, какой она будет. Я знал только, что буду. Что я — буду.