Эхо забытых руин

Я активировал заклинание. Трубка в моей руке чуть нагрелась — обычное дело. Маг замер — сначала неестественно, как деревянная фигура, потом мягко осел, как пустой плащ. Услышав тихий удар тела о землю, я быстро подбежал к нему и надел ему на шею амулет безмолвия — узкий, в виде чёрного кольца, с внутренней стороны покрытый рунами, которые при контакте с кожей замыкали магический контур. Маг теперь не мог произнести ни слова, не мог сложить ни одного жеста, не мог активировать ни одного заклинания. Он был жив. Он был в сознании. Он был — бесполезен. Для мага это, наверное, страшнее смерти. Смерть — это конец. Бесполезность — это вечность.

Затем, прячась в тени колючего кустарника — шиповника, ещё не отцветшего, с белыми, чуть тронутыми ржавчиной цветками, — я вышел почти к дороге и увидел напротив валун, за которым спрятались наёмники. Они были уже на местах: один за камнем, другой в ельнике, третий — где-то сбоку, в тени. Я подготовил плетение «Средняя заморозка» — более мощное, чем Малая, но всё ещё в пределах моего контроля, — и стал ждать. Ждать, когда на дорогу выедет фургон с поющим отрядом-ловушкой.

Через пять минут послышался мерный стук копыт и показался фургон. На козлах сидела троица, которая весело распевала популярную в этих краях песенку про пастушку-потаскушку. Песенка была непристойная, длинная, и куплетов в ней было не меньше двадцати — у Рена была хорошая память на скабрезности. Лисса сидела между братом и Хинком, которые обнимали её так плотно, что её совсем не было видно. Со стороны могло показаться, что компания с утра решила поправить здоровье кувшином вина, и всё снова перетекло в пьянку. Очевидно, так подумали и наёмники. Я видел, как мордоворот Илон выглянул из-за камня, оскалился, махнул рукой товарищам — и они, не скрываясь и не спеша, вышли из тени огромного валуна, направив арбалеты в сторону поющей компании.

— Стоять! — крикнул Илон, и голос его был так же весел, как и его лицо. — Стоять, сукины дети! Бросай оружие, вылезай из повозки, и — клянусь честью — мы вас не тронем! — Он засмеялся. — Сразу.

Фургон остановился в пяти метрах от наёмников. Рен отпустил поводья, левой рукой продолжал обнимать Лиссу, а в правой держал кувшин — с настоящим пивом, на случай если кто-нибудь захочет проверить. Хинк, не переставая улыбаться, левой рукой держал флягу с зельем паралича, замаскированную под вино. Лисса сидела не шелохнувшись, с широко открытыми глазами. Игра у неё получалась лучше, чем я ожидал. Может быть, потому что она не играла. Она действительно боялась.

Я активировал плетение — и мир на мгновение замер. Замер для всех, кроме меня. «Средняя заморозка» — это не ледяная магия в простом смысле. Это остановка движения на уровне мелких частиц: кровь густеет, мышцы деревенеют, одежда становится хрупкой, как стекло. Сначала — невидимо, как капля росы в тени. Потом — с тихим, тонким, очень чистым стеклянным звоном, как будто где-то далеко разбили колокол. Три замороженных тела со звоном упали на каменные плиты тракта — мягко, как падают статуи, а не люди. Арбалеты так и остались в замерзших руках, пальцы на спусковых крючках, глаза — открытые, но уже ничего не видящие. Илон застыл с оскаленной улыбкой. Тощий — с полу обёрнутой головой. Третий — с поднятой рукой, как будто махал кому-то.

«Немного не рассчитал, — подумал я. — Надо было использовать Малую. Средняя — это уже не остановка, это уже урон, который не починить. Впрочем, они сами выбрали свою судьбу. И мне нужно было проверить новое заклинание в боевой обстановке. Лучше так, чем в первый раз — на себе, или на ком-то, кого мне было бы жаль. Лисс, например. Или Рена. Они — не подопытные. А эти трое — были.»

Я вышел на дорогу тракта — спокойно, без спешки, засунув руки в карманы плаща. Меня встретило гробовое молчание. Только Лисса, тихо, выдохнула — длинно, прерывисто, как выдыхают после долгого бега.

— Что это было, брат? — спросил Рен, делая огромный глоток пива из кувшина, который держал в левой руке. — Что-то холодное. И быстрое.

— Да вот, не рассчитал силу заклинания, — пожал я плечами. — Надеюсь, вы не очень огорчились? Нет? Ну, тогда помогите мне перенести тело мага в фургон. Он — живой. Эти трое — нет. Маг мне нужен.

Теперь у Хинка глаза округлились до размера донышка пивной кружки. Он хотел что-то спросить, открыл рот, закрыл, снова открыл, но я его опередил.

— Да, живой он, живой. Что я, зверь какой? — Я усмехнулся. — Просто лэр немножко парализован и пока не может двигаться. Ну и говорить тоже. Он нам ещё расскажет много интересного. Если, конечно, захочет. А если не захочет — расскажет ещё больше.

Рен и Хинк переглянулись. Хинк пожал плечами, слез с козел и пошёл со мной. Лисса осталась в фургоне, держа в руках защитный амулет, и я почувствовал, как за моей спиной она активирует его — запоздало, на автомате, как делают вещи, которым уже нет нужды.

Через пару минут мы перенесли мага и его вещи. Наемников отнесли подальше в лес, в густую тень молодых елей, где провели изъятие трофеев. Амулеты малой защиты — три штуки, медные, потёртые, низкого качества, едва живые, но в дороге пригодятся на запчасти. Двадцать золотых монет — хейронская чеканка, с профилем короля Сигмунда Третьего, тёмные от времени, но тяжёлые, как и положено золоту. Сорок серебряных монет — провинциальная чеканка, с гербом баронства, которого, кажется, уже не существует. Три коротких меча — рабочее оружие, ничего особенного, но острые, и ножны у них кожаные, добротные. И три походных сумки, которые мы пока не осматривали — отложили на вечер, когда будет время и спокойствие.

Арбалеты намертво примерзли к рукам. Я попробовал отодрать один — пальцы наёмника треснули с тихим, неприятным хрустом, как старая кость. Я перестал. Незачем. Арбалеты не стоят того, чтобы возиться с ними. Кони наёмников, привязанные где-то в чаще, испуганно ржали и дёргались, но не могли убежать — узлы были крепкие. Я одним ударом меча обрубил привязь и отпустил их. Пусть бегут. Может быть, найдут дорогу домой. Может быть, нет. Лошади — не свидетели. Лошади — это лошади. Им всё равно, кто на них ездит.

Вернувшись, разместились в фургоне и в полном молчании продолжили движение. Рен правил лошадьми так же спокойно, как и раньше, — но я видел, что у него чуть дёргается веко. Хинк сидел рядом с магом, держа на коленях свой кинжал, и наблюдал за пленником, как кот наблюдает за мышью, которая ещё не поняла, что попалась. Лисса забралась в глубь фургона, прикрыла полог и тихо плакала — я слышал, но не стал подходить. Слёзы после боя — это нормально. Это не слабость. Это способ тела избавиться от того, что разум не может переварить.

Через тридцать минут Хинк, который сидел в фургоне и контролировал состояние мага, сообщил, что тот приходит в себя, и что руки ему уже связал — крепко, кожаным ремнём, дополнительно зафиксировав узел простеньким заклинанием удержания. Я перебрался вглубь фургона и присел рядом с магом на низкую скамеечку. Полог был задёрнут, и в полумраке фургона — слабый свет пробивался только сквозь щель у пола — лицо мага казалось желтоватым, как старый пергамент. Он был ещё не стар: лет пятьдесят, может, чуть больше, с тонкими усами и короткой бородкой, подстриженной по моде хейронского двора. На правой щеке — старый шрам, тонкий, как нитка. На безымянном пальце левой руки — серебряный перстень с гербом, которого я не узнал.

Тот открыл глаза — и в его взгляде не было ни страха, ни покорности. Только холодная, расчётливая злость. Поняв, что притворяться уже не имеет смысла, и что на нём висит амулет безмолвия, который не даёт ему создать ни одного заклинания, он злобно, сквозь зубы, прохрипел:

— Немедленно освободите меня! У меня в сумке знак курьерской службы королевства Хейрона! — Он поднял голову, насколько мог, и посмотрел мне прямо в глаза. — Ты понимаешь, щенок, что все вы закончите свои жалкие жизни в лучшем случае на рудниках в Хейроне, или в океане на галерах? Я — лэр Торин Брок! Я — маг при дворе! Меня нельзя трогать!

Я молча смотрел на него. Подождал, пока он закончит. Потом, когда он уже начал задыхаться от собственного крика, спросил — мягко, почти дружелюбно:

— Вы всё сказали, лэр Торин? Или же мне попросить нашего лекаря дать Вам успокоительного зелья?

И посмотрел я на гоблина. Хинк всё понял правильно.

— Оно у меня всегда под рукой, — хищно улыбнулся Хинк и пару раз медленно провёл перед глазами мага лезвием своего кинжала. Кинжал был небольшой — с ладонь длиной, — но острый, как бритва, и на его тёмной, слегка голубоватой стали светилось плетение Малого паралича — тонкие, бегущие вдоль лезвия линии, похожие на морозные узоры на окне. Гоблин провёл лезвием перед глазами мага — медленно, нежно, как художник водит кистью по холсту.

Это немного отрезвило нашего пленника. Он побледнел ещё больше, и на лбу у него выступила испарина — мелкая, как роса на цветке. Маги, в общем-то, такие же люди. Они тоже боятся. Просто они боятся не того же, чего боятся остальные. Кинжал гоблина, с тёмной сталью и магическим плетением — это страшно даже магу. Это не арбалет, не меч, не петля. Это — то, что может достать его даже сквозь защиту. И он это понял.

Немного успокоившись — насколько может успокоиться человек, в его положении, — он спросил, и голос его дрожал:

— Кто вы? Что вам нужно? Где наёмники, которые сопровождали меня? Вот уж я их накажу, так накажу — долго будут помнить! Да, и откуда вы узнали моё имя?

Я улыбнулся — открыто, как улыбаются старые знакомые.

— От наёмников и узнал, лэр маг. Они, видите ли, очень разговорчивы, когда думают, что их никто не слышит. Но вы их уже не сможете наказать. — Я сделал паузу. — А ещё я слышал, что вы хотели подарить Лиссу в услужение своему брату. Меня — продать в рабство. А Хинка и моего брата — просто убить, как свидетелей. — Я наклонился ближе. — А сейчас, если Вы не расскажете, ради чего пошли на это преступление, мне придётся сначала отдать вас моим друзьям. А если не получится и у них — Вас ждёт участь наёмников. Они, кстати, вон там, под елями. Замёрзли. С арбалетами в руках.

В фургоне повисла тишина — та особенная, густая тишина, какая бывает только в маленьких закрытых пространствах, где решается чья-то судьба. Снаружи стучали копыта, скрипели колёса, посвистывал ветер в еловых ветвях. Внутри — только дыхание четверых разумных и одного связанного мага. Я подождал, пока тишина станет совсем невыносимой, и тогда только кивнул:

— Можно мне шепнуть ему пару слов, — вдруг сказала Лисса, — не думаю, что после этого он будет отпираться.

Я посмотрел на неё. Она стояла в проёме полога, серьёзная, с дорожной сумкой в руках. Я кивнул — согласился.

Лисса присела рядом со мной на скамеечку, достала из своей дорожной сумки стеклянный алхимический флакон — продолговатый, с притёртой стеклянной пробкой, тёмно-зелёного стекла, в плетёной кожаной оплётке. Внутри флакона, в прозрачной, чуть желтоватой жидкости, плавала огромная мохнатая гусеница-сороконожка стального цвета — сантиметров пятнадцать в длину, толщиной в палец, с маленькими, быстро двигающимися ножками, и с двумя тёмными глазами-бусинами на крошечной голове. Гусеница была живая — и, кажется, недовольная. Она медленно, как будто ленясь, передвигалась по стеклянным стенкам, оставляя на них тонкий, едва заметный след.

Лисса поднесла флакон к глазам мага — почти вплотную, так что тот мог разглядеть каждую ножку, каждый сегмент тела — и что-то прошептала ему на ухо. Я не слышал, что именно. Но маг побледнел так, что даже губы стали серыми, и порывисто отпрянул — насколько мог, будучи связанным.

— Нет! — крикнул он — крикнул так, как кричат не от боли, а от ужаса. — Ты не сделаешь этого!

— Ещё с каким удовольствием, — мило улыбнулась орчанка, показав при этом не очень большие, но острые клыки. — Даю минуту. Дальше сам знаешь! — Она наклонила флакон, и гусеница, почувствовав движение, прижалась к стеклу, как будто хотела вылезти. — Она голодная. Она очень давно не ела. Если я открою пробку, она сама найдёт, чем подкрепиться. — Пауза. — Маги — её любимое блюдо.

Я переглянулся с Хинком и непонимающе посмотрел на Лиссу. Что это за гусеница такая, я не знал. Гусениц я, конечно, видел. Но не таких. Эта была — другого вида. Я это почувствовал. В её маленьких тёмных глазах было что-то, чего нет у обычных насекомых — что-то, что знают, что они — не просто гусеницы.

Но в этот момент заговорил пленный маг. Заговорил быстро, торопливо, как заговаривают люди, которым больше нечего терять — кроме, может быть, нескольких минут:

— Меня зовут лэр Торин Брок, — начал он, и голос его был теперь не злым, а просто — уставшим. — Маг-артефактор первого ранга. Служу в третьем отделе новых разработок и патентов при дворце королевства Хейрон. Всего таких отделов четыре, и главный, ответственный за это направление, — мой дядя, барон Том Брокс, который иногда использует меня для своих целей, как в данном случае. У меня в сумке находится важное письмо, оно под магической печатью, которое я должен сдать в отдел сразу по приезду в столицу. — Он помолчал. — Теперь, я полагаю, это уже не имеет значения.

Я молча кивнул. Маг продолжал:

— Теперь перехожу к главному. Вчера вечером, после пьяной выходки Илона, я долго не мог заснуть. И уже поздно ночью решил выкурить перед сном трубочку фруктового табака — у меня с собой была небольшая трубка и кисет. Открыв окно, я учуял какой-то знакомый запах. Еле слышный шум алхимического стола со стороны открытого окна вашего алхимика. — Он кивнул в сторону Хинка. — Я долго вспоминал, откуда знаю этот запах. Медный тигель, синеватая корка, горелое масло — и ещё что-то, третье, что-то, что я не мог ухватить. А вот когда вспомнил, ни на секунду не задерживаясь, вылез из окна своей комнаты и по горизонтальной балке добрался до его окна. Балка была узкая, скользкая от росы, но я — маг, и я умею держать равновесие. — Он усмехнулся. — Хоть на чём-то ещё умею.

Хинк слушал, прищурившись. Я видел, как у него дрогнули уши. Маг-артефактор первого ранга, говорите. Ну-ну.

— И вот, — продолжал Торин, — когда я увидел остатки Молодильного гриба и несколько средних флаконов с готовым зельем, у меня созрел план, как можно присвоить такое богатство. Я понимаю, что это низко и недостойно дворянина, и готов понести наказание. Но и вы поймите меня. Мне пятьдесят лет. Я маг-артефактор первой категории с минимальными характеристиками — спасибо дяде! Своим диким экспериментом он выжег мне все магические каналы; как потом узнал, я был у него не первый такой. Самое подлое — что он потом предложил мне восстановить часть магических каналов, но за это мне пришлось отписать ему своё, пусть и небольшое, баронство. В итоге, использовав малое зелье магического восстановления я частично восстановил свои магические каналы. С трудом. С болями. С криками по ночам. — Он опустил глаза. — Теперь понимаете, почему у меня помутился рассудок при виде этого зелья?

Я молча смотрел на него. Пятьдесят лет. Маг-артефактор первой категории с минимальными характеристиками. Дядя — барон, который жжёт каналы племянникам, как другие сжигают старые письма. Баронство — отписанное за частичное восстановление. Это была не просто история о жадности. Это была история о человеке, которого медленно, по кусочкам, на протяжении всей жизни, съедал его собственный род. И когда он увидел единственный шанс — флаконы с зельем Молодильного гриба, — он не выдержал. Кто я такой, чтобы его судить? Но судить — не моё дело. Моё дело — решить, что с ним делать дальше.

Я помолчал — долго, давая магу возможность допить свой стакан до дна, как пьют вино, когда знают, что это последний раз. Потом сказал — тихо, почти мягко:

— Что ж, лэр Торин, по крайней мере понятны мотивы, которые Вами двигали. Сами понимаете, что у Вас есть только два варианта. Первый — Вы сейчас просто умрёте. Не больно и быстро. Точно так же, как погибли наёмники. Они, кстати, даже не успели понять, что произошло. — Я сделал паузу. — И второй вариант — Вы даёте мне клятву подчинения, и я отпускаю вас на все четыре стороны. Клятва, как Вы, конечно, знаете, — это не просто слова. Это связь. Это — навсегда. Но это — лучше, чем ничего.

Маг посмотрел на меня — и в его глазах мелькнул ужас. Настоящий, глубокий, первобытный ужас, какой бывает только у людей, которые понимают, что значит клятва подчинения.

— Какая клятва! — крикнул он. — Это же практически рабство!

— Не рабство, — ответил я. — Рабство — это когда тебя купили. Клятва — это когда ты сам продал себя. Разница, согласитесь, существенная. Раба можно убить — и ничего. Вассала, давшего клятву, убить нельзя — даже если очень хочется. Потому что клятва связывает обе стороны. Я не смогу приказать Вам убить себя. Вы не сможете поднять на меня руку. Это не рабство. Это... — я поискал слово, — побратимство. Союз. На всю жизнь.

— Ну, что ж, — я посмотрел на Хинка и Лиссу, попросив их пересесть на козлы, чтобы дать магу и мне побыть наедине. Они вышли, и я создал вокруг мага незаметный, но очень эффективный щит зеркального отражения — как тонкое стекло, изогнутый чашей вокруг пленника. Со стороны его не было видно — но я чувствовал, как он закрыл его от внешнего мира.

Щит зеркального отражения — это древнее заклинание. Я выучил её в гильдии, у мастера, который говорил: «Лучшее оружие мага — это оружие его врага.» Принцип простой: всё, что направлено в центр щита, отражается обратно, к источнику. Со всей силы, без потерь. Это не защита. Это — зеркало. Зеркало, которое бьёт в ответ.

— Хорошо, — сдавленным голосом произнёс пленник. И от меня не ускользнул его злобный взгляд, который секундой позже показывал полную покорность. Я видел таких людей. Они соглашаются, когда уже некуда отступать — и тут же начинают думать, как бы предать. В этом есть что-то почти трогательное — постоянство человеческой натуры, даже перед лицом смерти.

— Но для этого, — продолжил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Вы должны снять с меня амулет безмолвия. Клятва требует слов. Без слов — это не клятва.

Он был прав. Клятва подчинения — древний ритуал, и слова в нём — основа. Без слов, без произнесения формулы, без ответных слов того, кто принимает клятву — связь не замыкается. Я помолчал, как будто раздумывая. На самом деле я не раздумывал. Я ждал.

Я молча снял с него амулет — медленно, как снимают украшение с дорогого покойника, — и вопросительно посмотрел на мага. Амулет безмолвия лёг на скамеечку рядом, маленький, чёрный, беззвучный, как паук в засаде.

— Ну вот, — лэр Торин хищно улыбнулся. — Теперь и поговорим. — Он поднял руки — свободные, я их не связывал, снял верёвку, чтобы он мог сложить жест клятвы, — и между его ладоней начал расти большой шар молнии. Яркий, синевато-белый, с тихим треском, как будто рядом молола зерно маленькая мельница. Глаза мага загорелись — не светом, а злорадством. — Никакой я не маг-артефактор, щенок. Я — боевой маг второго ранга. Артефактор — это было просто прикрытие. А теперь все умрёте — даже девку не пощажу. Дядя обойдётся, а мне и вашего зелья хватит до конца жизни. Одиннадцать флаконов. Двести двадцать приёмов. Шесть тысяч лет. — Он засмеялся. — Этого хватит, чтобы пережить всех, кого я знаю.

Я молча смотрел на него. Шар молнии рос, разгорался, заполнял фургон голубоватым, мертвенным светом. Маг уже прицелился — и в его глазах я увидел ту самую секунду, когда человек уже не человек, а просто — оружие, направленное на цель. Я не двигался. Я не пытался остановить его. Я просто — ждал. Зеркальный щит работал. Он работал именно для этого — для мгновения, когда кто-то другой решает, что настала пора убивать. И в это мгновение — он сам становился целью.

Торин активировал заклинание и направил его на меня — резким, отточенным жестом, как будто бросал камень. Шар молнии вырвался из его рук, пронёсся метр, достиг зеркального щита — и отразился от него. Отразился полностью, без потерь, с той же силой, с той же скоростью, с тем же желанием убить. Шар ударил в самого Торина. Ударил — и загорелся. Маг даже не успел крикнуть. Тело его обуглилось — мгновенно, как будто кто-то опустил его в лаву на секунду и тут же вынул. Кожа почернела и съёжилась. Волосы вспыхнули, как сухая трава. Глаза лопнули. Тело превратилось в обгоревшую мумию, скорченную в позе, в которой его застала смерть, — с протянутой вперёд рукой, с пальцами, скрюченными в жесте, который уже ничего не значил. Запах был ужасный — горелое мясо, горелые волосы, горелый шёлк. Но я не отвернулся. Я смотрел. Я должен был смотреть. Это была моя работа — и я должен был видеть её до конца.

Как говорится, жил грешно — и умер смешно. Хотя, если подумать, ничего смешного в этом не было. Человек, которого съел его собственный род. Человек, который пытался съесть чужое, чтобы спастись. Человек, который предал — и был убит собственным предательством, отражённым, как в зеркале. Может быть, в этом и была какая-то справедливость. Может быть — нет. Я не знаю. Я никогда не знал. Я просто — работал. И моя работа на сегодня была закончена.

Я попросил Рена остановить фургон. Мы с Хинком, завернув в дерюгу — грубую, серую, из конопляного полотна, которой обычно укрывали поклажу от дождя, — всё, что осталось от мага-разбойника, отнесли его в заросли ельника, подальше от дороги. Положили под старой елью, в яме, образовавшейся после падения большого дерева. Я произнёс короткую молитву — не богам, а просто — словам. «Ты жил, как умел. Умер, как выбрал. Пусть земля будет тебе легче, чем жизнь.» Может быть, это ничего не значило. Может быть — что-то. Я не знаю. Но я делал так всегда, и не собирался менять привычку.

Хинк помог мне засыпать останки хвоей и ветками. Молча. Без слов. Гоблин умел молчать — когда нужно. Когда вернулись к фургону, я спросил у Лиссы — коротко, без предисловий:

— Что это было, Лисса? Что за гусеница?

Лисса усмехнулась — впервые за последний час. Она всё ещё сидела на козлах, держа в руках флакон. Гусеница внутри медленно, лениво ползала по стенкам, как будто ничего не произошло.

— Испуг мага был не безоснователен, — сказала она. — Гусеница, которую я ему показала, действительно не простая. Место её обитания — только в степных и предгорных районах Великой Красной горы. Это огромная область, находящаяся почти в центре материка, в провинции Занаби. Основными обитателями этой местности являются степные орки — кстати, я была родом из одного из этих племён, с грозным названием Серебряный Волк. — Она помолчала. — Тролли в горах. В предгорье — немногочисленные поселения гномов с их шахтами. И пара людских городов — чужаков, которых мы терпим, потому что они умеют делать сталь, а мы — нет.

Она подняла флакон к свету. Гусеница, почувствовав внимание, прижалась к стеклу.

— Так вот, эта гусеница — энергетический вампир, — продолжала Лисса. — Она полностью выпивает ману мага, а затем уничтожает его магические каналы. Полностью. Безвозвратно. Маг, к которому она прикоснулась, перестаёт быть магом. Навсегда. Это страшнее смерти — для тех, кто умеет колдовать. Это — как потерять руку, или глаз, или голос. Только хуже. Потому что мана — это не просто навык. Это — часть тебя. Это — то, чем ты дышишь.

— Правда, это происходит только при непосредственном контакте с телом человека, — добавила она. — Если она коснётся кожи — это конец. Если она находится в любом другом месте — на растении, на земле, или в стеклянном флаконе алхимика, как у меня, — она начинает поглощать ману из окружающей среды. Понемногу, медленно, как губка воду. Поэтому маги чувствуют себя неуютно рядом с ней — даже когда она во флаконе. Они не понимают, почему. Но они — чувствуют. — Она улыбнулась. — В моём племени у шамана этих гусениц немеряное количество. Он держит их в специальных глиняных горшках, в ямах, выложенных пергаментом с рунами удержания. Они — его сокровище. Они — его защита.

— А сама ты? — спросил я. — Зачем она тебе?

— Я использую гусеницу вместо малого кристалла-накопителя маны, — ответила Лисса. — Когда учусь, когда качаю школу, — она потихоньку отдаёт мне ману из окружающей среды. Не очень много. Но достаточно, чтобы я не уставала так быстро, как другие ученики. И ещё — она ест плохую ману. Если я совершила заклинание с ошибкой, и в канале остался осадок — гусеница его съедает. Как кошка ест мышь. Чисто, аккуратно, без следов.

Я смотрел на флакон и думал о том, что степные орки — не такие дикари, как о них говорят в столицах. Они знают вещи, которых не знают маги гильдии. Они умеют то, чему не учат в академиях. Может быть, потому что живут ближе к земле. Может быть — потому что им нечего терять, кроме самих себя. И они знают цену того, что у них есть. У нас в гильдии за такого вампира — гусеницу отдали бы полсотни золотых. А у шамана — их немеряное количество. И он их не продаёт. Мудрость или жадность? Я не знаю. Может быть, и то, и другое.

Через пару часов мы все немного успокоились. Я нашёл небольшую поляну рядом с трактом — круглую, чистую, окружённую старыми берёзами, с ручьём по краю и большим поваленным деревом посередине, ствол которого уже облепили мох и грибы. Там мы и расположились. Лисса сказала, что приготовит обед — от нас требуется только набрать сухого валежника. Что мы и сделали. Рен и Хинк отправились в лес, я — к ручью за водой, и через четверть часа у нас уже горел небольшой, аккуратный костёр, он горел ровно, почти неслышно, будто сам лес одобрял нашу осторожность. В пути главное не выделяться: дым виден за километры, огонь — за два. А мы хотели остаться невидимками.