Эхо забытых руин

Поэтому я полез в поклажу, достал тетрадь и положил ей на колени. Тетрадь была потрёпанная, в тёмной кожаной обложке, с медной застёжкой в виде свернувшейся змеи — старая работа, ещё дамерская. Я переписал её когда-то с лекций первого и второго круга Боевой Магии, и с тех пор таскал за собой через полконтинента, как таскают талисман: не потому, что веришь, а потому что рука привыкает. На пожелтевших страницах, аккуратным, чуть ребяческим почерком, были выведены элементарные руны — огненный шар, воздушный кулак, малый щит, всё то, с чего начинается путь любого мага, решившего, что меч — это слишком быстро и недостаточно больно.

— Изучай, — сказал я, не глядя на неё. — Первые два круга. К вечеру проверю.

Лисса кивнула, провела пальцем по медной змейке на застёжке — осторожно, будто та могла укусить, — и открыла тетрадь. К моему удивлению, она уже имела кое-какое представление о рунах: линии ложились коряво, как следы курицы на свежевспаханном поле, но получалось. Орочья кровь в ней, видимо, всё-таки сказывалась — или степная школа шаманов, у которой свой счёт к магии и свой язык для неё. Я не спрашивал.

Я смотрел, как её пальцы медленно выводят в воздухе первый контур воздушного кулака, и думал о том, что дороги — странная штука. Ты выходишь на рассвете, не зная, куда приведёт тебя к закату. Иногда — в таверну, иногда — в засаду, иногда — в могилу. Но всегда — куда-то, где ты уже не тот, кем был утром. В этом, наверное, и есть весь секрет пути.

Хинк забрался в фургон и спал теперь, лёжа на боку между двумя перевязанными тюками, слегка похрапывая — тонко, как скрипичная струна, которую дёргают во сне. Маленький гоблин в большой повозке — зрелище почти трогательное, если бы не знал, что этот же самый гоблин каких-то пять часов назад варил зелье, способное развалить небольшую провинцию. У его ног, на откидном столике, стоял медный тигель с присохшей к стенкам синеватой коркой; рядом, в деревянном баульчике, ровными рядами лежали одиннадцать больших стеклянных флаконов — тёмно-зелёное стекло, свинцовые пробки, печать из чёрного воска с оттиском пальца самого Хинка. Гоблин не доверял чужим пальцам.

Алхимический столик был складным, на изящных медных ножках, а на дубовой столешнице тускло поблескивали выгравированные руны удержания — словно застывшие нити силы, не дающие зельям вырваться наружу. Я купил его у Урсула: тот, вне себя от радости изза того, что мы уладили дело с его племянником и теперь стали компаньонами, сделал огромную скидку. Столик стоил пятнадцать золотых, а ушёл за три.

Хинк, увидев его, расплакался — так плачут старики, когда перед ними вдруг встаёт родственник, которого годами считали мёртвым. Он провёл ладонью по дереву, будто проверяя, не сон ли это, и задержал пальцы на выжженной надписи: «Воля — закон для стихии». Древний девиз алхимиков, ставший для него чемто вроде маленькой литургии, почти молитвы. Каждый раз, зажигая спиртовку, Хинк тихо повторял эти слова, словно скрепляя ими предстоящее действо. Перед тем как заснуть, Хинк сказал мне — голосом почти трезвым, что случалось с ним редко: в большом флаконе — двадцать приёмов. Эффект от одного приёма — минус тридцать лет. Полное физическое восстановление организма, регенерация магических каналов у магов, выжженных при огромных перегрузках. Он помолчал, добавил: «Молодильный гриб — штука капризная. Переборщишь с травой — и станешь младенцем. Недольешь масла — умрёшь в муках. А если всё сделать как надо — получишь ещё одну жизнь. Кому-то — третью. Кому-то — первую.»

Я задумался. Одиннадцать флаконов. Двести двадцать приёмов. Шесть тысяч лет жизни, если вообще ничего не жалеть — или одиннадцать новых жизней для одиннадцати уставших магов, которые уже было решили, что им нечего делать в этом мире, кроме как умирать. Это было огромное богатство. Не золото — золото таскают в сундуках, а сундуки вскрывают. Это была сила. Сила делать других людей должными тебе по гроб жизни — а долг, в нашем ремесле, дороже любого золота.

В провинции Таир, поближе к морю, я найду небольшое баронство — таких там полно, по дюжине на каждый занесённый песком берег. Выкуплю его у местного правителя вместе с баронским титулом. Построю дом на скале, чтобы видеть горизонт. Буду пить вино на террасе и слушать, как кричат чайки. Рен будет работать в кузнице — если захочет. Хинк — варить свои яды, и никто не будет совать ему палки в колёса. А Лисса — Лисса будет учиться. И когда-нибудь, лет через десять, расскажет мне свою историю. Все мы начнём новую жизнь. Если, конечно, доживём.

Впереди, на козлах, Рен негромко запел — пастушью песню про девку и корову. Голос у него был хриплый, как необкатанное колесо, но мелодию он держал твердо. Лисса, не отрываясь от тетради, тихонько засмеялась. Хинк во сне перевернулся на другой бок и пробормотал что-то про тигель. Я смотрел на дорогу, и дорога смотрела на меня. Пока всё шло нормально. Но «пока» — слово опасное. Обычно оно значит ровно одно: «до тех пор, пока не перестанет».

Пока Рен управлял фургоном, Лисса прокачивала уже четвёртый уровень школы боевой магии — отправляла один магический «воздушный кулак» за другим в сторону Чёрного леса, целя в стволы. Удар выходил мягкий, бесшумный, но кора с чёрных елей опадала длинными лентами, ивовыми листьями падала в подлесок. Лисса сосредоточенно хмурилась, и я видел, как в её ауре — зелёной, чуть серебристой, как у всех орков её крови — медленно наливается цвет. Каждый удар — глоток силы. Каждый глоток — шаг ближе к пятому уровню.

Хинк спал. Я решил прокачать новую школу. Достал учебник древних «МАГИЧЕСКИЕ ИСКУССТВА» — толстый, в кожаной обложке чёрного цвета, с тиснёной серебром спиралью на корешке.

Я открыл главу «Призыв существ». На странице была всего одна руна — простая, вытянутая, похожая на двойную молнию с разорванной серединой, — а справа от неё пиктограмма: летучая мышь. Крылья в полёте, маленький круг вместо головы. Я закрыл глаза, воспроизвёл руну в магическом зрении — это похоже на то, как если бы ты рисовал в темноте, мокрым пальцем, на стекле. Сперва ничего не выходило. Потом руна засветилась — фиолетовыми искрами, как срезанный корень лилового папоротника в полночь, — и я активировал заклинание.

Воздух в метре от меня чмокнул — как будто лопнул пузырь — и рядом появилась чёрная летучая мышь размером с почтового голубя. Она вяло помахивала чёрными кожистыми крыльями, что совсем не мешало ей держаться в воздухе. Большие красные глаза на плоской, похожей на жабью голове с широкой зубастой пастью смотрели на меня — и в этом взгляде не было ни страха, ни покорности, ничего, кроме тупого голода, который бывает только у призванных существ. В магическом зрении зверушка отображалась яркой зелёной точкой, как тлеющий фитиль — и от этой точки тонкой ниточкой тянулась линия к моему левому виску. Ментальная связь. Натянутая, как струна на лютне шута, — и почти такая же тонкая.

В метрах сорока я увидел синий фон растения — какой-то полевой цветок, соцветие, похожее на синюю звезду, — и дал мысленный приказ двигаться к нему. Приказ шёл по этой нити, как капля воды по паутине. Летучая мышь резко взмахнула крыльями и скрылась в Чёрном лесу. Через пару секунд зелёная точка зависла над синим фоном в поле моего магического зрения, и рядом появилась пиктограмма в виде глаза. Мысленно активировал её — и вскрикнул от неожиданности, так что Рен чуть не выпустил поводья.

Я видел небольшую поляну глазами летучей мыши. Та находилась на высоте метров пятнадцати, прямо над цветком, и картинка была чёткая, хоть и странно смещённая по цвету — синее уходило в фиолетовый, красное делалось рыжим, как ржавчина. Как всегда, решил поэкспериментировать: мысленно попробовал приблизить цветок, чтобы разглядеть его поближе. Получилось. Всё пространство перед глазами заняло соцветие растения — каждый лепесток, каждую тычинку, каждую каплю росы на рыльце. В ушах вдруг что-то захрустело — как будто кто-то медленно ломал сухую ветку в нескольких сантиметрах от виска. Сместив взгляд левее, увидел полевую чёрную мышь, которая грызла огромную еловую шишку, держа её в передних лапах, как белка.

Выйдя из магического зрения и отправив вызванное существо к фургону, я непроизвольно пару раз моргнул — и увидел, что на меня с интересом смотрят брат и Лисса. Рен, не отпуская поводьев, обернулся через плечо: «Чего вскрикнул?» — «Да так, — сказал я. — Узнал, что мыши тоже едят шишки.» Лисса улыбнулась. Я коротко рассказал, что произошло, и свои ощущения. Похоже, мне не очень поверили — или не поняли, — а я не стал ничего доказывать. Может, так оно и лучше. Чужая магия — как чужая жена: чем меньше про неё рассказываешь, тем дольше служит.

Вскоре все вернулись к своим занятиям — Рен к лошадям, Лисса к тетради, Хинк к похрапыванию. А я решил отправить летучую мышь дальше, чтобы выяснить максимальное расстояние, на котором не прервётся связь с призванным существом. Этому меня не учили — и, как всем вещам, которым меня не учили, этому предстояло научиться самостоятельно, в полевых условиях, и, по возможности, без свидетелей.

Активировав зрение летучей мыши, я дал ей задание: кругами летать над повозкой, постепенно расширяя площадь обзора и высоту полёта. Мышь подчинилась — мгновенно, как послушный слуга, который давно ждёт приказа. Спиралью, виток за витком, она поднималась всё выше. Сначала я видел верхушки чёрных елей, потом — кроны целиком, потом — лес превратился в тёмное ворсистое одеяло, протянувшееся до горизонта.

На высоте метров триста дорога Сумрачного тракта превратилась в еле заметную прямую нить, разделяющую полотно Чёрного леса на две части. Если левая часть заканчивалась почти на горизонте и дальше зеленел обычный лес — светлый, рыжеватый, с проседью берёз и ясеней, — то правая уходила за горизонт, в дымку, и конца её не было видно. Словно кто-то провёл по карте широким угольным карандашом и забыл стереть. Я нашёл на тонкой нити дороги точку фургона — крошечное тёмное пятнышко, ползущее с черепашьей скоростью — и стал приближать картинку. Было непривычно видеть себя со стороны: маленькая фигурка на козлах, рядом — Лисса с тетрадью на коленях, в кузове — тёмный бугор спящего Хинка. Это вам не в зеркало посмотреть. В зеркале ты видишь лицо. Сверху — спину.

Насмотревшись на фургон и наш отряд, я медленно перевёл взгляд на верхушки деревьев Чёрного леса и затем — к горизонту. Призванное существо безропотно подчинялось мне и следовало за моим взглядом, как послушный смычок за рукой скрипача. Где-то вдалеке — точно расстояние трудно было определить, потому что с такой высоты пропорции врут, как рыцарь после трёх кубков, — я увидел серое пятно. Приблизил.

Это была круглая башня, стоящая посреди древних руин — выломанного камня, засыпанных землёй и травой, остатков фундаментов, по которым можно было прочесть план здания, как по шрамам на лице ветерана. У башни были чёрные проёмы узких бойниц — четыре по сторонам света, два дополнительных по диагонали, — и конусообразная медная крыша, давно уже позеленевшая от времени и непогоды. Медь на крыше походила на чешую огромной рыбы, выброшенной на берег тысячи лет назад и не успевшей окончательно сгнить.

Я хотел рассмотреть поподробнее — но меня выкинуло из магического зрения, как пьяного из таверны. Резко, без предупреждения. Призванное существо вернулось в свой мир; его время в нашем мире закончилось. Нить оборвалась — и не осталось даже воспоминания о том, как это было. Просто темнота, потом обычные глаза, и легкая головная боль, как после недосыпанной ночи.

«Пятнадцать минут, — подумал я. — Очень неплохо для первого вызова. Скоро будет полчаса. Потом — час. Потом — сутки. А там, глядишь, и двое существ одновременно, и трое, и маленький зверинец у меня в кармане, готовый по первому зову выйти в мир и сделать то, что я прикажу. Вопрос только — что я прикажу. И кто я буду после того, как прикажу.»

Я достал карту Хинка — потёртый, в пятнах от вина и табака, пергаментный свиток, в углу которого мелким почерком гоблина было выведено: «Не верь масштабу». Ни одной отметки или подписи в области Чёрного леса не было — ну, кроме семи таверн на тракте, аккуратно обозначенных маленькими кружками с цифрами от одного до семи. Хинк помечал таверны, как другие люди помечают могилы родственников — тщательно, с любовью, и обязательно с датой последнего посещения.

Мне пришлось дважды призывать летучую мышь — и каждый раз я с удивлением отмечал, что это, кажется, разные зверушки, хотя одного вида. Первая была чуть крупнее, с заметным белым пятном на левом ухе. Вторая — меньше, темнее, и как-то нервнее. Третья вообще оказалась тёмно-синего цвета с жёлтыми глазами — как будто кто-то взял обычную мышь и опустил её в чернильницу. Я не знал, что это значит. Может быть, ничего. Может быть — что мы призываем не из одного мира, а из нескольких сразу, и в каждом из них мыши немного другие. Древние об этом не писали. Или писали, но страницы сгорели вместе с их библиотеками.

В итоге через час мне удалось нанести приблизительное место нахождения башни — маленький красный кружок, неровный, потому что чертил я его на колене, на ходу. А после десятого призыва летучей мыши я перешёл на второй уровень ученика этой школы, и на странице учебника появились две мерцающие руны — первая уже знакомая, вторая новая, более сложная, с двойным изломом. Я не стал пока её трогать — сперва нужно было довести до ума первую. В магии, как в еде: лучше пережевать малое, чем подавиться большим.

Решив немного отвлечься — у меня начинали болеть виски от магического зрения, как после долгого чтения при свече, — я повернулся к Лиссе и спросил, какой уровень она прокачивает.

— Уже пятый, — радостно сообщила девушка, направляя очередной «воздушный кулак» в огромную чёрную ель. Удар пришёлся в ствол на уровне моего роста, и кора разлетелась длинными щепками, оставив свежую рану — белую, влажную, пахнущую смолой. — Пятый, а скоро и шестой откроется.

Она обернулась ко мне — и в её тёмно-янтарных глазах мелькнуло то самое выражение, какое бывает у учеников, когда они только-только начали понимать, что учитель не всесилен. Это опасный момент. Раз — и ученик либо становится мастером, либо навсегда остаётся дураком с амбициями.

— Скажи, Орис, — спросила она, откладывая руку с тетрадью на колено, — почему так мало заклинаний в школе боевой магии? Всего по два на каждую из стихий. Огонь и мороз. Воздух и земля. Вода и молния. Шесть пар, двенадцать заклинаний — и всё. На этом, получается, школа заканчивается?

Я улыбнулся. Хороший вопрос. Тот самый, который задают себе все молодые маги, когда впервые понимают, что их ремесло — не бесконечно.

— Потому, — ответил я, — что именно эти заклинания утвердили специально для обучения учеников на совете магов ещё лет триста назад. До этого каждый учитель учил, как умел — и каждый выпускник выходил в мир со своим набором заклинаний, иногда удачным, иногда — нет. Иногда — смертельным для него самого. За сто лет до Совета магов половина выпускников гибла от собственных заклинаний. После Совета — половина от трети. Считай — победа.

— А остальные? — Лисса чуть наклонила голову, и серебристые пряди в её чёрных волосах блеснули на солнце. — Все остальные заклинания, которые существуют, — где они?

— По своему желанию, — сказал я, — маг приобретает их за свои денежки. В гильдии магов — если состоишь, и, если у тебя есть звание не ниже мастера. В магических лавках — если у тебя есть деньги и нет звания, но много удачи, потому что половина того, что там продают, — подделка, и ещё треть — с подвохом. А если сильно повезёт — то что-то можно найти в Дамерских руинах, или в родовых гробницах древних, или в карманах у магов, которых ты, скажем так, пережил.

Лисса усмехнулась, показав клыки — небольшие, но острые, как у молодого волка.

— А ты сам — где брал свои заклинания, Орис? — спросила она. — У тебя же не два, и не три, и не четыре. Я считала.

— Везде понемногу, — ответил я, глядя на дорогу. — Кое-где купил. Кое-где нашёл. Кое-где... — я сделал паузу, — обменял. В нашем деле, Лисса, нет одного источника. Есть много ручейков, и ты черпаешь из каждого, пока они не пересохли или ты не пересох. Главное правило — никогда не рассказывай, откуда у тебя что. И второе — никогда не продавай то, что нашёл сам. Отдай в подарок — или унеси с собой в могилу. Иначе рано или поздно кто-то придёт и попросит продиктовать, где ты взял.

Лисса кивнула — медленно, серьёзно, как кивают, когда слова приходят не в голову, а в кости.

— В моём племени, — сказала она, помолчав, — есть шаман, который знает двести заклинаний. Он никому их не передаёт. Когда умрёт — они умрут с ним. Все его проклинают за это. Но все его боятся. Ибо пока он жив — племя живо. А когда умрёт — племя найдёт другого шамана. Может быть, лучше. Может быть, хуже. Но найдёт. Таков закон степи.

Я ничего не ответил. Двести заклинаний. На сто девяносто заклинаний больше, чем у меня. И при этом — он никому их не передаёт. Мудрость, или эгоизм? Может быть, и то, и другое — в равных долях, как вино и вода в кувшине, который подают гостю: никогда не знаешь заранее, где что.

Нас прервал брат, останавливая фургон.

— Орис, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Слева, в ста метрах от нас, за большим валуном — что-то мелькнуло. Может, олень. Может, нет.

Рен никогда не говорил «может, нет» просто так. Если он говорил «может, нет» — значит, не олень. Я кивнул, понимающе. Предосторожность никогда не бывает лишней — особенно на тракте, который идёт через Чёрный лес, особенно в провинции, где закон начинается и заканчивается на кончике меча. Особенно — когда у тебя в повозке спит гоблин с одиннадцатью флаконами Молодильного гриба.

Я прикрыл глаза и активировал истинное зрение. Мир сразу потерял цвет — всё стало серым, как старая фотография, — но зато проступили ауры: живые, тёплые, разные. Слева от дороги, в ста метрах, за огромным гранитным валуном, поросшим серым лишайником, я увидел три ауры — три тусклых красных пятна, как угли в потухшем костре. Ауры наёмников: тёмные, тяжёлые, с рваными краями. Такие ауры бывают у людей, которые привыкли убивать не задумываясь, и уже не помнят, когда убили в первый раз.

А с правой стороны от дороги, чуть дальше, в зарослях можжевельника, была четвёртая аура — и эта аура принадлежала магу. Я определил это сразу: по характерной структуре, по светлой полосе вдоль позвоночника, по мерцающему пятну на уровне солнечного сплетения, где у магов находится накопитель. Маг был слабый — первый, может быть, второй ранг. Но слабый маг с арбалетом в руках— это всё ещё маг. И это всё ещё проблема.

Я сообщил брату, что он не ошибся, разбудил Хинка — тот шарахнулся спросонья, выхватил кинжал, потом понял, в чём дело, и кивнул, как кивают люди, для которых засада — это не повод для беспокойства, а повод для работы. Дал защитный амулет Лиссе — небольшой, медный, на кожаном шнурке, с выгравированной руной отражения. Сказал всем активировать защиту — и Лисса, и Рен, и Хинк, не говоря ни слова, положили руки на амулеты, и я почувствовал, как воздух вокруг них стал чуть гуще, как бывает плотнее вода перед дождём.

Затем я призвал летучую зверушку — снова летучую мышь, маленькую, проворную — и направил её левее дороги, над кронами деревьев, к трём светящимся аурам. Мышь летела бесшумно, как тень, как мысль о тени. Снизившись на десять метров, я увидел фигуры трёх наёмников: они стояли в небольшой ложбинке за валуном, вполголоса переговариваясь, и один из них — широкоплечий, с лицом, похожим на тесаный камень, — показался мне знакомым. Это был тот самый мордоворот из вчерашней таверны, который приставал к Лиссе и которому я, мягко говоря, намекнул, что лучше ему заняться другим делом. Видимо, намёк он не понял. Или понял — но иначе, чем я рассчитывал.

Я приблизил картинку — и услышал их разговор. Чётко, как если бы стоял рядом, за соседним кустом.

— Илон, — говорил один из наёмников, тощий, с жидкой бородёнкой и нервными руками, всё время теребивший рукоять кинжала на поясе. — Как ты думаешь, почему лэр Торин согласился на эту аферу? Он ведь сам нас инструктировал, чтобы мы не ввязывались ни в какие истории, и что у нас очень важное письмо. А сегодня утром — сам предложил наказать девку и всю эту компанию? Что-то тут нечисто.

Мордоворот — Илон, видимо, — сплюнул на мох и медленно, как будто размышляя вслух, ответил:

— Мне он сказал, — голос у него был низкий, как у ювелирной ступки, — что ему нужен только малец, который вчера очень много говорил. И сама девка, с которой я могу развлекаться до тех пор, пока мы не прибудем в столицу Хейрона. И он не подарит её в услужение своему родственнику — надеюсь, ты помнишь, кто его дядя! А деньги и всё, что в фургоне, — наше! Так что заткнись и не умничай. Тебе что, мало денег?

— Деньги — деньги, — сказал тощий, — а девка — жаль. Такой товар пропадёт. Я бы тоже не отказался, прежде чем лэр её получит.

Он сдвинул на затылок кожаный шлем — старый, потёртый, с медной бляхой в виде кабаньей головы, — смахнул со лба мелкую мошку и достал из-за спины арбалет. Тяжёлый, с железным ложем, с натянутой тетивой, которая звенела тихо, как натянутая струна, готовая спеться с любой целью. На ложе была вырезана надпись, которую я не мог прочитать с такой высоты, но, судя по длине, это было имя.

Третий наёмник, до сих пор молчавший, — коренастый, с короткой шеей и татуировкой в виде змеи, обвивающей левое запястье, — злобно зашептал, не повышая голоса, но каждое его слово звучало как удар камня о камень:

— А ну, хватит трепаться, готовьтесь к бою. Ещё раз напоминаю, что сказал лэр Торин: парнишку и девку — оглушить. Гоблина и здоровяка — к тёмным богам, нам лишние свидетели не нужны! Парнишку продадим, девку — Илону, а потом и лэру. Поняли? Молча работаем, чисто. Через полчаса эта дорога должна быть пустой.

— Старшой, всё сделаем как надо, — бодро сказал Илон, оскалившись. Он достал арбалет, взвёл тетиву — с мягким, неприятным щелчком — и скрылся в густых зарослях ельника. За ним — тощий. Третий остался у валуна, наблюдая за дорогой.

Я находился в полутора сотнях метров от них и видел всё как на ладони. Лэр Торин, значит. Дядя — барон. Курьерская служба Хейрона. Парнишка — это я, видимо. Здоровяк — Рен. Гоблин — Хинк. Девка — Лисса. Все роли расписаны, все участники назначены. Оставалось только одно — не согласиться с распределением. Я развеял заклинание призыва, поморгал, привыкая к обычному свету, и повернулся к отряду.

Я развернул фургон, достал из сундука усиленные амулеты защиты — четыре, в кожаных мешочках, — и раздал их: Рену, Лиссе, Хинку, и один оставил себе. Амулеты были старые из тёмного серебра с чернью, на цепочках из плетёной бронзы. Каждый весил четверть фунта и был холодным на ощупь — всегда холодным, даже в жару, даже у костра. Хинк говорил, что это потому, что они впитывают тепло из окружающего пространства, чтобы питать защитное поле. Я не знал, правда ли это. Но верил. Амулеты работали — и этого было достаточно.

— Наденьте, — сказал я. — Активируйте. И — Лисса, ты будешь сидеть между Реном и Хинком на козлах. Обнимите её так, чтобы со стороны казалось, будто вы все с утра перебрали. Будете петь. Что угодно. Песенку про пастушку-потаскушку, если вспомните. Цель — чтобы наёмники расслабились и вышли на дорогу открыто. — Я помолчал. — Без этого номера ничего не получится. Они должны увидеть пьяных идиотов. Не магов.

Рен кивнул. Хинк кивнул. Лисса, чуть побледнев, тоже кивнула — и я увидел, что у неё дрожат руки. Это нормально. Дрожат перед боем у всех. У кого не дрожат — те либо мертвы внутри, либо никогда не видели боя. Я предпочёл бы, чтобы мои спутники боялись. Страх — это компас. Главное — не позволять ему стать рулём.

Быстро рассказал, что требуется сделать каждому. Рен — поёт и обнимает Лиссу, правая рука занята, но в любой момент готова броситься на поводья и развернуть фургон. Хинк — то же самое, но в левой руке у него будет зелье паралича, замаскированное под флягу с вином. Лисса — сидит тихо, притворяется перепуганной девкой, что, в сущности, недалеко от правды. Я — сойду с фургона раньше, через заднюю дверь, проберусь к магу и нейтрализую его первым. Маг без прикрытия — это просто человек в халате. Маг с прикрытием — это проблема.

Затем я соскочил с козел фургона и скрылся в лесу, в тени чёрных елей. Осторожно, ориентируясь по ауре мага, — по тому самому тёплому пятну на уровне солнечного сплетения, которое у магов всегда ярче, чем у обычных людей, — добрался до зарослей можжевельника и остановился в трёх метрах позади него, за раскидистой елью. Маг стоял спиной ко мне, в чёрном плаще с капюшоном, и смотрел на дорогу, дожидаясь, когда появится фургон. В руках у него была короткая палочка — не жезл, просто палочка, вырезанная из какого-то тёмного дерева, с медным набалдашником. Маленький инструмент для маленькой магии. Я почти его пожалел.

Достав свою дамерскую трубку — я создал плетение паралича. Плетение это похоже на тонкую паутину: ты не видишь его глазами, но чувствуешь, как оно ложится на цель, оборачивается вокруг рук, вокруг ног, вокруг горла, и замыкается на солнечном сплетении, в точке, где живёт воля. Маги волю чувствуют острее, чем другие. Поэтому паралич — особенно мучителен для них. Ты понимаешь, что произошло. Ты не можешь ничего сделать. Ты просто — больше не ты. На секунды, на минуты, на часы — но ты уже не ты.