- -
- 100%
- +
Глава 1
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДОРОГА НА ЮГ
Глава, в которой лейтенант Мальцев выезжает из Кубинска, чинит «копейку» магией посреди трассы, ужинает у Розы, ночует в «Берёзке» и видит первые горы
Август тысяча девятьсот девяностого года выдался на редкость душным, и к шести утра, когда красная «копейка» Виктора Павловича Мальцева тускло блеснула ржавым боком у подъезда пятиэтажки на улице Чехова, над Подмосковьем уже висело белёсое молочное небо, от которого некуда было деться. Воздух стоял недвижимо, как вода в банке, и в нём, как мошки в янтаре, застыли запахи тёплого асфальта, подвальной сырости, кошачьей мочи с лестничной клетки и вчерашнего ливня, который так и не смог остудить землю. Где-то далеко, за райцентром, мычала корова — единственное живое существо, кажется, не подозревало, что в стране вообще-то перестройка и гласность, что колхозы разваливаются, а наутро обещали тридцать два градуса.
Юля стояла у подъезда в лёгком ситцевом сарафане василькового цвета, босиком, с туфлями в руках, и смотрела, как Виктор возится с замком багажника, который в третий раз за неделю заклинивало. Багажник был забит так, что крышка не желала закрываться, и Виктор, чертыхаясь, перекладывал сумки, пытаясь утопить палатку глубже, чтобы освободить хоть пять сантиметров.
— Мам, мы позвоним, как доедем! — крикнула Юля, задрав голову. — Не волнуйся!
Ирина Алексеевна, стоявшая на балконе второго этажа в махровом халате и с утренним чаем в руке, только махнула рукой и отвернулась, потому что за последнее время, с тех пор как Виктор вылечил ей парализованные ноги в тот самый вечер, когда Аш-Шарим впервые в этом мире совершил то, что в его мире звалось Исцелением а в этом Чудо, она научилась не показывать слёз. Ноги работали, как новые, — может, даже лучше, потому что Ирина Алексеевна теперь ходила без палки и без той особой шаркающей походки, которая раньше делала её похожей на человека, идущего по минному полю. Но материнское сердце материальным исцелениям не поддавалось, и Ирина Алексеевна знала, что Виктор едет не просто в отпуск, что-то за этим кроется, и это «что-то» она чуяла нутром, как старая охотничья собака чует близость грозы.
Виктор забросил последнюю сумку. Крыша «копейки» была увязана брезентом, под которым угадывались палатка, удочки и свёрнутый плед. Внутри салона пахло старой кожей, бензином, табаком и тем особенным запахом, какой бывает только в машинах, которые возили в багажнике то рассол, то картошку, то арбуз, то ещё что-нибудь, и которые давно потеряли надежду когда-нибудь снова пахнуть новой машиной.
— Вперёд, — тихо ответил Виктор, включил первую передачу и тронулся, осторожно объезжая лужу, оставшуюся после вчерашнего полива клумбы дворником тётей Зиной, которая, как назло, вылила туда ведро с мыльной водой и теперь стояла у подъезда соседнего дома, критически оглядывая «копейку», словно прикидывая, дотянет ли она до Судака или загнётся где-нибудь под Тулой.
Юля не расслышала, потому что в этот момент поправляла зеркальце на солнцезащитном козырьке. За месяц их совместной жизни когда они стали жить вместе в его однокомнатной квартире на улице Чехова — Юля научилась различать, когда Виктор молчит, потому что думает, и когда молчит, потому что в его голове кто-то говорит. В такие моменты она не задавала вопросов, и Виктор любил её за эту деликатность так, как, наверное, не любил ничего в жизни.
Город Кубинск, вытянувшийся вдоль маленькой речки Кубинки на северо-востоке Подмосковья, ещё спал, и в этот ранний час на улицах попадались только дворники с мётлами, редкие собачники и мужики в спортивных штанах, возвращавшиеся из ларька с утренним пивом. РОВД на улице Ленина, мимо которого они проехали, тускло светился окнами дежурной части, и Виктор машинально кивнул зданию, как кивают старому знакомому, с которым когда-то выпито было немало чаю. Город не был ни красивым, ни уродливым, он был никаким, как бывают никакими тысячи маленьких городов на территории огромной империи, которая в это лето тысяча девятьсот девяностого года разваливалась на ходу, но всё ещё делала вид, что просто перестраивается. Пятиэтажки стояли серыми коробками, у гастронома номер три уже начинала собираться очередь за колбасой, а на площади у Дома культуры старик в кепке раскладывал на раскладушке почтовые марки и старые журналы «Огонёк».
«Странное у вас ощущение пространства, — заметил Аш-Шарим, когда последние дачи остались позади и потянулись поля с подсолнухами, чёрными от жары. — У нас в Нарааме расстояние измерялось не вёрстами, а днями пути верхом. Здесь же вы почему-то считаете километры, хотя для мага километр — это просто вопрос времени и маны».
— У меня нет маны, — сказал Виктор вполголоса, глядя на дорогу. — У меня есть только фляга с ртутью, которая лежит во внутреннем кармане куртки и холодит мне грудь, и двадцать литров бензина в баке, которого хватит до Тулы.
«Двадцать три, если быть точным. Я считал».
Виктор усмехнулся и прибавил газу. Юля, услышав его бормотание, подняла голову от карты:
— Ты с кем это ты?
Виктор усмехнулся и прибавил газу. «Копейка», почувствовав свободу, бодро рванула вперёд, и Юля, услышав его бормотание, подняла голову от карты:
— Ты с кем это ты?
— С самим собой. Привычка оперов — разговаривать с собой, когда думают.
— Ага, — Юля посмотрела на него долгим взглядом, в котором сквозила та профессиональная подозрительность, какую несли в себе все следователи прокуратуры от природы, а не от образования. — И о чём же ты думаешь?
— О том, что в Туле надо будет заправиться и что после Воронежа пойдёт украинская сторона, а там могут быть вопросы с бензином.
— У нас есть канистра, — Юля кивнула в сторону багажника. — Десять литров, папина, ещё довоенная.
— Это хорошо, — кивнул Виктор и прижал педаль газа, обгоняя неспешный молоковоз, который тащился по обочине, позвякивая бидонами и распространяя вокруг себя запах кислого молока, который, впрочем, был приятнее запаха бензина. — Довоенная канистра — это вещь. Тогда железо было железо.
— А сейчас?
— А сейчас железо — туфта. И вообще раньше небо было голубее, трава зеленее и люди добрее, но это не точно.
Юля фыркнула и снова уткнулась в карту. Юлия Сергеевна Селиванова, старший лейтенант следствия прокуратуры города Кубинска, была в свои двадцать пять лет уже не девочкой, а женщиной, которая прошла через такое, от чего иные мужики седели. Похищение сына цеховика в прошлом году, перестрелка в подпольном казино её дяди, тяжелораненый свидетель, которого Виктор вытащил с того света магией, мать, годы лежавшая парализованной, и отец, который умер, когда ей было двенадцать, оставив ей в наследство только канистру, парализованную маму и дядю Михея — криминального авторитета. Юля была стройной, голубоглазой, с тяжёлыми тёмными волосами, которые она, когда работала, собирала в строгий пучок, а когда не работала — распускала по плечам, отчего Виктор каждый раз забывал, что хотел сказать. Сейчас, в сарафане, с распущенными волосами, она выглядела не как старший лейтенант прокуратуры, а как студентка, едущая на каникулы, и Виктор поймал себя на том, что улыбается, глядя на неё.
— Что? — спросила Юля, не отрываясь от карты.
— Ничего. Просто смотрю.
— На дорогу смотри. Тут, между прочим, грузовик.
Юля откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и через минуту уже спала, потому что волнения последней недели, связанные с оформлением отпуска, с передачей дел заместителю и с прощальным скандалом у прокурора, который не хотел её отпускать, выжали из неё все силы. Она спала, положив голову на край дверцы, и её волосы, чуть вьющиеся на концах, шевелились от ветра, который тянулся в приоткрытое окно.
Дорога на юг шла через Серпухов, Тулу, Орёл, но Виктор и Юля выбрали маршрут через Тулу и Воронеж, потому что так было короче и потому что Юля, которая когда-то ездила этой дорогой с отцом, помнила по ней несколько хороших придорожных кафе. Виктор вёл машину, время от времени поглядывая в зеркало заднего вида, проверяя, не отстал ли кто-нибудь подозрительный, потому что привычка опера — проверять зеркала каждые тридцать секунд — не выключается даже в отпуске. Мимо проплывали поля с подсолнухами, чёрные пары, берёзовые перелески, редкие деревни с покосившимися домами и палисадниками, в которых буйно цвели мальвы, и иногда — церкви, то белые, новодельные, с золотыми куполами, то старые, почерневшие от времени, с заколоченными окнами и крестами, накренившимися, как пьяные на похоронах.
«На подъезде к Туле будет заправка. Я чувствую запах бензина за три версты. Это, конечно, не кровь дракона, но всё же».
— А кровь дракона, она какого цвета? — тихо спросил Виктор, чтобы не разбудить Юлю.
«Серебряного. Жидкое серебро, которое течёт в жилах гор, и из которого в моём мире делают амулеты. Дракон — это не зверь, лейтенант, как вы себе представляете. Дракон — это гора, которая проснулась и решила пойти посмотреть, что там за горизонтом. Когда такой идёт, в долинах, по которым он проходит, рождаются реки, потому что его следы заполняются водой».
— У нас это называется ртуть.
«Я знаю. Поэтому фляга, которую ты носишь у сердца, и работает. Если бы ты наполнил её кровью дракона из моего мира, тебя разорвало бы на куски. Мана моего мира, заключённая в ртути вашего, — это компромисс между двумя вселенными. И я до сих пор не знаю, кому из нас повезло больше — мне, что я нашёл ртуть, или ртути, что нашла меня».
Виктор кивнул, хотя сам жест был адресован не столько Аш-Шариму, сколько себе. Юля пошевелилась во сне, и Виктор поправил зеркальце, чтобы солнце не било ей в лицо. На подъезде к Туле, как и предсказывал Аш-Шарим, была заправка — старая, советская, с облупившейся вывеской «Бензин АИ-92» и очередью из трёх машин. Виктор встал в очередь, заглушил двигатель. Юля проснулась, потянулась, зевнула.
— Мы где?
— Под Тулой. Заправка. Давай, я заправлю, а ты сходи вон в тот ларёк, посмотри, нет ли мороженого.
— Есть, наверно. Я посмотрю.
Юля вышла из машины, поправила сарафан, и Виктор проводил её взглядом, потому что в этот ранний утренний час, когда солнце только-только поднялось над Тулой и золотило крыши заправки, она выглядела так, что у него перехватывало дыхание. Потом он повернулся к заправочной колонке и увидел то, чего не заметил сразу: мужика в кепке-аэродроме, который стоял у края заправки, держа в руках что-то большое, свёрнутое в мешковину.
— Эй, командир! — крикнул мужик, заметив взгляд Виктора. — Слушай, какой ковёр, настоящий персидский, бабка моя ткала, ей сто лет!
Виктор молча покачал головой и отвернулся. Мужик, однако, не унимался. Он был маленький, кривоногий, с чёрными усами, которые торчали из-под носа, как две антенны, и в глазах его горел тот особенный огонёк, какой бывает у людей, которые продают что-нибудь с детства и не представляют себе, как можно не продать. Ковёр, который он держал, был, конечно, не персидский, а кубовый, фабричный, из Иванова, и стоил он в рознице рублей пятнадцать, но мужик явно надеялся содрать с дурака втрое.
— Да ты потрогай, какой ворс, командир! Для жены — самое то, она будет как царица! Тебе за бесценок отдам, тридцать рублей, нет, двадцать, ладно, пятнадцать, ну давай, ну давай, ты же на юг едешь, там таких цен не будет!
Виктор снова покачал головой. Юля, услышав разговоры через открытое окно, вышла из ларька с двумя эскимо в руках, потянулась, зевнула.
— Что, торговцы уже проснулись?
— Проснулись, — кивнул Виктор. — И, судя по всему, будут преследовать нас до самого Судака.
— Это южный менталитет, — сказала Юля, разворачивая эскимо. — Они без этого не могут. Помню, отец рассказывал, как в семьдесят третьем году мы ездили в Одессу, и на каждой заправке к нам подбегали мужики с коврами, и отец всем говорил, что он министр, и они сразу отставали?
— Твой отец был быстрый.
— Был, — Юля кивнула, и в её голосе мелькнула та короткая тень, какая бывает у людей, когда они вспоминают умерших родителей. — Был. Ладно, давай есть мороженое, пока не растаяло.
Торговец, увидев Юлю, мгновенно переключился:
— Девушка, какой платок, шёлк, настоящий! Тётка моя в Маргилане ткала, тебе за бесценок отдам! Ты только потрогай! Тебе к лицу будет, ты же как розочка цветёшь, тебе только такого платка не хватает!
Юля вежливо, но непреклонно отказала. Торговец продолжал настаивать, перешёл к ковру, потом к чему-то ещё, что пытался вытащить из-под ящика, стоявшего у колонки, и в какой-то момент Виктор, видя, что Юля начинает нервничать, сделал шаг вперёд. Он ничего не сказал. Просто посмотрел. Аш-Шарим, почувствовав его намерение, добавил в этот взгляд ту долю магического холода, которую умел концентрировать, — словно из тени Виктора на мгновение выступило что-то древнее, с чешуёй и когтями, и тут же спряталось обратно. Торговец замолчал на полуслове, попятился, пробормотал что-то невнятное и почти бегом отступил к своему ящику.
— Что ты ему сказал? — удивлённо спросила Юля.
— Ничего, — Виктор пожал плечами. — Просто посмотрел.
«В моём мире таких торговцев сажали на кол, — задумчиво произнёс Аш-Шарим. — Впрочем, у вас, я вижу, нравы мягче. И это, наверное, хорошо. Хотя колы иногда были полезны».
— Намного мягче, — пробормотал Виктор, садясь в машину.
— Что?
— Говорю, намного мягче у нас нравы. Поехали.
Заправщик, пожилой татарин с табличкой «Контролёр» на груди, подошёл, проверил колонку, кивнул:
— Двадцать литров, командир?
— Двадцать. И ещё канистру, если можно.
— Можно. Только канистра своя или наша?
— Своя.
— Тогда пять копеек скидки. Жди.
Пока заправщик возился с колонкой, Виктор вышел, размял ноги, закурил. Тула спала в низине, и только трубы заводов курились тонкими столбиками дыма, как будто сам город решил покурить в постель. Юля сидела в машине, листая карту, и иногда делала на ней пометки карандашом. В воздухе пахло бензином, нагретым асфальтом, и ещё чем-то неуловимым, южным, что шёл, кажется, не от земли, а от неба, и что Аш-Шарим определил как «запах приближающегося юга, который даже я, маг пятого круга, научился любить».
— Аш, ты никогда не рассказывал, как у вас пахло на юге, — мысленно спросил Виктор.
«Так же. Только вместо бензина — верблюжья шерсть, вместо асфальта — песок, вместо твоей копейки — караван, который идёт сорок дней. И вместо Юлии Сергеевны — нет, никто. Таких, как она, у нас не было».
Виктор усмехнулся, затушил сигарету, сел в машину. Юля, не поднимая головы, спросила:
— Аш что-то сказал?
— Сказал, что таких, как ты, в его мире не было.
— Хороший Аш, — Юля улыбнулась. — Передай ему, что я польщена.
«Передал уже», — подумал Аш-Шарим, и в его голосе, обычно бесстрастном, мелькнула нотка, которую Виктору удалось опознать только через несколько месяцев, когда он привык к магу, — нотка нежности.
После Тулы дорога пошла ровнее, и «копейка», не обременённая пробками, понеслась на юг со скоростью девяносто километров в час, что для неё было почти пределом. Мимо проплывали поля ржи, уже начинавшие желтеть, редкие деревни, железнодорожные полустанки, на которых, казалось, поезда не останавливались лет тридцать. Юля снова уснула, и Виктор, поймав себя на том, что улыбается без причины, тоже улыбнулся и себе. За небольшой период совместной жизни он привык к Юле, как привыкают к собственному сердцебиению, и всё же каждый раз, когда она засыпала рядом, он испытывал то странное, почти мистическое чувство, которое невозможно объяснить никому, кто не делил тело с древним магом: чувство, что в этом мире, при всех его безобразиях и убожествах, всё-таки есть ради чего жить.
После Воронежа, который они миновали около двух часов дня, не заезжая в город, начались настоящие южные степи, и пейзаж переменился. Берёзы исчезли, уступив место редким карагачам и акациям, поля ржи сменились полями подсолнечника, которые уходили к горизонту жёлто-чёрным морем, и в воздухе появился тот особенный густой, сухой, чуть горьковатый запах, какой бывает только на юге и который Виктор в Кубинске чуял только в середине августа, когда на городском рынке появлялись первые арбузы из Астрахани. Солнце пекло нещадно, и асфальт на дороге плавился, блестя зеркальными лужами, которых на самом деле не было, — миражи дрожали над шоссе, как воспоминания о море, которого ещё не было видно, но которое уже чувствовалось.
Где-то между Воронежем и Ростовом, на подъезде к придорожному кафе с фанерным щитом, на котором кривой краской было выведено «У Розы. Борщ. Шашлык. Вино», «копейка» начала капризничать. Стрелка температуры поползла вверх, и из-под капота потянуло сладковатым запахом тосола.
— Витя, — встревожилась Юля, — она закипает?
— Пока нет, но что-то не так, — Виктор нахмурился и припарковался у обочины, под редким карагачом, который отбрасывал жидкую тень. — Дай-ка я посмотрю.
Он вышел, открыл капот. Из-под него валил пар, и воздух над двигателем дрожал, как над печкой. Осмотр показал, что лопнул патрубок, и антифриз вытек на асфальт, образовав под машиной зелёную лужу, которая медленно стекала в кювет, где уже сушились чьи-то окурки и пустая бутылка из-под пива «Жигулёвское». Виктор чертыхнулся, вытер руки тряпкой, посмотрел на дорогу. До кафе было метров триста, до Ростова — сто двадцать километров, до ближайшего автосервиса — неизвестно сколько. Жара стояла такая, что асфальт плавился, и вдалеке, над шоссе, дрожали миражи.
«Резина старая, летом на жаре её разрывает. Это не последняя поломка, лейтенант. Готовься. Я бы сказал, что у нас ещё по крайней мере две такие же до Судака».
— Спасибо, обнадёжил, — буркнул Виктор.
— Что? — Юля вышла из машины и встала рядом, щурясь от солнца.
— Говорю, патрубок лопнул. Сейчас посмотрим, что можно сделать.
— Может, вызовем помощь? Тут, наверное, есть автосервис какой-нибудь.
— Откуда здесь автосервис, Юль. Степь. До Ростова ещё километров сто. Слушай, ты не могла бы... ну, по нужде, пока я тут поковыряюсь? Тут кусты есть, вон за теми карагачами.
Юля покраснела, но поняла: Виктору нужно, чтобы она отошла, и не потому, что он стесняется, а потому, что собирается делать то, чего не должен видеть никто. Она взяла из бардачка салфетки, пошла в сторону придорожных кустов, и Виктор, дождавшись, пока она скроется за карагачами, достал из внутреннего кармана куртки флягу.
«Готов?» — спросил Аш-Шарим.
— Готов.
«Тогда направь ману через амулет. Я скажу, когда».
Виктор сосредоточился, почувствовал, как фляга во внутреннем кармане куртки теплеет, как мана начинает циркулировать по телу, как резина патрубка, которую он держал в руке, нагревается, размягчается, края разрыва сближаются, и ткань резины сплетается, как рана, которую зашивает невидимый хирург. Через минуту всё было кончено. Виктор поставил патрубок на место, затянул хомут, остатки антифриза долил из канистры, и двигатель, когда он его завёл, заработал ровно, без прежних перебоев. Аш-Шарим в его голове удовлетворённо хмыкнул.
«Я, Повелитель Молний, Хранитель Ключа от Врат Нараама, чиню резиновый патрубок на трассе, пока моя женщина мочится в кустах, — произнёс Аш-Шарим, и в его голосе была та особая ирония, какую он приберегал для самых абсурдных ситуаций. — Если бы мне в моём мире сказали, что я доживу до этого, я бы, наверное, приказал казнить того, кто это сказал.».
— Не сжигай, — Виктор усмехнулся. — Рассказчик — это я. И тебе ещё пригожусь.
«Знаю. Поэтому и не сжигаю».
Юля вернулась, удивлённо посмотрела на Виктора, который стоял у закрытого капота с совершенно невинным видом.
— Уже починил?
— Ну да. Подмотал изолентой, держит. Старый механик учил, ещё в армии.
— Какой ещё механик? — Юля прищурилась. — Ты же мне рассказывал, что в армии был водителем БТР, а не механиком.
— Ну, в части был один дед, Серёга Храпов, он меня многому научил. Давай, садись, поехали, а то жара.
Юля посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось: «Я тебе не верю, но спорить не буду», — и села в машину. Виктор завёл двигатель, и «копейка», покрутившись на месте, выехала на трассу.
— Витя, ты ведь что-то от меня скрываешь.
Виктор помолчал. Потом ответил:
— Юль, я опер. Я вообще по профессии скрываю. Это у нас профессиональное.
— Это не то, — Юля покачала головой. — Я понимаю, когда ты скрываешь профессионально. Здесь что-то другое. Ты как будто... не один. Этот твой Аш.
Виктор чуть не вильнул. Потом взял себя в руки.
— Юль...
— Ладно, — она отвернулась к окну. — Не хочешь — не говори. Я подожду.
Аш-Шарим в голове Виктора тихо произнёс:
«Она умная, лейтенант. Она дождётся. И однажды тебе придётся рассказать. Лучше, если ты сделаешь это сам, чем если она узнает случайно».
— Знаю, — пробормотал Виктор. — Знаю.
После поломки они доехали до кафе «У Розы» без приключений. Кафе оказалось приземистым кирпичным зданием с вывеской на крыше, в которой не хватало буквы и которая поэтому читалась как «У Ро ы». Перед кафе стояли три грузовика и «Волга» с московскими номерами, из которой, когда Виктор и Юля подъехали, вышел полный мужчина в светлых брюках и рубашке с короткими рукавами, который, увидев Юлю, окинул её оценивающим взглядом и тут же потерял к ней интерес, заметив Виктора, который по привычке оперов встал так, чтобы между ним и Юлей никого не было. Внутри кафе было прохладно и пахло жареным луком, борщом, дымом от мангала и тем особенным запахом, какой бывает в придорожных заведениях юга, — смесью дешёвых духов, пота, чеснока и кислого вина.
— Ой, какие люди! — из кухни вынырнула дородная южанка лет пятидесяти, с чёрными глазами и широким ртом, который, казалось, был создан для того, чтобы одновременно кормить и ругать. — Здравствуйте, дорогие! Откуда приехали?
— Из Подмосковья, — ответил Виктор. — Едем в Судак.
— Ой, в Судак, какой хороший! — Роза закивала, и её щёки заходили волнами, как тесто на опаре. — У меня там сестра живёт, Замфирочка, муж её, Ашот, на рынке торгует, всё расскажет. Вам борщ? Шашлык? Вино домашнее? У меня вино — пальчики оближешь, муж делает, из своего виноградника, сорок кустов, между Ростовом и Батайском, сажал ещё отец его, царствие ему небесное.
— Борщ, шашлык, вино, — кивнул Виктор. — И, если можно, воды простой.
— Сейчас, дорогой, всё будет!
Роза упорхнула на кухню, и через минуту на столе появились глубокие тарелки с борщом, в котором плавали куски мяса, густая сметана лежала на поверхности белым облаком, а сверху, как золотая крошка, был посыпан укроп, и пахло так, что у Виктора, который не ел с пяти утра, заурчало в животе. Шашлык, который Роза принесла чуть позже, был на толстых железных шампурах, с луком, лавашем и соусом из помидоров и кинзы, и мясо, когда Виктор откусил первый кусок, оказалось таким нежным, что он чуть не закрыл глаза от удовольствия. Вино было налито в гранёные стаканы, тёмно-рубиновое, тёплое, с лёгкой кислинкой.
— За отпуск, — сказала Юля, подняв стакан.
— За отпуск, — повторил Виктор.
Вино оказалось тёплым, сладковатым, с лёгкой кислинкой, и пахло оно солнцем и горным чабрецом, хотя до гор было ещё далековато. Аш-Шарим в голове Виктора помолчал, потом произнёс:
«В моём мире были вина, которые пили из чаш чистого золота, и которые наливали в бокалы из хрусталя горных пиков. Но это, признаю, тоже неплохо. В этом вине есть что-то от земли, от солнца, от рук того, кто его делал. Это, лейтенант, называется terrois", хотя я не уверен, что в ваш язык можно перевести это слово».
— Спасибо, — мысленно поблагодарил Виктор. — Ты у нас гурман.
«Я — маг. Гурманство — это побочный эффект долголетия. Когда ты проживёшь тысячу лет, ты тоже начнёшь различать оттенки вкуса, которые сейчас от тебя скрыты. Хотя, впрочем, ты и так неплохо разбираешься. Для лейтенанта».
Виктор усмехнулся, но промолчал, потому что Юля смотрела на него.
— Аш опять что-то сказал?
— Сказал, что вино неплохое.
— Передай ему, что я согласна.
Роза, проходя мимо, остановилась, посмотрела на них, всплеснула руками:
— Ой, какие молодые, какие красивые! Давно женаты?
— Мы не женаты, — Юля улыбнулась.
— А-а-а, — Роза закивала с таким видом, как будто это всё объясняло. — Ну, ничего, ничего. У меня вот тоже с первым не сразу получилось, а потом тридцать лет прожили, троих детей нарожали. Муж, царствие ему небесное, год назад помер, но я не плачу, я работаю. Работа, дорогие, она лечит. Лучше всяких лекарств.
— Вы правы, — кивнул Виктор.
— Конечно, права! — Роза снова упорхнула к другому столику, и Юля, проводив её взглядом, тихо сказала:
— Витя, она хорошая.