Соня

Глава

Моей маме. Её свет живёт в каждой иллюстрации этой книги.

Её зовут Софья — «мудрость». А дома её зовут Соня — та, что спит.

От автора

Эта книга — не просто сказка. Это книга-разговор.

Я написал её для родителей и детей, которые любят друг друга, но не всегда умеют об этом говорить. Для мамы, которая устала и сорвалась на крик, а потом не знает, как начать мириться. Для папы, который хочет понять, что происходит с дочкой, но слышит в ответ только «нормально». Для ребёнка, у которого внутри целая буря — зависть, страх, обида, ревность, — а слов для неё ещё нет.

Соня — обычная девочка. Её зовут Софья, «мудрость», а дома — Соня. Она ссорится, завидует, обижается, мечтает, ошибается и каждый раз немного взрослеет. Семьдесят две главы — семьдесят два состояния, через которые проходит каждый человек: от гнева до сострадания, от пустоты до радости. Это те же семьдесят две клетки древней игры самопознания Лилы, только рассказанные через жизнь одной девочки и её семьи.

Это терапевтическая книга: она не поучает и не говорит, как правильно. Она открывает дверь к разговору. После каждой главы есть вопросы «Поговорим?» — не для экзамена, а для тихого вечера, когда взрослый и ребёнок могут честно сказать друг другу: «А со мной тоже так было».

Если эта книга поможет хотя бы одной семье впервые за долгое время поговорить по душам — она написана не зря.

Книга не заменяет помощь психолога или врача. Если ребёнку или вам сейчас очень тяжело, обратитесь к специалисту.

Как читать эту книгу вместе

• Одна глава — один вечер. Главы короткие, их удобно читать перед сном.

• Читайте вслух. Ребёнок слышит не только слова, но и ваш голос.

• После главы задайте один-два вопроса из «Поговорим?». Не все — столько, сколько захочется.

• Слушайте больше, чем говорите. Нет правильных ответов: есть то, что ребёнок чувствует.

• Рассказывайте о себе. «А я в детстве тоже завидовал(а)…» — самые сильные слова этой книги.

• Не превращайте главу в нравоучение. Если ребёнок не хочет говорить — просто побудьте рядом.

• Возвращайтесь к главам. Одна и та же история в шесть и в десять лет звучит по-разному.

Книга подходит для чтения с детьми примерно от шести лет. Подростки часто читают её сами — и тогда вопросы «Поговорим?» становятся вопросами к себе.

Часть первая. Зерно

Глава 1. Зерно

— Лучше бы я родилась у Лизиных родителей.

Соня сказала это вечером, в прихожей, и сама не поверила, что сказала вслух. Мама как раз надевала куртку: у неё снова была ночная смена. Сегодня в школе был концерт, Соня пела в хоре, и все родители пришли. Лизины — вдвоём, с цветами и с телефоном на палочке. А Сонин папа пришёл только к последней песне, в рабочей куртке, пахнущей бензином. Мамы не было совсем.

Мама замерла с одним рукавом. Потом тихо застегнула куртку, поцеловала Соню в макушку и сказала:

— Я завтра утром вернусь.

Дверь закрылась. Соня осталась в прихожей с горячими щеками.

* * *

Весь вечер всё было не так. Тимоша рассыпал гречку и смеялся. Папа чинил на кухне чей-то пылесос и насвистывал, как будто ничего не случилось. Соня ушла в комнату и смотрела в потолок.

Она вспоминала Лизин дом: два этажа, своя комната с балконом, фотографии с моря по всей лестнице. Лизина мама никогда не уходит по ночам. Лизин папа не пахнет бензином. У Лизы есть всё. А у Сони — пятиэтажка, комната пополам с Тимошей и мама, которая всегда на работе.

«Почему я родилась именно здесь? — думала Соня. — Кто это решил? Это нечестно».

Ей было стыдно за то, что она сказала маме. И от стыда ещё обиднее. Так, с двумя камнями внутри, она и уснула.

* * *

Ей снилась темнота. Не страшная — тёплая, как под одеялом. И в этой темноте вдруг зажёгся маленький свет.

— Ты кто? — спросила Соня.

— Я твой первый свет, — ответил голос, похожий на колокольчик. — Я был с тобой в ту секунду, когда ты пришла.

— Куда пришла?

— Сюда. Хочешь посмотреть?

Темнота раздвинулась, и Соня увидела комнату с белыми стенами и большим окном, за которым начинался рассвет. На кровати лежала женщина с мокрыми волосами — совсем молодая, Соня не сразу её узнала. Это была мама. А на руках у мамы лежал крошечный красный человек и кричал.

— Это я? — прошептала Соня.

— Это ты. Смотри на маму.

Мама плакала. Но не так, как плачут от горя. Она смотрела на кричащий свёрток так, будто держала в руках всё солнце сразу. Рядом стоял молодой папа, и у него дрожали руки, которые не дрожат, даже когда он паяет самые тонкие провода.

— Они меня так ждали? — спросила Соня.

— Они ждали именно тебя, — сказал свет. — Не какую-то девочку. Тебя.

— Но у Лизы лучше…

— У Лизы — её. А у тебя — твоё. Ты пришла не в лучшее место. Ты пришла в своё.

Соня молчала. Потом спросила:

— А зачем мне именно своё?

— Зерно, которое упало у дороги, не может вырасти в саду. Но у дороги оно вырастет таким, каким не вырастет ни одно садовое. В этой семье есть то, чего тебе не дадут нигде больше. Ты пока не знаешь, что это. Узнавать будешь всю жизнь.

Свет подлетел ближе, и Соня увидела в нём маленькое тёмное зёрнышко.

— Возьми. Посади. Оно будет расти, пока растёшь ты.

— А что из него вырастет?

— Я не знаю. Никто не знает. Это и есть самое интересное.

И напоследок свет сказал:

— Ты проснулась чуть больше.

* * *

Утром Соню разбудил не будильник, а запах. Мама стояла у плиты в старом свитере и жарила сырники. Под глазами у неё были тени, волосы собраны кое-как. Она пришла после смены и не легла спать — готовила завтрак.

Соня подошла сзади и обняла её, уткнувшись носом в свитер.

— Мам, прости. Я вчера сказала ужасное.

Мама выключила плиту, повернулась и села на табуретку, чтобы их глаза были на одном уровне. Сначала она ничего не сказала. Просто взяла Сонины ладони в свои — тёплые, как всегда.

— Тебе было обидно, что меня не было на концерте, — сказала она. — Я знаю. Мне тоже было обидно. Я всю ночь думала, как ты поёшь.

Соня кивнула и заплакала.

— Мам, а как я родилась?

Мама улыбнулась — так, как улыбалась в Сонином сне.

— На рассвете. Я принимала роды у других много лет, а когда родилась ты, поняла, что ничего не знала. Ты так кричала! А потом замолчала, открыла глаза и смотрела на меня — долго-долго. Будто вспоминала, откуда пришла.

— А почему вы назвали меня Софьей?

— Софья — это «мудрость». Мы с папой решили, что в тебе её много. А потом ты всё время спала. День и ночь, будто досматривала сон, который начала ещё до рождения. И мы стали звать тебя Соней.

— Значит, я мудрость, которая спит?

Мама засмеялась и прижала её к себе.

— Значит, ты мудрость, которая потихоньку просыпается.

Она помолчала и добавила тише:

— А ещё знаешь что? Когда ты вчера сказала про Лизиных родителей, мне было больно. Но я всю дорогу на смену думала: в восемь лет я тоже хотела другую маму. Ту, которая не кричит и печёт пироги. А потом выросла и поняла: моя мама не умела печь пироги, зато умела не спать три ночи подряд, когда я болела. Я тоже не сразу это увидела.

— Ты на меня не сердишься?

— Я твоя мама, — просто сказала она. — Я не сердилась ни одной минуты. Мне было грустно. А грусть прошла, как только ты меня обняла.

Соня разжала кулак. Там, на ладони, лежало маленькое тёмное зёрнышко. Откуда оно — она не знала. Но знала, что его надо посадить.

* * *

Они нашли на балконе старый глиняный горшок и мешок с землёй, которую бабушка Нина передала весной. Мама держала горшок, а Соня пальцем сделала ямку, положила туда зерно и укрыла землёй. Земля была тёмная, влажная и пахла бабушкиным садом. Тимоша прибежал и тоже потрогал землю — и измазался до локтей.

В школе Анна Сергеевна попросила рассказать о своей семье. Соня встала и сказала:

— Моя мама принимает на свет детей. Я тоже родилась у неё на руках. А мой папа чинит всё на свете, даже вчера починил пылесос. Я раньше думала, что это обычно. А теперь думаю, что это моё.

Лиза посмотрела на неё удивлённо. А Соня впервые не стала думать о Лизином доме.

* * *

Вечером горшок стоял на подоконнике, на самом утреннем месте. В земле ещё ничего не было видно. Но зерно уже было там.

Поговорим?

• Если бы ты мог(ла) увидеть день своего рождения, что бы ты хотел(а) увидеть на лицах тех, кто тебя ждал?

• Что в твоей семье есть такого, чего нет ни у кого другого?

• Что значит твоё имя? Может быть, в нём тоже спит что-то, что ждёт пробуждения?

Глава 2. Очки

Анна Сергеевна Соню не любила. Соня знала это точно.

Сегодня на математике Соня решила все примеры, а получила тройку — за одну ошибку и «грязь в тетради». У Лизы в тетради тоже были кляксы, а у неё пятёрка. А на чтении Анна Сергеевна сказала при всём классе: «Светлова, ты опять витаешь в облаках». Все засмеялись. Даже Миша.

* * *

Домой Соня шла медленно, пинала камешек и составляла список. Пункт первый: тройка. Пункт второй: «витаешь в облаках». Пункт третий: в сентябре Анна Сергеевна посадила её на последнюю парту. Пункт четвёртый: она никогда не улыбается Соне. Список выходил длинный, и чем длиннее он становился, тем яснее всё было.

У подъезда её догнала Лиза.

— Ты чего такая?

— Анна Сергеевна меня не любит.

— А, это все знают, — легко сказала Лиза. — Она тебя с первого класса не любит. Мне мама говорила, что учителя всегда выбирают себе любимчиков и нелюбимчиков.

От этих слов стало одновременно легче и хуже. Легче — потому что Соня оказалась права. Хуже — потому что «все знают», а значит, так будет всегда. Дома Тимоша полез к ней с машинкой, и Соня рявкнула на него так, что он ушёл к маме и там тихо заплакал. Соне стало стыдно, но стыд тоже лёг в список — как будто и в этом была виновата Анна Сергеевна.

— Меня учительница ненавидит, — объявила Соня за ужином.

Тимоша от неожиданности уронил ложку. Папа поднял бровь.

— Прямо ненавидит?

— Прямо. Я проверяла.

Папа хотел что-то сказать, но мама тихо тронула его за руку, и он промолчал. Соня ушла к себе, полила горшок на подоконнике — земля была тёмная и тихая — и легла, отвернувшись к стене.

* * *

Ночью темнота снова стала тёплой, и в ней зажёгся знакомый свет.

— Ты сегодня грустная, — сказала звёздочка.

— Меня учительница ненавидит.

— Хочешь посмотреть на неё?

Соня оказалась в классе. Только класс был пустой, вечерний, и за учительским столом сидела Анна Сергеевна. Она проверяла тетради. На носу у Сони вдруг оказались очки — тёмно-серые, тяжёлые.

— Посмотри через них, — сказала звёздочка.

Через серые очки Анна Сергеевна была строгой и злой. Она взяла Сонину тетрадь и поджала губы. «Вот, — подумала Соня. — Я же говорила».

— А теперь сними.

Соня сняла очки — и увидела другое. Анна Сергеевна сидела одна, уже очень поздно. Глаза у неё были красные от усталости. Рядом на столе лежал телефон, и на экране светилось: «Мама, больница, позвони». Она взяла Сонину тетрадь, долго смотрела на решённые примеры и вдруг улыбнулась. Потом нахмурилась, обвела одну ошибку и вздохнула:

— Ну что же ты, Светлова. Ты же можешь лучше всех.

Соня стояла не дыша.

— Это правда? — спросила она.

— Это то, что было, — ответила звёздочка. — Ты видела то же самое. Только через очки.

— Откуда они у меня?

— Их никто не надевает нарочно. Однажды тебе было обидно — и стекло чуть потемнело. Потом ещё раз. А потом ты забыла, что они на тебе, и решила, что мир такой и есть.

— А как их снимать?

— Очень просто. Спрашивать себя: «А что, если я сейчас вижу не то, что есть?» И спрашивать других. Очки боятся вопросов.

Соня посмотрела на серые очки в руке. Они были тяжёлые, а без них стало легко, как после дождя.

— Ты проснулась чуть больше, — сказал свет.

* * *

Утром папа ушёл в мастерскую раньше всех, и Соня побежала к нему в куртке поверх пижамы. В мастерской пахло железом и машинным маслом. Папа стоял у верстака и протирал тряпкой свои сварочные очки — тёмные, с толстыми стёклами.

— Ты чего так рано? — удивился он и, не дожидаясь ответа, накинул на неё свою старую тёплую куртку. Соня утонула в ней по колени.

— Пап, а ты всегда видишь всё правильно?

Папа засмеялся.

— Я? Вот смотри.

Он протянул ей сварочные очки. Соня надела их — и мастерская исчезла. Всё стало чёрным, только лампа под потолком светилась тусклым зелёным пятном.

— Через них я вижу только огонь, — сказал папа. — Это правильно, когда варишь железо. Но если забыть их снять и пойти домой, можно решить, что солнце погасло. Однажды я так и сделал, представляешь? Вышел из мастерской и полминуты думал, что наступила ночь.

Соня сняла очки и засмеялась. Потом перестала.

— Пап, а я, кажется, тоже в очках хожу. Про Анну Сергеевну.

Папа ничего не сказал сразу. Он отложил тряпку, сел рядом на ящик и обнял её — вместе с курткой.

— Это бывает, — сказал он наконец. — Со мной тоже. Главное — что ты их заметила. Большинство людей так и ходят всю жизнь.

— А если она правда меня не любит?

— Тогда ты это узнаешь. А не придумаешь.

Он помолчал, вертя в руках очки.

— Знаешь, у меня с бабушкой Ниной так было. Мне было лет десять, и я решил, что она меня не любит. Она всё время работала — сад, пчёлы, огород — и никогда меня не хвалила. Я целый год так думал. А потом нашёл у неё в комоде тетрадку. Там было записано всё: когда я пошёл, когда сказал первое слово, когда сам починил велосипед. Целая тетрадка про меня. Она просто не умела говорить. Умела записывать.

— А ты ей сказал?

— Сказал. Через двадцать лет, — усмехнулся папа. — Не повторяй за мной. Спрашивай сразу.

* * *

На перемене Соня подошла к учительскому столу. Ноги были ватные.

— Анна Сергеевна, можно спросить? Почему у меня тройка? Я же решила почти всё.

Анна Сергеевна подняла глаза — усталые, как ночью.

— Потому что ты можешь без ошибок, Соня. Ты решаешь быстрее всех в классе, а потом спешишь и путаешь знаки. Я ставлю тебе строже, потому что вижу, на что ты способна. — Она помолчала и добавила тише: — И прости, что вчера при всех про облака. У меня был тяжёлый день.

— У вас мама в больнице? — вырвалось у Сони.

Анна Сергеевна удивлённо посмотрела на неё. Потом кивнула.

— Откуда ты знаешь?

Соня не знала, что ответить. Она просто сказала:

— Пусть она поправится.

* * *

Вечером Соня полила горшок. Земля потемнела от воды, и на ней проступили мелкие трещинки — как будто снизу кто-то тихонько дышал.

Поговорим?

• Бывало ли, что ты был(а) уверен(а) в чьих-то мыслях, а потом оказывалось, что ошибся/ошиблась?

• Какого цвета твои очки, когда тебе обидно?

• Кого ты можешь сегодня просто спросить, вместо того чтобы додумывать?

Глава 3. Огонь

Соня рисовала открытку маме на день рождения целую неделю. Тайком, по вечерам, пока мама была на сменах. На открытке был рассвет над рекой, большое окно роддома и маленькие светящиеся окошки — по одному на каждого ребёнка, которого мама приняла. Соня считала, что их, наверное, тысяча, и нарисовала очень много окошек. Это была лучшая её работа. Она спрятала её в ящик стола под тетради.

Каждый вечер, когда Тимоша засыпал, она доставала открытку и добавляла ещё несколько окошек. Однажды папа застал её за этим и шёпотом спросил, что это. Соня рассказала — и папа пообещал сделать рамку сам, из старой доски. Он даже отпилил кусок и спрятал в мастерской. Маме не говорили ни слова. День рождения был в воскресенье. Соня считала дни и по утрам улыбалась сама себе, как человек, у которого есть тайна.

* * *

В субботу утром она открыла ящик — и увидела.

Поверх рассвета шли толстые синие каракули. Солнце было закрашено. Окошки исчезли под кругами и палками. А в углу Тимошиной рукой было выведено что-то вроде кривой буквы «Т».

Внутри у Сони что-то вспыхнуло. Горячее, колючее, белое. Она не думала — она уже бежала.

Тимоша сидел на полу в коридоре и катал машинку.

— Это ты?! — закричала Соня так, что задрожало зеркало.

— Я тебе помог, — радостно сказал Тимоша. — Я маме тоже нарисовал.

Соня толкнула его. Не очень сильно — но Тимоша сидел неустойчиво, упал на спину и стукнулся затылком о шкаф. Секунду было тихо. А потом он заревел — громко, обиженно, по-настоящему.

Из комнаты выбежала мама — она только час назад пришла со смены и легла. Она схватила Тимошу на руки, ощупала голову.

— Что случилось?

— Он испортил! — крикнула Соня. Её трясло. — Он всё испортил! Я неделю рисовала! Это было тебе!

И убежала к себе, хлопнув дверью.

* * *

Она сидела на полу у кровати, сжав кулаки так, что болели пальцы. Внутри всё ещё горело. И одновременно было очень холодно: перед глазами стоял Тимоша, который падает на спину.

Она не заметила, как уснула прямо там, на полу. И темнота опять стала тёплой.

— Покажи руки, — сказала звёздочка.

Соня разжала кулаки. В каждой ладони горел маленький огонёк — живой, красно-золотой.

— Что это?

— Твой огонь. Он сегодня выскочил первым, раньше тебя.

— Я плохая, — прошептала Соня. — Я толкнула Тимошу.

— Ты не плохая. Ты сделала плохо. Это разное. — Свет подлетел ближе. — Посмотри в огонь. Что там внутри?

Соня всмотрелась. В огоньке было видно открытку — рассвет, окно, тысяча окошек. А за открыткой — мама, очень уставшая, которая улыбается.

— Там мама, — удивилась Соня.

— Вот что твой огонь защищал. Не бумагу. Твою любовь к маме, которую ты неделю рисовала. Огонь вспыхнул, потому что тебе было очень-очень важно.

— Но я же толкнула…

— Огонь не знает, куда ему бить. Это знаешь ты. Можно бросить его в того, кто рядом. А можно держать его вот так — на ладони, как сейчас — и сказать словами: «Мне было важно. Мне больно».

Огоньки на её ладонях стали тише и теплее.

— А Тимоша? — спросила Соня. — У него тоже есть огонь?

— Посмотри.

Рядом в темноте появился огонёк — совсем крошечный, синий, как Тимошины каракули.

— Это его, — сказала звёздочка. — Он видел, как ты неделю что-то рисуешь для мамы, и ему тоже захотелось ей подарить. Он не знал, что рисует на твоём. Он думал, что рисует вместе с тобой.

Соня смотрела на синий огонёк, и ей стало так жалко брата, что защипало в носу.

— Он не хотел испортить.

— Он хотел быть как ты, — сказала звёздочка. — Младшие всегда так. Они смотрят на тебя и повторяют. И хорошее, и плохое.

— Ты проснулась чуть больше, — сказал свет.

* * *

Когда Соня открыла глаза, рядом на полу сидела мама. Она ничего не говорила. Просто сидела, прислонившись к кровати, — и Соня поняла, что мама сидит так уже давно.

Соня уткнулась ей в плечо и заплакала.

Мама взяла её руки в свои. Руки были тёплые, как всегда.

— Ты очень сильно рассердилась, — сказала мама. — Тебе было обидно. Ты так старалась.

— Я толкнула Тимошу. Он ударился.

— Ударился, — кивнула мама. — Я посмотрела: шишки нет, он уже смеётся. Но испугался он сильно.

— Мам, я не хотела. Оно само.

— Я знаю, как это — само, — сказала мама. — У меня тоже бывает огонь. Знаешь, когда? Когда на работе кто-то кричит на маму, которая рожает. Я тогда тоже горю. Но там нельзя толкать. Там я говорю очень тихо и очень твёрдо: «Здесь так нельзя». — Мама помолчала. — Твой огонь — не плохой. Он значит, что тебе важно. Просто ему нужна дорога, чтобы не попадать в Тимошу.

— А как дать ему дорогу?

— Сначала вдох. Потом слова. А если слов нет — можно выйти, хлопнуть подушкой, побегать. Огню нужно куда-то деться. Только не в людей.

— А открытка? — Соня всхлипнула. — Её же не спасти.

Мама взяла испорченную открытку, долго на неё смотрела. А потом улыбнулась.

— Знаешь, я её сохраню. Тут рассвет, который нарисовала моя дочка, и каракули, которые нарисовал мой сын. Это открытка от вас двоих. Такой больше ни у кого нет.

* * *

Соня вышла в коридор. Тимоша строил гараж из кубиков и, увидев её, на всякий случай отодвинулся.

Соня села рядом. Сделала вдох.

— Тимоша. Прости, что я тебя толкнула. Я очень рассердилась. Мне было важно, потому что это был подарок маме. Мои рисунки — трогать нельзя. Но если хочешь рисовать маме — давай вместе.

Тимоша подумал и кивнул. Они рисовали до обеда: Соня — новый рассвет, а Тимоша — синее солнце, которое, по его словам, «тоже бывает». Мама повесила оба рисунка на холодильник.

* * *

Вечером Соня полила горшок. Земля была тёплой от батареи под окном. Соня приложила к ней ладонь и подумала, что там, внутри, тоже сейчас что-то горит — тихо, чтобы расти.

Поговорим?

• Что тебе было так важно, что ты вспыхнул(а)?

• Куда обычно летит твой огонь — в того, кто рядом, или внутрь тебя?

• Какая у твоего огня может быть безопасная дорога?

Глава 4. Наклейка

У Сони был альбом с наклейками про морских животных. Сто двадцать мест — и Соня заполнила сто девятнадцать. Не хватало только одной: синего кита. Зато у неё было много повторок — их она хранила в отдельном конверте, и конверт был толстый. Соня любила его трогать: он был как маленькое богатство.

* * *

В понедельник Миша принёс в школу свой альбом. Такой же. Он заполнял его медленно — денег на наклейки ему давали мало, — и у него было пустых мест много. На перемене он робко подошёл к Соне.

— У тебя есть морской конёк в повторках? Мне только его надо для целой страницы.

Морской конёк у Сони был. Даже два. Она знала это точно, потому что пересчитывала конверт каждый вечер.

— Нет, — сказала она. — Не знаю. Наверное, нет.

Миша кивнул и ушёл, не споря. Он всегда уходил, не споря.

Вечером Соня высыпала конверт на кровать. Повторки разлетелись по одеялу: три дельфина, четыре черепахи, два морских конька, осьминог. Она разложила их рядами и пересчитала. Двадцать шесть. Целое богатство. Ей стало приятно — и почему-то неловко. Она быстро собрала всё обратно, засунула конверт под подушку и легла сверху. Как будто кто-то мог войти и отнять.