Соня

Глава 8. Мало

Лиза вернулась с каникул загорелая и с новым телефоном. Не тем, что потерялся за диваном, — ещё новее, с тремя камерами. А ещё у неё были новые кроссовки, которые светились, когда идёшь, и фотографии с моря. Настоящего моря.

— Смотри, это я с дельфином, — показывала Лиза. — А это мы на корабле. А это папа купил мне браслет на рынке.

Соня смотрела и улыбалась. Но внутри с каждой фотографией что-то сжималось.

* * *

Домой она пришла и сразу увидела свои кроссовки в прихожей — старые, со стёртыми носами. Телефон — мамин, старый, с трещиной, который дали ей «только для звонков». И море — на картинке в книжке.

— Мам, почему у Лизы всё есть, а у меня ничего?

Мама резала лук и не обернулась.

— Ничего?

— Ничего! У неё телефон, кроссовки, море. А у меня даже нормального телефона нет!

— А что у тебя есть? — спросила мама спокойно.

— Ни-че-го!

Мама положила нож. Но ничего не сказала. Только посмотрела на Соню долго-долго. И Соне почему-то от этого взгляда стало ещё хуже.

Весь вечер она ходила как в тумане. Ей ничего не нравилось: ни ужин, ни мультики, ни Тимоша, который принёс ей свою лучшую машинку. Внутри сидело что-то, что шептало: «Мало. Мало. Мало».

Перед сном Соня открыла Лизины фотографии ещё раз. Лиза у моря. Лиза на корабле. Лиза с браслетом. Она листала их снова и снова, и каждый раз внутри становилось чуть темнее. Она знала, что надо перестать — и не могла. Как будто пальцы листали сами. Потом она посмотрела на свою комнату: обои с выцветшими цветами, старый шкаф, горшок, в котором ничего не видно. Всё показалось ей серым и бедным. Даже горшок. Даже птичка.

* * *

Ночью она стояла на берегу. Перед ней было море — серое, огромное. В руке у неё было ведёрко.

— Наполни его, — сказала звёздочка.

Соня зачерпнула воды. Но ведёрко оказалось без дна — вода сразу вытекла. Она зачерпнула ещё. И ещё. Вода вытекала, а внутри шептало: «Мало, мало, мало».

— Оно дырявое! — крикнула Соня.

— Это ведро «мало», — сказала звёздочка. — Сколько ни лей — не наполнишь. Хоть всё море в него вылей. Дырка не в ведре. Дырка в том, куда ты смотришь.

— А куда надо смотреть?

— Посмотри себе под ноги.

Соня посмотрела. У самых её ног, в песке, лежала обычная глиняная кружка — простая, с отбитой ручкой. Соня подняла её и зачерпнула воды. Вода осталась. Кружка была полная.

— Видишь? Её хватает, чтобы напиться. Просто ты её не замечала, потому что смотрела на море.

— Но море больше.

— Море не выпьешь, — улыбнулась звёздочка. — А кружку — можно. И сейчас тебе этого хватает.

Соня пила из кружки. Вода была прохладная и чуть сладкая. Она пила медленно — и вдруг заметила, что жажды больше нет. Совсем.

— Почему с ведром так не получалось? — спросила она.

— Потому что ведро смотрело на море. А кружка — на тебя. Когда смотришь на тех, у кого больше, всегда мало. Когда смотришь на то, что держишь в руках, — хватает.

— Но я же всё равно хочу на море.

— Хоти, — засмеялась звёздочка. — Хотеть — хорошо. Только не надо из-за моря выливать кружку.

— Ты проснулась чуть больше, — сказала звёздочка.

* * *

Мама разбудила её в одиннадцать вечера — она уходила на смену и зашла попрощаться. Соня проснулась и, ещё сонная, обняла её за шею.

— Мам, прости, что я сказала «ничего».

Мама присела на край кровати. Поправила одеяло. Положила тёплую ладонь Соне на щёку.

— Знаешь, кому я сегодня позавидовала? — сказала она вдруг.

— Ты? Кому?

— Одной маме в роддоме. Ей муж принёс огромный букет и шарики. А мне папа сегодня даже позвонить не успел — у него весь день мастерская. И мне стало так обидно. — Мама улыбнулась. — А потом я пришла домой, а на плите стоит суп. Папа сварил, пока меня не было. Пересоленный, но сварил.

Соня засмеялась.

— У нас с бабушкой была игра, — сказала мама. — Когда мне было плохо, она просила назвать три «спасибо». Три вещи за день, за которые спасибо. Даже маленькие. Давай?

Соня подумала.

— Спасибо, что ты пришла меня поцеловать перед сменой.

— Раз.

— Спасибо, что Тимоша отдал мне свою лучшую машинку. Я на него ещё накричала.

— Два.

Соня помолчала.

— Спасибо, что у меня есть ты.

Мама ничего не сказала. Соня почувствовала, как у неё дрогнули плечи. Мама, которая принимала на свет детей и никогда не плакала на работе, сидела на краю кровати и вытирала глаза рукавом.

— Это лучшее «спасибо», которое мне говорили, — наконец прошептала она. Она просто прижала Соню к себе крепко-крепко и посидела так. А потом ушла. В коридоре щёлкнул замок, и в квартире стало тихо. Но не пусто.

* * *

Утром Соня написала Лизе сообщение. Долго подбирала слова, стирала и писала снова. Получилось так: «Лиза, у тебя очень красивые фотографии с моря. Я рада, что ты увидела дельфина. Расскажешь мне про него?»

Лиза ответила через минуту целой стеной сердечек. А на перемене рассказывала про дельфина так долго, что они опоздали на урок. И Соня почувствовала странное: будто она тоже немножко побывала на море.

После уроков Лиза вдруг сняла с руки браслет — тот самый, с рынка у моря, с синими бусинками.

— Держи. У меня их два. Пусть у тебя тоже будет кусочек моря.

Соня хотела отказаться. А потом вспомнила кружку и ведро и просто сказала:

— Спасибо.

Дома она положила браслет в коробочку на подоконнике, рядом с горшком. Первая вещь для её будущего моря. Не купленная. Подаренная.

А вечером, перед сном, она сама, без мамы, назвала три «спасибо». И уснула раньше, чем досчитала до третьего.

* * *

На подоконнике стоял горшок. Земля, деревянная птичка, медаль на гвоздике. Соня посмотрела на всё это и подумала: «У меня много». Земля была тёмная и молчаливая. Но в ней уже кто-то дышал.

Поговорим?

• Бывало ли, что новая вещь переставала тебя радовать, когда ты видел(а) лучшую у другого?

• Назови три «спасибо» за сегодня. Даже маленьких.

• Кому ты можешь сегодня от души сказать: «Я рад(а) за тебя»?

Глава 9. Мёд

Бабушка Нина откачивала мёд — последний в этом году. Соня приехала к ней на все выходные одна, без родителей: впервые. Она сидела в летней кухне и смотрела, как густая золотая струйка течёт из медогонки в бидон. Пахло так, что кружилась голова.

— Можно попробовать?

— Можно, — сказала бабушка и дала ей ложку.

* * *

Мёд был невероятный. Тёплый, тягучий, с запахом всех цветов сразу. Соня съела ложку. Потом ещё. Бабушка вышла во двор к ульям, и Соня, оставшись одна, ела дальше — прямо из миски, куда стекали капли. Ложку за ложкой. Ей казалось, что если остановиться, это чудо кончится.

К обеду её затошнило. Голова гудела, в животе было тяжело и липко. Она лежала на бабушкиной кровати с периной и смотрела в потолок. Мёд, который час назад был самым вкусным на свете, теперь вспоминался с отвращением.

Бабушка заглянула в комнату, посмотрела на бледную внучку, на пустую миску у кровати — и всё поняла без слов. Она принесла тазик, мокрое полотенце на лоб и тёплую воду. Не ругала. Только села рядом и гладила по спине, пока Соню не перестало мутить. Потом укрыла пуховым платком.

— Поспи, медовая, — сказала она. — Утро вечера мудренее.

Соня лежала и думала: как же так? Самое вкусное — и стало самым противным. Значит, вкусное не бывает вкусным всегда? Значит, у вкусного есть край, за которым начинается плохо? Она никогда раньше об этом не думала.

* * *

Ночью она оказалась в саду. Летнем, хотя за окном была поздняя осень. Цветы стояли высокие, яркие, и над ними кружились пчёлы. А посреди сада стояло корыто с мёдом, и в нём барахталась муха.

— Ей помочь? — спросила Соня.

— Ей уже трудно помочь, — сказала звёздочка. — Посмотри лучше на пчёл.

Соня смотрела. Пчела садилась на цветок — на секунду, не больше — и летела к следующему. С каждого брала совсем чуть-чуть.

— Почему она так мало берёт?

— Потому что она знает: сад никуда не денется. Ей не надо съесть его весь сегодня. Ей надо принести домой столько, сколько нужно. И цветок после неё не становится беднее.

Соня помолчала.

— Я сегодня была мухой.

— Сегодня — да. А почему?

— Потому что… я боялась, что если остановлюсь, мёд кончится. И чуда больше не будет.

— А оно кончилось?

Соня подумала.

— Кончилось. Когда я объелась. Мёд остался, а чуда нет.

— Вот видишь. Чудо кончается не тогда, когда останавливаешься. А тогда, когда не можешь остановиться.

Соня смотрела на пчелу, которая перелетала с цветка на цветок, и думала. Пчела не боялась, что цветы кончатся. Она знала, что завтра они будут снова. И послезавтра. И следующим летом.

— Она доверяет саду, — сказала Соня вслух.

— А ты доверяешь? — спросила звёздочка.

Соня не ответила. Но в первый раз ей захотелось научиться.

— Сегодня — да, — согласилась звёздочка. — А ещё ты сегодня в первый раз заметила это сама, без меня. Помнишь, с чего всё начиналось?

И вдруг Соня увидела их все сразу — как картинки на стене. Себя в прихожей: «лучше бы я родилась у Лизиных родителей». Серые очки. Огонь в ладонях. Комнату с коробками «Моё». Деревянную птичку. Тень с рогами, за которой стоял Тимоша. Замок из песка. Дырявое ведро.

— Это всё я? — прошептала она.

— Это всё ты. Девять шагов. Ты прошла первую часть пути. Ты научилась замечать свои порывы — до того, как они сделают что-то за тебя. Это и есть зерно. Оно пока в земле. Но оно живое.

— А что дальше?

— Дальше зерно пустит корень. Корень тянется к влаге — к тому, чего хочется. Ты будешь учиться понимать, чего ты хочешь на самом деле. — Звёздочка засветилась теплее. — Но об этом в следующий раз.

— Ты проснулась чуть больше, — сказала она.

* * *

Утром бабушка принесла ей чай с ромашкой и села на край кровати.

— Ну что, медовая, живот прошёл?

Соня кивнула и уткнулась ей в фуфайку.

— Бабушка, я так объелась. Я думала, если перестану, это всё кончится.

Бабушка засмеялась тихо, гладя её по голове.

— Я в детстве так варенья объелась, что потом пять лет на него смотреть не могла. — Она помолчала. — Знаешь, сколько мёда пчела делает за всю жизнь? Двенадцатую часть чайной ложечки. Целую жизнь летает — и капелька.

— Капелька?! — Соня даже села.

— Капелька. А ты вчера съела жизни сотен пчёл. — Бабушка подмигнула. — Потому мёд и едят по ложечке. Не потому что жалко. А из уважения. В каждой капле — чья-то работа и чьё-то лето.

Соня долго молчала.

— Бабушка, а можно я возьму маме баночку? Маленькую.

— Возьми большую. Только ешьте по ложечке.

Вечером, перед отъездом, они сидели на крыльце. Над садом садилось солнце, пахло дымом и яблоками. Бабушка накинула Соне на плечи свою фуфайку — огромную, тёплую, пахнущую мёдом.

— Бабушка, а как понять, что уже хватит? Вот я вчера не поняла.

Бабушка подумала.

— Слушай живот. Он всегда говорит, только тихо. Сначала — «вкусно». Потом — «хорошо». А потом — «спасибо, хватит». Вот на «спасибо» и останавливайся. Не на «больше не могу». — Она погладила Соню по голове. — И с мёдом так, и с мультиками, и с подарками. И со всем на свете.

— А если не услышу?

— Тогда объешься, — засмеялась бабушка. — И в следующий раз услышишь лучше. Так все учатся.

* * *

Перед отъездом Соня вышла в сад. Он был уже голый, осенний, только на старой яблоне висело одно последнее яблоко. Соня сорвала его и долго держала в руках. Потом откусила — медленно. Яблоко было холодное, кислое и сладкое сразу. Она съела его до половины и остановилась. Ей было хорошо. Вторую половину она отнесла бабушкиным курам.

* * *

Дома Соня первым делом побежала к подоконнику. Земля в горшке была сухая — её не поливали два дня. Соня полила её и, сама не зная зачем, приподняла горшок.

Внизу, в дырочке для воды, белела тонкая-тонкая ниточка. Живая. Корешок.

Соня замерла, а потом закричала на всю квартиру:

— Мама! Папа! Оно живое! Оно пустило корень!

Поговорим?

• Бывало ли, что ты объедался(-ась) любимым, а потом не мог(ла) на него смотреть?

• Как понять, что тебе уже хватит?

• Какое удовольствие ты хочешь сегодня прожить медленно, как пчела?

Часть вторая. Корень

Глава 10. Тишина

На день рождения Тимоши папа отдал Соне свой старый телефон — «не только для звонков, но и для мультиков, если в меру». Мера оказалась очень условной.

Через две недели Соня просыпалась, не открывая глаз, нащупывала телефон под подушкой и смотрела ролики. Про котов, про слаймы, про девочку, которая каждое утро показывала, что она надела. Ролики были короткие, и после каждого сразу начинался следующий. Соне казалось, что она отдыхает.

Раньше Тимоша по утрам забирался к ней в кровать, и они вдвоём придумывали, на что похожи облака за окном: на кита, на чайник, на бабушкину шаль. Теперь Соня говорила: «Подожди, досмотрю». Тимоша ждал, а потом уходил к себе.

* * *

Но к обеду у неё гудела голова. В школе она не могла дочитать страницу до конца: глаза бегали, мысли разлетались. Анна Сергеевна дважды делала ей замечание. А вечером, когда мама попросила её полить горшок, Соня огрызнулась:

— Потом! Я занята!

— Чем? — удивилась мама.

Соня открыла рот — и не смогла ответить. Она смотрела ролик про девочку, которая проверяла, сколько мармеладок поместится у неё во рту. Это было не «занята». Это было… никак.

Горшок стоял сухой третий день. На подоконнике рядом лежали фантики, носок, сломанный карандаш, раскрытая книжка обложкой вверх — та, которую Соня не могла дочитать уже месяц. Деревянная птичка упала набок, и никто её не поднял.

Днём Миша позвал её в библиотеку — там была выставка про китов. Соня написала «не могу, занята» и осталась на кровати. Она посмотрела сорок роликов подряд. Потом не могла вспомнить ни одного. Только помнила, что в одном девочка красила волосы в синий, а в другом кто-то падал с велосипеда. Или это было в одном и том же? Голова была как банка, в которую насыпали мелких пуговиц и трясут.

* * *

Ночью Соня оказалась в своей комнате — только очень странной. Со всех стен на неё смотрели экраны. Сотни. В каждом кто-то говорил, пел, смеялся, кричал, рекламировал. Шум стоял такой, что Соня зажала уши.

— Где я? — крикнула она. Но не услышала своего голоса.

Звёздочка была где-то здесь, Соня видела её свет, но не могла расслышать ни слова. Звёздочка что-то говорила, говорила — и всё тонуло в шуме.

Тогда Соня сделала единственное, что смогла придумать: подошла к ближайшему экрану и выключила его. Стало чуть тише. Выключила второй. Третий. Десятый. С каждым погасшим экраном в комнате становилось темнее, но тише. А голос звёздочки — громче.

Когда погас последний, наступила тишина. Такая глубокая, что Соня услышала, как бьётся её сердце. И услышала ещё что-то — тихое-тихое, как будто где-то под полом течёт ручей.

— Что это? — прошептала она.

— Это твой корень пьёт воду, — сказала звёздочка. — Он всё время пьёт. Просто за шумом его не слышно.

— А почему я тебя не слышала? — спросила Соня.

— Потому что я говорю тихо. Всё самое важное говорит тихо: мама, когда любит; сердце, когда хочет чего-то по-настоящему; ты сама, когда знаешь ответ. — Звёздочка помолчала. — Шум не злой. Он просто громче. А громкое всегда кажется важнее, хотя чаще всего это не так.

Соня слушала ручей под полом и своё сердце, и ей впервые за много дней ничего не хотелось включать.

— Ты проснулась чуть больше, — сказала звёздочка, и в тишине это прозвучало, как колокольчик.

* * *

В воскресенье мама не работала. Соня пришла к ней на кухню рано утром и, не говоря ни слова, положила на стол телефон.

Мама подняла брови.

— Мам, у меня в голове шумно. Как будто там все говорят сразу.

Мама не стала говорить «я же предупреждала». Она налила Соне какао, села рядом и укутала её в свой большой серый платок.

— Знаешь, у меня на работе есть «тихий час», — сказала она. — После тяжёлых родов я иду в маленькую комнату, где нет ни телефона, ни людей, и сижу десять минут. Просто сижу. Девочки думают, что я сплю. А я слушаю, как во мне всё успокаивается. Если не посидеть — потом ошибаюсь.

— Десять минут ничего не делать?

— Это не «ничего». Это как вода в стакане: если перестать трясти, муть оседает и видно дно.

Они помолчали. За окном каркала ворона. Соня вдруг поняла, что не слышала ворону уже очень давно — хотя она, наверное, каркала там каждый день.

— Мам, а новорождённым тоже нужна тишина?

— Очень, — сказала мама. — Они только пришли, им всё громко: свет, голоса, наши руки. Мы в палате выключаем верхний свет и говорим шёпотом. Иначе они плачут и не могут уснуть. — Мама поправила на Соне платок. — Знаешь, мне кажется, взрослые тоже так. Только разучились плакать, когда им слишком громко. Просто устают и не понимают почему.

— Давай вместе разберём твою комнату? — предложила мама. — Не всю. Только подоконник.

* * *

Они разбирали подоконник час. Фантики — в мусор. Носок — в стирку. Книжку — закрыть и положить на видное место. Птичку — поставить. Горшок — полить. Под горшком нашёлся засохший слайм, который Соня искала неделю.

А потом Соня сама придумала правило: на ночь телефон спит на кухне, в коробке из-под печенья. И утром она не берёт его, пока не польёт горшок.

Первое утро без телефона было странным. Руки сами тянулись к подушке. Соня встала, полила землю — и вдруг услышала за окном воробьёв. Целую стаю. Они ссорились на дереве так громко и смешно, что Соня засмеялась вслух. Мама, уже одетая на смену, выглянула из кухни: «Кто там так смеётся?» — «Воробьи, — сказала Соня. — Ругаются, кто первый сядет на ветку». Мама постояла рядом с ботинком в руке, послушала и тоже засмеялась. Оказалось, без телефона утро длиннее: Соня успела сама заплести косу, без спешки, и даже найти второй носок.

В школе она дочитала книжку до конца. Всю. Оказалось, там хорошо кончается.

* * *

Земля в горшке была мокрая и тёмная. Сверху — ничего. Но Соня теперь знала: там, внизу, корень пьёт воду. Она слышала это тишиной.

Поговорим?

• Что ты делаешь первым делом, когда просыпаешься?

• Когда тебе последний раз было совсем тихо? Что ты тогда услышал(а)?

• Какой «мусор» лежит у тебя на подоконнике — в комнате или в голове?

Глава 11. Кузина

На осенние каникулы к ним приехала Карина — двоюродная сестра, дочка папиной сестры тёти Оли. Карине было четырнадцать, у неё были фиолетовые кончики волос, ногти с блёстками и телефон в чехле с кошачьими ушами. И у неё был блог. Восемьсот подписчиков.

— Восемьсот! — шёпотом сказала Соня Тимоше. — Это почти как вся наша школа.

Тимоша спросил, что такое подписчики. Соня объяснила: это люди, которые каждый день смотрят на Карину. Тимоша подумал и сказал: «Как мама на нас?» Соня не нашлась, что ответить.

* * *

Карина взяла Соню в «помощницы». Это было волшебно. Они снимали всё: как Карина красит губы, как Карина ест мороженое, как Карина «случайно» роняет мороженое на Тимошу. Соня держала телефон, Соня придумывала шутки, Соня танцевала в кадре под модную песню — двадцать раз подряд, потому что «не тот свет».

Три дня пролетели как один. Они ложились в два ночи, лёжа под одеялом с телефоном, и смотрели, сколько набралось лайков. Утром спали до обеда. Мама работала, папа сидел в мастерской, и никто их не останавливал.

На четвёртый день Соня проснулась в полдень с тяжёлой головой. Карина ещё спала, уткнувшись в телефон. За окном было солнце, во дворе ребята гоняли мяч. Миша писал ей: «Пойдёшь на речку? Там лёд встал у берега, можно смотреть, как пузыри замерзают». Соня прочитала и не ответила. Ей ничего не хотелось. Совсем ничего. Только почему-то посмотреть ещё один ролик.

Карина спала до двух. Проснувшись, первым делом схватила телефон: «Сорок новых подписчиков!» — и засмеялась. А потом сразу погрустнела: у её подруги за ночь прибавилось двести. Она полчаса молча листала, а Соня сидела рядом и смотрела, как у Карины меняется лицо: то улыбка, то обида, то снова улыбка. Как будто внутри неё кто-то быстро-быстро переключал каналы.

Соня тоже посмотрела ролик. Потом ещё один. А к вечеру легла лицом в подушку и заплакала, сама не зная почему.

* * *

Ночью Соня стояла на площади. Играла музыка, люди танцевали — красиво, весело, в огнях. Соня тоже танцевала, и ей было хорошо.

Но музыка не кончалась. Соня устала — а ноги танцевали сами. Хотела остановиться — и не могла. Люди вокруг тоже танцевали с пустыми, сонными глазами. А за площадью, в темноте, сохли поля.

— Отпусти! — крикнула Соня музыке.

Музыка оборвалась. Соня упала на мостовую, тяжело дыша. Рядом опустилась звёздочка.

— Это была весёлая площадь, — сказала она. — Пока ты танцевала, потому что хотелось. А потом ты танцевала, потому что не могла остановиться.

— Как отличить?

— Посмотри на свою батарейку.

Соня посмотрела на свою ладонь — там, будто на экране телефона, светилась батарейка. Красная. Четыре процента.

— Почему так мало? Я же отдыхала!

— Есть отдых, который заряжает. А есть, который разряжает, только прикидывается зарядкой. Ты три дня думала, что заряжаешься. А сама садилась.

— А что заряжает?

— А ты помнишь, когда в последний раз была полной?

Соня вспомнила: когда они с мамой разбирали подоконник. Когда смеялась над воробьями. Когда дочитала книжку.

— Почему тогда ролики кажутся отдыхом? — спросила она.

— Потому что они делают вид, — сказала звёздочка. — Они быстрые и яркие, и мозгу кажется, что он получает подарок за подарком. Но подарки пустые: открываешь коробку — а там следующая коробка. А настоящий отдых медленный. Он не обещает подарков. Он просто наполняет.

Соня молчала. Батарейка на ладони мигнула и пожелтела: шесть процентов, семь, восемь — как будто от одного воспоминания о воробьях.