- -
- 100%
- +
— А пока, — продолжил он, убирая руку. — Я буду кормить тебя сырниками. И ждать.
Он отошел к кофемашине, налил себе еще кофе. А я осталась сидеть с пылающими щеками и ощущением его пальцев на своей коже. Этот мужчина играл со мной, как кошка с мышью. Только мышь все больше хотела, чтобы ее поймали.
— У Вас есть планы на сегодня? — спросила я, пытаясь вернуть себе самообладание. — Кроме как ждать меня?
— Да. Я покажу тебе дом. Сад. Бассейн. Ты должна знать, где что находится.
— Чтобы планировать побег?
— Чтобы чувствовать себя как дома.
Я фыркнула.
— Дом — это место, где разбросаны носки и стоит немытая чашка. У Вас тут музей.
— Значит, ты привнесешь хаос в мой порядок, — он улыбнулся. — Я не против.
После завтрака он повел меня на экскурсию. Особняк был огромным. Три этажа, лифт, бассейн с подогревом, спортзал, кинозал, винный погреб и галерея, о которой он говорил. В галерее действительно висели картины — яркие, абстрактные, явно дорогие. И скульптуры из металла и стекла.
— Красиво, — сказала я, разглядывая одну из картин — красные мазки на черном фоне, напоминающие кровь. — Но мрачновато.
— Искусство отражает владельца.
— Вы считаете себя мрачным?
— Я считаю себя реалистом. Жизнь — это череда потерь. Люди предают. Близкие умирают. Остается только то, что ты можешь контролировать.
— И что Вы можете контролировать?
— Свой бизнес. Своих людей. Свои желания.
— А меня? Вы можете контролировать меня?
Он повернулся ко мне. В галерее было прохладно, свет лился сквозь матовый потолок, делая лицо мужчины бледным, почти потусторонним.
— Я не хочу тебя контролировать, Вика. Я хочу, чтобы ты выбрала меня. Свободно. Осознанно. Без принуждения.
— Но Вы меня похитили.
— Я дал тебе время. Пространство. Безопасность. Ты можешь уйти в любой момент. Дверь открыта. Машина у ворот. Но ты не уходишь.
Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Он был прав. Дверь моей комнаты была заперта только изнутри. Входная дверь особняка не была заперта вовсе. Я могла выйти. Но не вышла.
— Почему? — спросил он, делая шаг ко мне. — Почему ты остаешься, Вика?
— Потому что... — я запнулась.
Он слишком быстро сократил расстояние между нами. Его рука легла на мою талию, притягивая ближе.
— Ты сводишь меня с ума, Вика, — прошептал он, наклоняясь к моему лицу. — Своей честностью. Своим страхом, который ты преодолеваешь. Своими дурацкими шутками.
— Это не дурацкие шутки. Это защитный механизм.
— Я знаю. И это чертовски сексуально.
Его губы коснулись моих. Не требовательно, не жадно, скорее нежно, вопросительно. Он целовал меня так, будто спрашивал разрешения на каждое движение. И я отвечала. Приоткрывала рот, впуская его язык. Терялась в ощущениях.
Поцелуй углублялся, становился настойчивее. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня к твердому торсу. Я чувствовала каждый изгиб его тела, твердость мышц, жар, исходящий от него. Мои пальцы запутались в его волосах, нарушая идеальную укладку. Я хотела большего. Гораздо большего.
Но он отстранился. Тяжело дыша, прижался лбом к моему лбу.
— Еще рано, — выдохнул он.
— Максим...
— Я хочу тебя, Вика. Так сильно, что это причиняет боль. Но я не возьму тебя здесь, в холодной галерее. Когда это случится, я хочу, чтобы ты была в моей постели.
Он отпустил меня, отступил на шаг. Поправил рубашку, провел рукой по волосам, возвращая им порядок. Его контроль дал трещину.
— Пойдем, — сказал он, протягивая мне руку. — Покажу тебе сад. Там красиво.
Я вложила ладонь в его большую руку. И мы пошли по коридору, оставляя позади абстрактную кровь на холсте и мои попытки понять, в какой момент я перестала хотеть сбежать.
В саду действительно было красиво. Цвели поздние розы, пахло хвоей и влажной землей. Мы шли по гравийной дорожке, и наши плечи иногда соприкасались. Каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом где-то в солнечном сплетении.
— Расскажите о себе, — попросила я. — Каким Вы были в детстве? О чем мечтали?
Он долго молчал, глядя куда-то вдаль, на реку.
— Я мечтал стать пианистом, — сказал он, наконец.
Я споткнулась на ровном месте. Он придержал меня за локоть.
— Пианистом?!
— Да. У меня был талант. Мать наняла учителя. Я занимался по четыре часа в день. Хотел поступать в консерваторию.
— И что случилось?
— Отец умер. Мне было шестнадцать. Семейный бизнес требовал наследника. Музыка стала непозволительной роскошью.
Я молчала, переваривая. Максим. Пианист. Руки убийцы, которые могли бы играть Шопена. Это не укладывалось в голове.
— Вы все еще играете?
— Иногда. Когда никто не слышит.
— Я бы хотела послушать.
Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Уязвимость. Обнаженный нерв.
— Когда-нибудь, Вика.
Он развернулся и пошел обратно к дому. Я пошла за ним.
Он ждал. Ждал не моего согласия — его он уже получил в каждом моём взгляде, в том, как я замирала, когда его пальцы случайно касались моих. Он ждал, когда я перестану бояться собственного желания. Когда тишина между нами перестанет быть удушливой и станет красноречивее любых слов. А я ждала, когда его контроль — этот стальной, вымуштрованный годами одиночества контроль — даст трещину и осыплется, как старая штукатурка с фасада идеального особняка.
И я чувствовала: это произойдёт. Не сегодня, не завтра, но скоро. Потому что воздух между нами уже звенел от напряжения, как натянутая до предела струна. Ещё одно прикосновение, ещё один взгляд, ещё одно невысказанное слово — и эта струна лопнет с оглушительным звоном. И тогда взорвётся всё. Его стерильный мир, выстроенный на правилах и крови. Мои страхи, вбитые в голову бывшим, назвавшим меня пресной. Этот дом, этот сад, эти розы, которые он показывал мне с таким видом, будто они были единственным, что он мог мне предложить. Всё исчезнет. Останемся только мы. И тишина, которая наконец-то перестанет быть ожиданием и станет последствием — сладким и выматывающим.
Глава 5. Гроза
Дождь начался сразу после обеда.
Сначала редкие капли забарабанили по стеклянной крыше оранжереи, потом чаще, настойчивее, и вот уже сплошная серая стена отрезала особняк от остального мира. Я стояла у панорамного окна в гостиной, смотрела, как потоки воды стекают по стёклам, и думала о том, что даже погода сегодня решила поиграть в драму. Словно специально подыгрывала моему настроению — томительному, тягучему, полному невысказанного.
Максим уехал утром. Сухо сообщил, что будут дела, и исчез, оставив после себя только запах сандала и ощущение незавершённости. После вчерашнего — после того, как он поцеловал мои руки в саду, — между нами повисло что-то густое, почти осязаемое. Ожидание. Обещание. Я не знала, когда оно исполнится, но чувствовала — скоро. Очень скоро.
Чтобы не сойти с ума от безделья и мыслей, которые крутились вокруг одного-единственного мужчины, я отправилась исследовать библиотеку. В прошлый раз, во время экскурсии, я лишь заглянула туда мельком, отметив высокие стеллажи и запах старой бумаги. Теперь же, когда в моём распоряжении был целый день и целый особняк, я решила обустроить себе убежище.
Библиотека оказалась именно такой, какой и должна быть библиотека в доме мафиозного босса с замашками аристократа. Два этажа, соединённые винтовой лестницей из тёмного дерева. Стеллажи от пола до потолка, уставленные книгами. Массивный письменный стол у окна, заваленный бумагами — единственное место в доме, где царил рабочий беспорядок. И камин. Настоящий, с потрескивающими дровами, которые, видимо, разжёг кто-то из прислуги, зная, что я могу сюда зайти.
Я провела пальцами по корешкам. Русская классика, английские романы в оригинале, какие-то юридические талмуды, книги по искусству. Он читал. Мой молчаливый похититель с руками убийцы читал Достоевского и Диккенса. Я стащила с полки томик «Джейн Эйр» и устроилась в огромном кожаном кресле у камина. Поджала под себя ноги, укрылась пледом и погрузилась в чужую драму, чтобы отвлечься от своей.
Дождь за окном усиливался. Ветер бросал в стёкла пригоршни воды, и по крыше барабанило так, будто кто-то рассыпал горох. Я читала, но мысли то и дело ускользали к нему. Где он сейчас? С кем? Опасны ли его дела? Вернётся ли сегодня? И если вернётся — что будет?
К вечеру дождь перерос в настоящую бурю. Небо потемнело, хотя до заката было ещё далеко. Раскаты грома сотрясали особняк, и я вздрагивала каждый раз, когда особенно сильный удар прокатывался по крыше. Молнии вспыхивали за окном, на мгновение выхватывая из полумрака корешки книг и делая их похожими на золотые слитки. Камин почти догорел, но мне было лень вставать и подкладывать дрова. Я свернулась калачиком в кресле, прижимая к груди томик, и слушала симфонию грозы.
Именно в этот момент я услышала, как открылась входная дверь.
Не хлопнула — он никогда не хлопал дверьми. Просто щелчок замка, и в холл ворвался влажный ветер, принёсший запах дождя и озона. Шаги. Тяжёлые, уверенные. Он прошёл через холл, потом в гостиную, остановился. Тишина. Я замерла, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее. Он искал меня.
Шаги направились к библиотеке. Дверь распахнулась.
Он стоял на пороге — мокрый, злой, прекрасный. Пиджак насквозь промок, волосы потемнели от влаги и прилипли ко лбу, скулы заострились, а глаза... глаза горели тем самым холодным огнём, который я уже научилась распознавать. Он был на взводе. День явно не задался.
— Вика, — произнёс он. Только моё имя. Но в том, как он его сказал — низко, хрипло, почти рыча, было всё. И вопрос, и утверждение, и приказ.
Я медленно отложила книгу на подлокотник.
— Ты промок, — заметила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Гроза застала?
Он не ответил. Просто стоял и смотрел на меня. С того самого момента, как он вошёл, воздух в библиотеке сгустился, стал плотным, как перед ударом молнии. Я чувствовала его взгляд кожей. Он смотрел на мои босые ступни, выглядывающие из-под пледа, на смятый свитер, на волосы, растрёпанные после дня лени. И что-то в его лице менялось. Злость уходила, уступая место другому, более опасному выражению.
— Иди сюда, — сказал он.
Это был не приказ. И не просьба. Что-то среднее — неизбежное, как сама гроза за окном. Я поднялась. Плед соскользнул на пол. Я сделала шаг к нему, потом ещё один, пока не оказалась на расстоянии вытянутой руки. Он не двигался. Только смотрел, как я приближаюсь.
— Весь день, — сказал он, когда я остановилась перед ним. — Весь чёртов день я думал только о тебе. Не мог сосредоточиться. Срывался на людей. Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь?
Я молчала. Что я могла сказать? Что сама весь день читала одну страницу по десять раз, потому что мысли были заняты им? Что каждое прикосновение пледа к коже напоминало о его руках? Что я ждала его, ждала так, как никогда никого не ждала?
Он шагнул вперёд, сокращая расстояние. Его мокрая одежда коснулась моей сухой, и я вздрогнула от холода и жара одновременно. Его рука легла на мой затылок, пальцы зарылись в волосы, чуть сжали, заставляя поднять лицо.
— Сейчас, — произнёс он, и его дыхание обожгло мои губы. — Ты забудешь о других мужчинах. В моих объятиях. Навсегда.
И он поцеловал меня.
Это не было похоже на предыдущие поцелуи. Никакой осторожности, никаких вопросов. Он брал. Жадно, жёстко, требовательно. Его язык проник в мой рот, и я застонала, вцепляясь в его плечи, чувствуя под пальцами мокрую ткань пиджака. Он прижал меня к себе, и я ощутила каждый дюйм его тела — твёрдого, напряжённого, горячего, несмотря на промокшую одежду.
Его руки скользнули вниз, сжали мои ягодицы, приподняли. Я обхватила его ногами за талию, и он понёс меня куда-то — я не видела куда, потому что не могла оторваться от его губ. Спина упёрлась во что-то твёрдое. Книжный стеллаж. Он прижал меня к нему, и корешки книг впились мне в спину, но мне было всё равно. Важно было только его тело, его руки, его губы, которые спустились на мою шею, оставляя влажную дорожку.
— Максим... — выдохнула я.
Он не ответил. Его руки уже задирали мой свитер, стягивали его через голову. Я помогла ему, и свитер полетел на пол. За ним последовала футболка, лифчик — он расстегнул его одним движением, не глядя, как будто делал это тысячу раз. Его ладони накрыли мою грудь, и я всхлипнула от остроты ощущений. Холодные пальцы на разгорячённой коже — контраст сводил с ума.
Он опустился передо мной на колени. Я стояла, прижатая к стеллажу, тяжело дыша, и смотрела, как он расстёгивает мои джинсы, стягивает их вместе с бельём вниз. Его глаза были на уровне моего живота, и я видела, как вздулись вены на его шее, как тяжело он дышит. Он поднял взгляд — голубой, горящий, — и в нём было такое неприкрытое желание, что у меня подкосились колени.
Он не стал ждать. Его губы коснулись моего живота, ниже, ниже, и я застонала, запуская пальцы в его мокрые волосы. Он не ласкал — он брал. Его язык проник в меня, и я выкрикнула его имя, забыв обо всём на свете. Гроза за окном ревела, заглушая мои стоны. Молния вспыхнула, осветив его лицо сосредоточенное, почти суровое, и в этот момент я кончила, содрогаясь всем телом, вцепляясь в его плечи.
Он поднялся. Его губы блестели в полумраке. Он смотрел на меня — удовлетворённо, собственнически, и я видела, как дрожат его руки, когда он расстёгивал ремень. Брюки упали вниз. Он освободил себя, и я сглотнула, увидев, насколько он возбуждён. Тёмный, гладкий, пульсирующий.
Он не стал переходить на диван или кресло. Просто приподнял меня, обхватив за бёдра, и вошёл. Резко. Глубоко. До предела. Я ахнула, впиваясь ногтями в его плечи. Он замер на мгновение, давая мне привыкнуть, и я видела, как напряжены его скулы, как вздулись мышцы на шее. Он сдерживался. Но недолго.
Он начал двигаться.
Это было неистово. Жёстко. Ритмично. Каждый толчок вбивал меня в книжный стеллаж, и книги падали на пол. Но я не осознавала этого. Только его. Только наслаждение, которое нарастало с каждым движением. Я стонала в голос, не в силах сдерживаться, и мой голос смешивался с раскатами грома. Его дыхание было тяжёлым, хриплым, но он не произносил ни слова. Только смотрел на меня. Его глаза — голубые, горящие — не отпускали мой взгляд.
Он брал меня, и я отдавалась. Полностью. Без остатка. Моё тело двигалось ему навстречу, откликаясь на каждое движение, на каждый толчок. Я была податлива в его руках, как глина, и он лепил из меня что-то новое. Своё.
Он кончил со сдавленным стоном, уткнувшись лицом в мою шею. Его тело содрогнулось, и я почувствовала, как он изливается в меня — горячо, мощно. И в этот момент новая молния расколола небо за окном, осветив нас, сплетённых, мокрых, дрожащих.
Он не вышел сразу. Остался внутри, прижимая меня к стеллажу, тяжело дыша. Его лоб прижался к моему. Наши сердца колотились в унисон. Где-то наверху громыхнуло так, что задрожали стёкла, но мы даже не вздрогнули.
Потом он, не говоря ни слова, подхватил меня на руки и отнёс к дивану. Уложил, накрыл пледом, который до этого валялся на полу. Сам лёг рядом, притянул меня к себе, зарываясь лицом в мои волосы. Его руки обхватили меня крепко, надёжно, так, что я не могла пошевелиться. Да и не хотела.
Мы лежали молча. За окном бушевала гроза. Дождь хлестал по стёклам, ветер завывал в трубе камина, гром сотрясал особняк. А в библиотеке было тихо. Только наше дыхание. Только стук сердец. Только его руки, которые не отпускали.
Я лежала, уткнувшись носом в его плечо, и думала о том, что только что произошло. Он взял меня у книжного стеллажа, даже не раздевшись до конца. Я чувствовала запах его тела — дождя, пота, мужчины. И это был лучший запах в моей жизни.
Он пошевелился, поправил плед, укрывая меня получше. Его рука легла на мой живот, прижимая к себе. Я слышала, как его дыхание постепенно выравнивается. Он не спал. Просто лежал и слушал грозу. Со мной.
— Ты порвал мне свитер, — прошептала я, нарушая тишину.
Он не ответил. Но я почувствовала, как его губы дрогнули в улыбке где-то у моего виска.
— И навел беспорядок, — добавила я.
Тишина. Потом его рука чуть сильнее сжала мой живот.
— Куплю новый, — сказал он. Голос был низким, с ленцой. Первые слова после всего.
Я фыркнула. Лежала в его объятиях, слушала грозу и чувствовала себя... счастливой. До дрожи. До слёз, которые подступали к глазам, но я сдерживала их. Не сейчас.
Завтра. Завтра я подумаю о том, что всё это значит. Завтра я вспомню, что он — убийца, а я — его пленница. Завтра я попытаюсь понять, что чувствую к человеку, который только что взял меня, не спросив разрешения, и которому я отдалась с радостью.
Глава 6. Кровь и шарлотка
Вечер опустился на особняк внезапно, как это бывает осенью — только что солнце золотило верхушки сосен, и вот уже сумерки крадутся по углам, сгущая тени. Я сидела в гостиной с книгой, но не читала. Прислушивалась. Ждала звука двигателя, хлопка двери, его шагов.
Он уехал рано утром, ещё до того, как я проснулась. На тумбочке лежала записка — два слова, написанных твёрдым, летящим почерком: «Буду поздно». Ни «доброе утро», ни «скучаю», ни «ты вчера была великолепна». Просто «буду поздно». Я пролежала в постели ещё час, вдыхая его запах с подушки и злясь на себя за то, что скучаю. Скучаю по человеку, который похитил меня, трахнул у книжного стеллажа и даже не удосужился написать нормальное сообщение.
Но когда с улицы донёсся шум мотора, сердце подпрыгнуло к горлу, и я забыла все свои обиды. Бросила книгу, вскочила с дивана и побежала в холл, как собачонка, заслышавшая хозяина. Позор. Полный и безоговорочный позор.
Дверь распахнулась, впуская холодный осенний воздух и его. Максим перешагнул порог, и я сразу поняла — что-то случилось. Он двигался иначе. Не плавно, как обычно, а рвано, дёргано. Плечи напряжены, челюсть сжата, глаза — лёд, припорошенный пеплом. И на рубашке...
Кровь.
Алое пятно расползлось по белой ткани, от воротника до груди, и продолжало темнеть, впитываясь в волокна. Я замерла, чувствуя, как желудок сжимается в ледяной комок.
— Максим! — я бросилась к нему, не думая, не контролируя себя. — Ты ранен? Где? Покажи!
Мои руки уже тянулись к его груди, расстёгивали пуговицы дрожащими пальцами. Я должна была увидеть рану, понять, насколько всё серьёзно, остановить кровь, вызвать врача, сделать хоть что-то...
Он перехватил мои запястья. Жёстко. Остановил.
— Не моя, — сказал он глухо.
Я замерла. Подняла глаза. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не злость. Не холод. Пустота. Усталая, выжженная пустота человека, который только что сделал что-то, чего не хотел делать. Или хотел, но устал от этого.
— Не твоя, — повторила я, чувствуя, как отпускает паника. — Чужая.
— Да.
Я выдохнула. Воздух в лёгких снова стал воздухом, а не свинцом. А потом, повинуясь порыву, который был сильнее разума, я обхватила его руками и прижалась всем телом. Крепко. Так крепко, как только могла. Его тело было напряжённым, твёрдым, как каменная стена. Он замер. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, тяжело, не в ритм. Он не обнял меня в ответ. Просто стоял, опустив руки, и не знал, что делать с этим неожиданным вторжением в его личное пространство.
Прошло несколько долгих секунд. Потом его руки легли на мои плечи и мягко, но настойчиво отстранили меня.
— Вика, — произнёс он. В голосе была сталь, но под ней — растерянность. — Не надо.
— Надо, — ответила я, отступая на шаг и оглядывая его с головы до ног. — Ты пришёл домой в крови. Ты выглядишь так, будто сейчас рухнешь. И ты говоришь мне «не надо»?
Он ничего не ответил. Только смотрел на меня. Я видела, как желваки ходят под кожей, как напряжены мышцы шеи. Он держался из последних сил. И я поняла, что сейчас ему нужна не истерика, не допрос, не сочувствие. Ему нужен кто-то, кто просто возьмёт ситуацию в свои руки.
— Раздевайся, — сказала я.
Он моргнул. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, искра прежнего огня. Но он ничего не сказал. Только смотрел.
— Ты слышал? Раздевайся. Снимай рубашку.
Он медленно, не сводя с меня взгляда, начал расстёгивать пуговицы. Одну за другой. Мокрое от крови пятно отлипало от кожи с влажным звуком. Я смотрела, как обнажается его грудь — чистая, без единого шрама, но сейчас какая-то беззащитная под этим резким светом люстры. Он стянул рубашку с плеч и протянул мне.
Я взяла её, стараясь не смотреть на кровь. А когда подняла глаза, обнаружила, что он расстёгивает ремень.
— Это ещё зачем? — спросила я, чувствуя, как брови ползут вверх.
Он замер. Его пальцы зависли над пряжкой.
— Ты сказала «раздевайся».
— Я сказала «раздевайся», потому что у тебя кровь на рубашке. Ты испачкаешь весь дом. А брюки зачем снимать? На них крови нет.
Он смотрел на меня так, будто я говорила на незнакомом языке. Ремень болтался расстёгнутый, рубашка валялась на полу, а он стоял полуголый, уставший, сбитый с толку, и не мог понять, что происходит.
— Оденься, — сказала я, сдерживая улыбку. — То есть... штаны оставь. А рубашку я застираю.
Он медленно застегнул ремень. В его глазах читалось что-то среднее между недоверием и любопытством. Женщина в его доме, которую он похитил, которую он трахал в библиотеке, только что сказала ему «оденься». И это после того, как он вернулся с чужой кровью на груди.
— Ты странная, Вика, — произнёс он наконец.
— Ты это уже говорил. Раз сто. Иди в душ.
— Ты отдаёшь мне приказы?
В его голосе появилась та самая сталь, которую я уже хорошо изучила. Сталь, которой он привык подчинять людей. Но сейчас она звучала иначе. Не угрожающе, а... проверяюще. Он испытывал меня. Или себя.
— Да, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я отдаю тебе приказы. А ты слушаешься. Иди в душ, Максим. Смой с себя этот день. А я пока займусь рубашкой.
Мы стояли друг напротив друга в тишине холла. Он — высокий, полуобнажённый, с каплей чужой крови на ключице. Я — в его растянутом свитере, с его окровавленной рубашкой в руках. И что-то происходило между нами. Что-то важное. Сдвиг тектонических плит.
— Хорошо, — сказал он.
Развернулся и пошёл к лестнице. Я смотрела ему в спину — широкая, мускулистая, напряжённая. Он поднимался по ступеням медленно, тяжело, как человек, который нёс на плечах слишком много и только сейчас позволил себе почувствовать этот вес.
Я пошла на кухню, нашла пятновыводитель, замочила рубашку в тазу. Кровь была свежей, должна отойти. Я тёрла ткань и думала о том, что только что произошло. Он подчинился. Максим Столыпин, мафиози в третьем поколении, человек, которого боялись и уважали, подчинился мне. Пошёл в душ, потому что я сказала.
И ему это было нужно. Я видела по его глазам — ему нужно было, чтобы кто-то взял контроль. Не для того, чтобы унизить, а для того, чтобы дать передышку. Чтобы он мог просто быть. Не боссом. Не убийцей. Просто уставшим мужчиной, который пришёл домой.
Я отжала рубашку, повесила сушиться. Потом оглядела кухню. Идеально чистая, стерильная, без единого намёка на жизнь. Мне вдруг отчаянно захотелось что-то приготовить. Что-то тёплое, домашнее, пахнущее детством и уютом. Шарлотку. Бабушка пекла шарлотку, когда мне было грустно. Яблоки, корица, тесто — простые вещи, которые творили чудеса.
Я нашла яблоки в вазе, муку в шкафу, яйца в холодильнике. Рукава свитера закатала до локтей и принялась за дело. Взбила яйца с сахаром — венчиком, не миксером, чтобы чувствовать, как густеет масса. Добавила муку, щепотку соли, ваниль. Яблоки нарезала тонкими дольками, выложила веером. Форму смазала маслом, присыпала сухарями. Тесто полилось в форму, яблоки утонули в нём, как маленькие лодочки.
Духовка уже разогрелась, и кухня наполнилась теплом. Я поставила форму внутрь и села за стойку, ожидая, когда запах яблок и корицы начнёт своё волшебство.
Я не слышала, как он вошёл. Просто в какой-то момент подняла глаза и увидела его в дверях кухни. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня. На нём были домашние серые брюки и простая белая футболка, которая обтягивала грудь и плечи. В одной руке он держал полотенце, которым вытирал мокрые волосы. Они потемнели от воды, прилипли ко лбу, и он выглядел... другим. Не мафиози. Не боссом. Просто мужчиной. Уставшим, но уже не таким напряжённым. Пар, тепло душа и мои команды сделали своё дело.
— Пахнет яблоками, — сказал он.
— Шарлотка. Будет готова через полчаса. Садись.
Он послушно сел за стойку, продолжая вытирать волосы. Я смотрела, как двигаются его руки, как капли воды срываются с кончиков волос и падают на футболку. Он был красив. До боли. До спазма в горле. Но сейчас эта красота была не холодной, не пугающей, а... уязвимой. Он был настоящим. И он был здесь. Со мной.