Квест

Мне хотелось броситься к нему. Обнять. Сказать: «Посмотри на меня. Я не она. Я купила это бельё, потому что хочу быть красивой для тебя. Я купила таблетки, потому что думала о нас. Я купила тебе пижаму, чёрт возьми, потому что хочу, чтобы тебе было уютно». Но слова застряли в горле. Он только что назвал меня такой же, как все. Обвинил в том, чего я не делала. Оскорбил самим подозрением.

Я поджала губы и заставила себя молчать. Слёзы жгли глаза, но я не позволила им пролиться. Не перед ним. Не сейчас.

— Сейчас за тобой приедет машина, — сказал он, отворачиваясь. — Отвезут домой. Можешь забрать всё, что хочешь.

Он пошёл к выходу из гостиной, но остановился у двери. Не оборачиваясь, добавил:

— Я думал, ты другая.

И ушёл.

Я стояла у стены, пока его шаги не стихли. Потом медленно сползла по ней на пол. Холодный мрамор обжёг кожу сквозь тонкое кружево. Я сидела и смотрела в пустоту. В голове билась одна мысль: он даже не дал мне сказать. Не спросил. Решил всё сам.

Через минуту — или час, я не знаю — я заставила себя подняться. Прошла в свою комнату. Сняла новое бельё, которое должно было сделать меня желанной, а стало уликой моего «предательства». Аккуратно сложила его в коробку. Надела джинсы, свитер — те самые, в которых приехала. Собрала остальные вещи в пакет. Зубную щётку. Расчёску. Книгу, которую читала. Всё, что появилось у меня за эту неделю.

Пакет получился небольшим. Я посмотрела на него, потом на мусорную корзину в углу. И, не думая, выбросила его туда. Всё, что было связано с этим домом, с ним, — в мусор. Кроме одного.

Я взяла коробку с пижамой. Ту, что купила для него. Вышла из комнаты, прошла по коридору к его спальне. Дверь была приоткрыта. Из ванной доносился шум воды — он стоял под душем. Я на цыпочках вошла, огляделась. Его кровать, заправленная идеально. Его запах. Его мир, в который меня пустили, а теперь вышвырнули.

Я положила коробку на край кровати. Туда, где он спал. Где мы спали вместе. Развернулась и вышла, не оглядываясь.

Внизу меня ждал тот же молчаливый водитель. Он открыл дверь машины, я села. Особняк уплывал за окном — сначала медленно, потом быстрее, пока не скрылся за поворотом. Я смотрела на мелькающие деревья, на серое небо, на капли дождя на стекле. В голове было пусто. Только где-то глубоко, под слоем онемения, зрела боль. Но я не давала ей выхода.

Телефон лежал в кармане. Я могла написать Лерке. Позвонить. Попросить приехать, привезти вино, выслушать. Но я не стала. Не хотела никого видеть. Не хотела объяснять. Хотела только одного — остаться одной.

Машина остановилась у моего старого дома. Хрущёвка, облупившаяся краска на стенах, запах подъезда — кислый, знакомый. Я поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь своей квартиры. Внутри было темно, пыльно, пахло затхлостью. Никто не ждал.

Я не стала раздеваться. Даже свет не включила. Прошла в спальню и рухнула на кровать лицом в подушку. И только тогда, в темноте, в безопасности полного одиночества, я позволила себе то, что сдерживала весь вечер.

Слёзы хлынули потоком. Я рыдала в голос, захлёбываясь, вжимаясь в подушку, которая пахла не сандалом, а пылью и одиночеством. Я плакала не о потерянном особняке. Не о разбитых надеждах. Я плакала о нём. О Максиме, который так боялся нового предательства, что увидел его там, где была только любовь. О нас, которые могли бы быть, но разбились о его прошлое.

Где-то в особняке, который теперь остался за много километров, он, наверное, вышел из душа и увидел коробку на кровати. Открыл. Достал тёмно-синюю пижаму в полоску. И, может быть, понял. А может, и нет.

Но это было уже не важно. Я лежала в своей старой квартире, в одежде, пахнущей его домом, и плакала, пока не уснула. Без снов. Без надежды. С одним лишь эхом его слов: «Я думал, ты другая».

А я и была другая. Просто он не дал мне шанса это доказать.