- -
- 100%
- +
БЕЗ КЛЮЧА
Книга первая: Последний Замок
• • •
Глава 1. День, когда замки не открылись
Демьян Сорокин проснулся за минуту до того, как умерла бабушка.
Он не знал, что она умирает. Он знал только, что проснулся не сам — его разбудило что-то. Не звук, не свет, не скрип половицы. Что-то среднее — как будто кто-то назвал его имя, но без слов, без голоса, изнутри. Как щелчок в пустой комнате: не слышишь, а чувствуешь, что что-то поменялось. Как когда выключают холодильник — и ты просыпаешься не от шума, а от его отсутствия.
Демьян сел на кровати. Три часа ночи. За окном — ноябрьский Екатеринбург, серый, мокрый, с сыплющим снегом, который не ложился на асфальт, а стирался в него, как мел с доски. Фонарь на углу Вайнера мигал — третий месяц уже, никто не чинил. Капли стучали по карнизу — без мелодии, без ритма, просто стучали, как сосед, который хочет войти и не решается постучать.
Квартира на Вайнера, трёхкомнатная, тёплая. Запах — валерьянки и старых книг. Бабушкиных книг: они стояли на полках, в шкафу, на подоконнике, на полу, на кухне между банками с крупой. Бабушка читала всё романы, стихи, учебники по геологии, кулинарные книги на французском, которые покупала в букинисте на Малышева и не понимала, но говорила: «Язык нужно держать в форме, Дёма, как спину. Разгибать каждый день, иначе скукожишься».
Демьян любил этот запах. Валерьянка, книги, бабушкин шампунь «Яблоневый цвет» — двадцать рублей в аптеке на Ленина, в розовом флаконе с яблоком на этикетке. Запах дома. Не квартиры — дома. Разницу Демьян понял только сейчас, когда дома не стало.
Бабушка спала в дальней комнате. Демьян подошёл — босиком, по ледяному паркету, ёжась, и увидел, что бабушка лежит с открытыми глазами. Она смотрела в потолок. Губы шевелились.
— Бабушка?
Она не ответила. Губы двигались беззвучно, будто она говорила с кем-то, кого Демьян не видел. Может, с дедушкой — дедушка умер, когда Демьяну было два, и бабушка иногда говорила с ним по вечерам, тихо, на кухне, когда думала, что Демьян не слышит. «Коля, я борщ переварила. Коля, Дёма двойку по алгебре получил. Коля, мне бы тебя на час». Но сейчас не вечер. Три часа ночи. И бабушка говорила не с дедушкой. Она говорила — с тишиной. Потом она медленно повернула голову и посмотрела на него. Глаза — ясные. Не мутные, не больные. Ясные, как утром, когда просыпалась и сразу — не потягиваясь, не зевая шла на кухню варить кофе. Кофе она варила в турке, медной, бабушкиной, с отколотой ручкой, и пила из чашки с трещиной, которую склеила скотчем, потому что «выбрасывать — грех, работает же».
— Ты слышишь? — прошептала она. Не «ты пришёл», не «милый мой мальчик». «Ты слышишь?»
— Что?
— Замки. Ты слышишь замки?
Демьян прислушался. Тишина. Тиканье часов на кухне — старых, настенных, с маятником, которые бабушка заводила каждое утро, поворачивая ключик, и Демьян подумал: ключик. Маленький, латунный, на цепочке. Она носила его на шее, под халатом. Демьян видел цепочку, когда бабушка наклонялась над плитой. Думал — крестик. Нет — ключик. Часы тикали. Холодильник гудел. Капли стучали по карнизу. Далёкое гудение города — Екатеринбург не спит, никогда не спит, даже в три ночи. Но замков — не было.
— Нет.
Бабушка закрыла глаза. Улыбнулась — тонко, грустно, одними уголками губ. Так улыбалась, когда Демьян спрашивал, где папа, и она не хотела отвечать. Так улыбалась, когда он спрашивал, почему у них нет машины. Так улыбалась, когда понимала, что ответ будет труднее вопроса.
— Хорошо, — сказала она. — Не слушай.
И умерла.
Демьяну было четырнадцать лет. Он стоял в ночной рубашке рядом с кроватью, смотрел, как бабушкина рука медленно соскальзывает с одеяла, и думал: надо позвонить. Кому? Скорую? Она уже не дышит. Полицию. Кому звонят, когда человек умер? В кино — звонят кому-то. В кино — всегда кто-то есть. Жена, муж, друг, сосед. У Демьяна — никого. Мать умерла, когда ему было три. Он не помнил её только запах каких-то духов, которых, может, и не существовало, может, придумал, потому что нужно же что-то помнить. Отец — прочерк в свидетельстве. Бабушка — последнее. Кто остался? Соседка тётя Валя, которая приносила пирожки с капустой и спрашивала: «Ну как дела в школе?» Тётя Валя не для этого. Тётя Валя — для пирожков.
Он не заплакал. Не сразу. Сначала он вышел на кухню, налил себе воды из-под крана — холодной, екатеринбургской, с привкусом железа, выпил, поставил стакан. Стакан звякнул о столешницу. Маленький, глупый, бытовой звук. И этот звук — сломал. Ноги подкосились. Демьян сел на пол, привалившись к холодильнику, и заплакал. Тихо, без всхлипов, как умеют только дети, которые не хотят, чтобы их услышали, потому что слышать — значит жалеть, а жалеть — значит признать, что случилось что-то, чего нельзя исправить.
Холодильник гудел за спиной. Ровно, спокойно, как ни в чём не бывало. Часы тикали. Капли стучали. Мир — не заметил.
• • •
Опека оформилась быстро потому что некуда было оформляться. Тётя Валя, та самая, с пирожками, оказалась двоюродной сестрой бабушки и взяла временную опеку. «Временную» — потому что она была старая, больная, и все, включая Демьяна, знали, что «временная» значит «пока не решится, что делать дальше».
Демьян жил у тёти Вали две недели. Спал на диване, который пах кошками — у тёти Вали было три кошки, все рыжие, все звали Муся, потому что тётя Валя не различала кошек, а имена путала. Ел пирожки с капустой — каждый день, потому что тётя Валя не умела готовить ничего другого. Ходил в школу — школа №56, на Московской, шестой этаж, окна на кирпичный завод. Сидел на уроках, не слышал ни слова. Учительница по истории, Тамара Петровна, спросила: «Сорокин, какой год основания Екатеринбурга?» Демьян ответил: «Какой?» — и класс засмеялся, а Демьян не засмеялся, и Тамара Петровна замолчала, потому что увидела его лицо и поняла. Она подошла после урока, положила руку на плечо и сказала: «Демьян, если нужно иди. Я пойму». Он кивнул и ушёл. Не из школы — из класса. Сел на подоконник в коридоре, смотрел на кирпичный завод и думал: бабушка тоже смотрела из окна. На этот же завод. Каждое утро. С чашкой кофе, с трещиной, заклеенной скотчем.
Через неделю после похорон Демьян вернулся в бабушкину квартиру. Тётя Валя дала ключи — связку, с брелоком в виде пластмассового яблока. Демьян открыл дверь. Квартира пахла валерьянкой и книгами. Шампуня «Яблоневый цвет» уже не было флакон стоял в ванной, пустой, без крышки. Запах держался, но слабый. Уходил. Как последнее дыхание, которое ещё чувствуешь в подушке, а потом — нет.
Демьян разбирал бабушкины вещи. Не потому что хотел — потому что надо. Тётя Валя сказала: «Разберись, что нужно, остальное выкинем». Демьян разбирал. Одежду в пакеты. Книги в коробки. Посуду на полки. Бабушкин платок, синий, в белый горошек, который она носила осенью, не выкинул.
Положил в рюкзак. Не знал зачем. Просто не мог выкинуть.
Маленький ключик от часов — латунный, на цепочке — нашёл на тумбочке у кровати. Бабушка сняла его, может, вчера, может, неделю назад. Цепочка — тонкая, потемневшая. Ключик — тёплый. Демьян повертел, положил в карман.
Рядом с платком.
И нашёл ящик.
• • •
Ящик стоял в дальнем углу шкафа, за зимними ботинками, за коробкой с ёлочными игрушками — бабушка хранила их круглый год, хотя ёлку не ставила, потому что «жалко выбрасывать, они память» — за стопкой старых календарей, которые она не выбрасывала, потому что «числа могут пригодиться».
Деревянный, старый, с медной ручкой, потемневшей от времени. Без видимого замка — без скважины, без щели, без задвижки. Просто ящик с крышкой, которая не открывалась.
Демьян тянул. Дёргал. Ковырял ножом — нож сломался, кончик остался в щели. Стучал молотком — молоток отскакивал. Ящик был как цельный кусок дерева, вырезанный в форме ящика. Не заперт — сросся. Как будто древесина решила, что крышка и корпус — одно.
Демьян поставил ящик обратно. Забыл. Нет — не забыл. Не смог. Три дня ходил мимо, трогал, пытался снова. Ничего. На четвёртый день разозлился — не капля, не искра, а волна, горячая, тупая, как кипяток, ударил по крышке ладонью и сказал:
— Откройся.
Ящик открылся.
Не щелчком — медленно, как зевок. Крышка поднялась, и из ящика пахнуло
— не деревом, не нафталином, не пылью. Металлом. Медь и что-то ещё, что Демьян не знал, тёплый, густой запах, как нагретый на солнце камень. Как старая монета, которую держали в руке. Как ключик от часов — только сильнее, гуще, живее.
Внутри медный ключ и письмо.
Ключ — тусклый, тяжёлый, с бородкой сложной формы, как у старинных сейфовых ключей. Лежал на куске бархата, выцветшего, красного. Металл тёплый — не от ящика, не от шкафа. Тёплый сам по себе. Как живой. Демьян взял его и ключ звякнул. Тихо, едва слышно. Как будто металлу было больно.
Или обидно.
Письмо — в конверте, без марки, без адреса. Просто «Демьян». Демьян,
если ты читаешь это, значит, я была права, и ты — без ключа. Не пугайся.
Это не проклятие. Это редкость. Одна на миллион.
В мире есть Замки. Не те, что на дверях. Настоящие Замки — невидимые, запирающие то, что нельзя запереть обычным способом. Память. Силу. Талант. Судьбу. Каждый человек рождается с Ключом — невидимым, внутренним — и этот Ключ отпирает его потенциал. Большинство людей никогда не узнают об этом, потому что их Замки так и остаются запертыми. Но некоторые — те, кто слышат Замки, становятся Стражами.* *Ты не слышишь. Ты — без Ключа. Это значит, что для тебя нет Замка, который мог бы тебя удержать. Ты пройдёшь через любой. Откроешь любой. Это страшно — и это нужно.
Медный ключ в ящике — не твой. Он мой. Я была Стражем. Последней в этом городе. Теперь тебя найдут другие. Не бойся. Но и не доверяй всем.
Бабушка.
P.S. Если найдёшь Замок, который не поддаётся, не тяни. Постучи.
Демьян перечитал письмо трижды. Четырежды. Пять раз. Слова не менялись. Замки. Ключи. Стражи. Бабушка — Страж. Бабушка — последняя в городе. Бабушка, которая варила борщ по средам и пятницам, читала на трёх языках, носила синий платок в белый горошек и покупала шампунь «Яблоневый цвет» в аптеке за двадцать рублей была Стражем.
Демьян вспомнил: бабушка никогда не запирала дверь. Никогда. Соседи запирали на два замка, на цепочку. Бабушка — нет. Дверь закрывалась, но не запиралась. Демьян спрашивал: «Бабушка, а вдруг вор?» Она отвечала: «Дёма, если кому надо войдёт. А кому не надо тому и замок не преграда». Он думал — чудачество. Теперь — нет. Бабушка не запирала дверь, потому что не могла. Или потому что не нуждалась. Замки не для Стражей.
И ещё вспомнил: бабушкина рука. Когда она трогала вещи — книгу, чашку, дверцу шкафа — она касалась легко, кончиками пальцев, на секунду. Как будто прислушивалась. Не к вещи — к чему-то внутри. Демьян думал — привычка.
Теперь — нет.
— Что за бред, — сказал Демьян вслух.
Ключ звякнул. Снова. Тихо, обиженно. Как будто возразил.
• • •
Глава 2. Человек в сером
Человек появился через два дня.
Демьян шёл из школы — с Московской, через перекрёсток Малышева — Вайнера, мимо «Пятёрочки», мимо цветочного киоска, мимо пельменной, куда бабушка иногда водила его, когда не хотела готовить, и вдруг заметил, что кто-то идёт за ним. Не преследует — именно идёт за. На расстоянии двадцати шагов, не ускоряя и не замедляя. В сером пальто, серой шляпе, с серым шарфом. Всё серое, как будто человека собрали из асфальта и ноябрьского неба. Из того, что под ногами и над головой. Из ничего. Демьян свернул в переулок — между домами, мимо мусорных баков, мимо граффити, мимо кота на подоконнике, спящего, рыжего, как бабушкин платок. Человек в сером свернул. Демьян ускорил — мимо арки, мимо двора с качелями, мимо детской площадки, где качели скрипели на ветру, и скрип был одинокий, как голос, который некому отвечать. Человек ускорил. Демьян побежал.
Бежал по Вайнера — мимо цветочного, мимо кофейни «Бариста», где бабушка иногда покупала ему какао, мимо пельменной. Человек в сером бежал за ним — не тяжело, не запыхавшись, а ровно, как метроном, с одной скоростью, не отставая и не приближаясь. Демьян свернул за угол, прижался к стене — кирпичной, шершавой, холодной сквозь куртку, и слушал. Своё дыхание — тяжёлое, рваное. Ветер. Капли. Шаги? Нет. Тишина.
Переулок пуст. Мокрый асфальт, мусорный бак, граффити — кто-то нарисовал сердце с крылями, красное, полустёршееся, как надпись, которую забыли.
Человека — не было.
— Ищи, — сказал голос за спиной.
Демьян подпрыгнул. Обернулся. Человек в сером стоял за ним — в том же переулке, в том же месте, как будто не бежал, а просто ждал. Как будто стоял здесь всегда, а Демьян — пробежал мимо и вернулся. Лицо — нестрашное. Мужчина лет сорока, с короткой стрижкой, морщинами у глаз, как от привычки щуриться, и пятном от кофе на манжете. Обычное лицо. Усталое. Как у учителя физики, который не выспался и не успел постирать.
— Демьян Сорокин, — сказал он. — Четырнадцать лет. Бабушка — Анна Сорокина, Страж второго круга, ушла в отставку двадцать лет назад, умерла неделю назад. В ящике — ключ и письмо. Письмо прочитал. Ключ не использовал.
— Откуда вы...
— Потому что я Страж. — Человек снял шляпу. — Меня зовут Юрий Андреевич. Я из Цитадели. У нас мало времени. Пойдём, я объясню за пельмени.
• • •
В пельменной — той самой, куда бабушка водила Демьяна, с оранжевыми стенами и запахом теста и вареного мяса — Юрий Андреевич заказал пельмени со сметаной и чай. Демьян — чай. Сидел напротив, сжимал под столом медный ключ в кармане и ждал.
— Ешь, — сказал Юрий Андреевич. — Думать на голодный желудок — как бегать без одной ноги.
— Я не голоден.
— Ты не ел с утра. Я знаю. Ешь. Демьян заказал чай. Пить — мог. Есть — нет.
Желудок — камень.
— Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедший, — сказал Юрий Андреевич, макая пельмень в сметану. — Или что бабушка была сумасшедшей. Или что кто-то вас разыгрывает. Так вот: нет. Я не сумасшедший. Бабушка не была. И вас никто не разыгрывает. Замки — это не магия. Замки — это структура. Мир устроен слоями, как капуста. Слой первый — материальный. Этот стол, этот пельмень, этот чай, твои руки, мои руки — всё материальное. Слой второй — запертый. В нём — то, что существует, но недоступно. Потенциал. Способности. Память, которую не помнишь. Силу, которую не знаешь. Каждый человек рождается с Замком внутри и Ключом к нему. Ключ поворачивается — Замок открывается — человек получает то, что было заперто. У одних — талант к музыке. У других — способность видеть скрытое. У третьих — сила. Это не сверхъестественно. Это естественно, как мышца, которой не пользуешься, потому что не знаешь, что она есть.
— А я?
— У тебя нет Ключа.
— Я понял. Из бабушкиного письма.
— Ты не понял. — Юрий Андреевич отодвинул тарелку. — Без Ключа — не значит без Замка. У тебя Замок есть. У всех есть. Но твой Замок другой. Твой Замок не заперт.
— Что?
— У всех людей Замок заперт, и Ключ — внутри. У тебя Замок открыт. Всегда. Ты не можешь его закрыть. Ты — открытая дверь. Через тебя проходит всё, что другим недоступно.
Демьян подумал. Открытая дверь. Через которую проходит всё. Это звучало — как дыра. Как пробоина. Как то, что надо заклеить.
— И что проходит?
— Пока ничего. Но ты чувствуешь отсутствие. Ты когда-нибудь чувствовал, что что-то должно быть, а его нет? Как нота, которая должна звучать, а тишина?
Демьян вспомнил. Бабушкин вопрос: «Ты слышишь замки?» Он не слышал. И это отсутствие — не тишина, а ощущение, что что-то должно звучать и не звучит было с ним всю жизнь. Как фон. Как шум в ушах, только наоборот — шум отсутствия. Как когда в классе все замолкают разом, и ты чувствуешь — что-то должно быть, а нет. Как пауза, в которой должен быть звук, и его нет, и от этого — зудит.
— Да, — сказал он. — Это твой Замок. Открытый. Пустой. Ждущий. — Юрий Андреевич помолчал, посмотрел в окно. Ноябрьский Екатеринбург за стеклом — серый, мокрый, обычный. Люди шли, машины ехали, фонарь на углу мигал. Мир не знал. — Тебя найдут. Не я другие. И они не будут звать тебя в пельменную.
— Кто?
— Стражи. Но не все Стражи — добрые. Есть те, кто хочет использовать безключевых. Ты — инструмент. Редкий. Опасный. За тобой будут охотиться. — Он встал, положил деньги на стол за оба чая, за пельмени. — Завтра, в три, у памятника Татищеву. Не опаздывай. Возьми ключ бабушки.
— Зачем?
— Потому что бабушка была не просто Стражем. Бабушка была
Хранительницей. А Хранительницы не хранят вещи. Они хранят Замки.
• • •
Демьян не спал. Лежал на диване у тёти Вали, который пах Мусей номер три, и думал. Замки. Ключи. Слои. Стражи. Бабушка — Страж. Бабушка — Хранительница. Бабушка, которая варила борщ, читала Бодлера в оригинале и носила ключик от часов на цепочке под халатом была Хранительницей Замков.
И ещё: «Не все Стражи — добрые». «За тобой будут охотиться». Зачем? Что в нём такого? Открытый Замок. Пустота. Дыра, через которую проходит всё. Кому нужна дыра?
Демьян повернулся на бок. В кармане — медный ключ. Тёплый. Горячий. Пульсирующий, как живой. И маленький ключик от часов — латунный, на цепочке. Бабушкин. Тоже тёплый. Два ключа в одном кармане. Один — от часов, которые тикали. Другой — от мира, который не тикал. Не звучал. Молчал.
Бабушка сказала: «Не слушай». Почему? Что было бы, если бы он услышал?
Что он услышал бы? Замки? Какие? Где? В стенах? В людях? В воздухе?
Демьян закрыл глаза. Прислушался. Тишина. Тётя Валя храпела в соседней комнате. Муся номер один мурлыкала на кухне. Капли за окном. Тишина.
И на самом дне тишины, на грани слышимого, как шёпот за стеной, как далёкий звон, как последний лепесток тишины — что-то. Не звук. Не отсутствие звука. Что-то среднее. Как пульс. Медленный, глубокий, как сердце земли. Демьян не слышал чувствовал. В костях, в зубах, в кончиках пальцев. Гул. Тихий.
Далёкий. Как будто где-то может, под домом, может, под городом, может, под миром — что-то билось. Что-то живое. Что-то огромное. И пустое место. В гуле — пауза. Пропуск. Как пропущенная нота в мелодии, которую ты не знаешь, но чувствуешь, где она должна быть. Демьян знал. Знал, где должна быть нота. И не слышал. Пустота.
Он открыл глаза. Три двадцать ночи. Капли стучали. Муся мурлыкала. Тётя Валя храпела.
Мир гудел. Демьян — не слышал.
• • •
Глава 3. Цитадель
Памятник Татищеву стоял на набережной — основатель города на коне, смотрящий на Исеть, на город, на серое небо. Демьян пришёл в три. Юрия Андреевича не было.
Был ветер. Мокрый, колючий, с реки. Демьян стоял, сунув руки в карманы, и сжимал медный ключ. Металл — теплее, чем должен. Теплее тела. Теплее, как будто внутри что-то живое, что дышит, и дыхание — тепло. Демьян думал о бабушке. Бабушка стояла здесь, может быть, двадцать лет назад. Может, с другим Стражем. Может, с тем же Юрием Андреевичем. Стояла и смотрела на Исеть, на город, на небо. И потом — ушла. Сюда, в другой мир. И вернулась. И жила — варила борщ, читала книги, носила синий платок. И никому не сказала.
Тётя Валя не знала. Мама — может, знала? Но мама умерла, когда Демьяну было три. Три года — мало. Не помнит. Только запах духов. Может «Яблоневый цвет»? Нет, другой. Густой, тёплый. Как мёд. Как… — Здравствуйте.
Демьян обернулся. Юрий Андреевич. Был не один.
С ним — девочка. Ровесница Демьяна, может чуть старше. Рыжая, с короткой стрижкой и лицом, на котором веснушки сидели так густо, будто кто-то стряхнул перечницу. Одета не по погоде — лёгкая куртка, кеды, без шапки. Не мёрзла. Демьян мёрз — зуб на зуб не попадал, а она стояла — руки в карманах, ровно, как летом, как будто ноябрьский ветер — не про неё.
— Это Лада, — сказал Юрий Андреевич. — Она тоже идёт.
— Куда?
— В Цитадель. — Лада посмотрела на Демьяна. Не страх, не насторожённость. Любопытство. Как кошка, которая видит новый предмет. — Ты и правда без Ключа?
— А ты и правда рыжая?
Лада фыркнула. Не обиделась. Оценила. — Я тоже без... нет. Не так. У меня Ключ есть, но сломан. Мне сказали — полустраж. Замок открывается наполовину. Как дверь, которая застряла.
— И что ты можешь?
— Вижу Замки. У других. Как тени. Вокруг головы, вокруг рук. У тебя — нет. У тебя чисто. — Она прищурилась. — Первый раз вижу такого. Как пустое место.
Не обижайся.
— Не обиделся.
— Хватит, — сказал Юрий Андреевич. — Идём.
Он подошёл к ограждению набережной — чугунному, старому, с завитушками — и положил ладонь на один из завитков. Металл блеснул — не светом, а чем-то другим, как будто стал прозрачным на мгновение, как будто сквозь чугун проступило что-то, чего не было. Демьян увидел: на мгновение — всего на мгновение — завиток стал стеклянным, и за стеклом — не набережная, не река, не город. Что-то другое. Глубокое. Тёмно-синее. Со звёздами.
— Возьмите меня за руки.
Демьян и Лада переглянулись. Взялись. Рука Лады — тёплая. Не как у замёрзшего человека — тёплая изнутри, как печка. Демьян почувствовал: что-то в ней откликнулось на что-то в нём. Как два камня, которые стукаются друг о друга и звенят. Не больно — странно. Как будто он знал её руку. Не эту — другую, похожую. Может, бабушкину.
Ограждение повернулось. Чугунный завиток — на невидимой оси, медленно, тяжело — повернулся, как дверь. И за ним — за чугуном, за асфальтом, за ноябрьским Екатеринбургом открылся проём. Не туннель, не портал, не дыра. Просто проём. Как будто в мире была стена, а в стене — дверь, и дверь открыли. И за дверью — небо. Другое. Глубокое, тёмно-синее, со звёздами, которых не бывает днём, не бывает в ноябре, не бывает в Екатеринбурге. Звёзды — крупные, яркие, как капли молока на чёрном бархате.
— Быстро. Замок держится тридцать секунд.
Они шагнули.
Первое, что Демьян почувствовал — запах. Не екатеринбургский — не мокрый асфальт, не выхлоп, не кофе из «Баристы». Другой. Чистый, как в лесу, но с привкусом. Меловой, как запах старой книги, открытой впервые за сто лет. И тёплый. Не по погоде — по природе. Как будто само место было тёплым. Как будто воздух — грел.
Второе — звук. Тишина, но живая. Не мёртвая, не пустая. Густая, как вода в тёплой реке. Где-то далеко, на дне тишины — гул. Тот самый, который Демьян слышал ночью, на диване у тёти Вали. Пульс. Медленный, глубокий. Здесь громче. Ближе. Как будто он стоял в груди огромного зверя и слушал его сердце.
Третье — зрение. Цитадель стояла посреди озера. Не на берегу — посреди. Остров, поросший соснами — высокими, тёмными, с корой, пахнущей смолой и теплом. Каменные стены, башни, дворы. Вода — не вода. Зеркальная, неподвижная, отражала небо с точностью, от которой кружилась голова. Демьян посмотрел вниз — и увидел звёзды. Под ногами. В воде. И над головой. Одинаковые. Двойное небо, сверху и снизу, и между ними — остров, камень, дерево, подростки, которые не знали, во что ввязались.
Лада рядом не дрожала. Не потому что не мёрзла — потому что не могла. Её сломанный Ключ не давал. Полустраж не полный, но и не обычный. Как лампочка, которая горит вполнакала. Демьян дрожал. Он был обычный.
Холодный, мокрый, четырнадцатилетний. И без Ключа.
— Где мы? — спросил он.
— Между первым и вторым слоем. Цитадель стоит на границе. Сюда можно войти и отсюда можно выйти — но только через Замок. — Юрий Андреевич показал на ворота — каменные, тяжёлые, с медной вставкой в центре, покрытой символами. Символы двигались — медленно, как тени облаков. Демьян не мог их разобрать, но чувствовал. Как запах, как звук, как тепло — символы были не для глаз. Для чего-то другого. — Это Главный Замок. Его нельзя открыть Ключом.
Только присутствием. Нужен кто-то без Ключа и кто-то со сломанным. Вместе.
— Почему? — спросила Лада.
— Замок читает не Ключ. Замок читает отсутствие. Открытый Замок и сломанный Ключ — два типа пустоты. Замок узнаёт эту пустоту и открывается.
Демьян почувствовал холодок — не от ветра. От понимания. Его привели сюда не потому, что он особенный. Потому что он отмычка.
Ворота открылись. Медленно, тяжело, со звуком, который Демьян почувствовал грудью — низкий, глубокий, как колокол внутри камня. Гул прошёл сквозь тело — и Демьян на секунду, на одну секунду, услышал. Не замки. Что-то другое. Пульс — огромный, медленный, как сердце земли. И отсутствие. Пустое место, где должен был быть ещё один удар, а его не было. Как пропуск в мелодии. Демьян знал, где должна была быть нота. И не слышал.
Потом — тишина. И двор.
Камень, сосны, фонари на столбах, горящие не огнём — чем-то мягким, голубоватым, как лунный свет, но ярче. Подростки — от тринадцати до семнадцати, в тёмных куртках с нашивками. Пять цветов: красная, синяя, зелёная, белая, чёрная. — Ордены, объяснил Юрий Андреевич. — Пять Орденов Цитадели. Красные — боевые Замки. Силу, скорость, рефлексы. Синие — Замки памяти. Архивисты, хранят историю слоёв. Зелёные — Замки природы. Следопыты, чувствуют слои через землю, воду, ветер. Белые — Замки разума.