- -
- 100%
- +
— Но папа обещал сам, — недовольно пробормотал мальчик, всё-таки направляясь к лестнице. Проходя мимо Надежды, он остановился на секунду и вежливо добавил: — До свидания. Панно красивое, только маме не говорите, что я вчера мячом рядом играл, она думает, это не из-за меня.
Надежда ничего не ответила. Она следила за ним, пока маленькие ступни не исчезли наверху, и только затем посмотрела на Милану.
— Сколько? — спросила она.
Милана сжала губы. — Надежда, давайте сначала спокойно поговорим, — начала она, спускаясь до конца. Голос был тихим, почти примирительным, и Надежде вдруг стало особенно противно от этой интонации. — Я не хотела, чтобы всё получилось именно так. Илья сказал, что вы давно обо всём знаете и что сегодня вы просто приедете посмотреть панно. Мне правда казалось, что между вами уже всё решено.
— Сколько? — повторила Надежда, не повысив голоса. Она стояла возле камина, а между ними лежал открытый чемоданчик с инструментами, будто две женщины встретились здесь исключительно ради починки треснувшей плитки. — Я спросила не о том, что тебе казалось. Сколько лет ты спишь с моим мужем?
Милана оглянулась на лестницу. — Не здесь, пожалуйста, — прошептала она. — Артём может услышать.
Надежда тоже посмотрела наверх. Ещё час назад этого ребёнка не существовало в её жизни. Теперь вся огромная ложь мужа почему-то получила его голос, школьную рубашку, один не натянутый носок и уверенное «папа Илья». На ребёнка она злиться не могла. Это было бы всё равно что злиться на дождь за то, что в определённый день он идёт над неправильным домом.
— Тогда отвечай тихо, — сказала Надежда. — Сколько?
— Почти три года, — наконец произнесла Милана.
Три года.
Надежда посмотрела на яблоневую ветку в панно. Именно три года назад она рисовала первую юбилейную серию после особенно тяжёлой зимы. Илья тогда вдруг стал чаще говорить, что им нужно меняться, иначе они останутся никому не нужной семейной мастерской для пожилых заказчиков. Потом появилась Милана — молодая, красивая, с тысячами подписчиков и собственной студией. Надежда сама радовалась первому ролику, после которого за неделю пришло столько запросов, сколько обычно не приходило за месяц. Сама накрывала дома стол и открывала бутылку вина, когда Илья сказал, что они наконец нашли человека, способного вывести бренд на новый уровень.
— Почти три года, — повторила Надежда, будто проверяя слова на вес. — А дом?
Милана отвела взгляд. — Надя, я понимаю, как это выглядит.
— Не называй меня Надей.
Любовница замолчала. Её лицо дрогнуло, и на мгновение в нём появилось что-то похожее на обиду, настолько неуместную, что Надежда едва не рассмеялась. Вот только смеяться не хотелось. Она подняла руку и указала на пол. — Это моя плитка. Илья сказал, что её списали, потому что партия никому не нужна. Камин мой. Ваза моя. Панно моё. Половину этого дома делали люди, которым он задерживал деньги. Так что давай ещё раз. Дом когда появился?
— Мы въехали прошлой весной, — ответила Милана, уже не пытаясь улыбаться. — Но дом не ваш, если вы об этом. Илья не забирал его у вас.
— Какая удача.
— Я не это имела в виду, — Милана вскинула подбородок, и в голос впервые вернулась та уверенность, которую Надежда знала по публичным выступлениям. — Я понимаю, что вы сейчас в шоке, но вы не знаете всей ситуации. Между вами с Ильёй давно ничего не было. Он говорил, что вы живёте как партнёры по работе, что даже спите в разных комнатах большую часть времени и что развод откладывается из-за предприятия. Я не врывалась в счастливую семью.
Надежда смотрела на неё и вдруг вспомнила вчерашний вечер. Они с Ильёй ужинали вместе на кухне. Он пришёл поздно, пожаловался на головную боль, съел половину тарелки и попросил найти его серую рубашку, потому что утром у него важная встреча. Надежда нашла рубашку, погладила воротник, положила на кресло. Потом они действительно легли спать в разное время: она раньше, он остался работать в гостиной. Отдельные комнаты существовали только в рассказе мужа, но, наверное, любая ложь звучит убедительно, если перемешать её с достаточным количеством правды.
— Мы вчера ели вместе, — произнесла Надежда. — В нашей квартире. За нашим столом. Потом я гладила ему рубашку, а он сказал, что поедет на объект и может не вернуться ночью. Теперь я знаю, на какой именно объект.
Милана побледнела ещё сильнее. — Он сказал, что дома почти не бывает.
— Здесь, вижу, бывает.
— Надежда…
— Не надо.
Они снова замолчали. Дождь за стеклом усилился, тяжёлые капли барабанили по крыше террасы. В доме работала кофемашина, где-то наверху скрипнула дверь, и вся эта бытовая нормальность казалась издевательством. Надежда вдруг подумала, сколько раз Илья пил здесь утром кофе. Где он оставлял часы перед душем. Есть ли у него здесь зубная щётка. Висят ли в шкафу рубашки, которые она покупала, уверенная, что они исчезают в химчистке или лежат в офисе.
Милана первой нарушила тишину. — Я не хотела, чтобы вы узнали вот так, — сказала она и неловко провела ладонью по волосам. — Илья уверял, что вы уже обсуждали развод. Что остались только вопросы с фабрикой и что вы всё понимаете, просто тяжело отпускаете.
— Отпускаю? — Надежда наконец посмотрела ей прямо в глаза. — Кого именно я должна была отпустить? Мужа, который вчера попросил меня купить ему таблетки от желудка? Или мужчину, которому я три недели назад выбирала подарок на день рождения? Может быть, надо было отпустить человека, который в прошлое воскресенье возмущался, что я слишком долго разговаривала с Галиной Петровной и мы опять не провели вечер вдвоём?
Милана открыла рот, но ничего не сказала.
— Вот и я не знаю, — продолжила Надежда, чувствуя, как возвращается голос. — Потому что, судя по всему, я жила в другом браке. Ты — в одном, он — сразу в двух, а я вообще не понимала, что участвую в каком-то распределении ролей.
Снаружи хлопнула дверца автомобиля.
Милана резко повернула голову к окну.
Надежда тоже услышала звук. Потом быстрые шаги по мокрой дорожке и знакомый кашель у двери — Илья всегда кашлял один раз, входя с холода в тепло. В первые секунды она даже не осознала очевидного. Муж, который двадцать минут назад говорил, что находится почти в городе, теперь открывал дверь загородного дома, расположенного почти в часе езды от его предполагаемого местонахождения.
Он вошёл без звонка.
Ключи.
Надежда посмотрела на его руку. Илья привычно положил связку на маленькую полку в прихожей, даже не глядя, словно делал это сотни раз. На нём была та самая серая рубашка, которую она гладила вчера, поверх неё тёмное пальто, волосы намокли под дождём. Он увидел Надежду, затем Милану и на короткое мгновение остановился. Не от неожиданности. Скорее оценивал, сколько уже произошло без него.
— Артём наверху? — первым делом спросил он у Миланы.
Надежда почувствовала, как внутри поднимается что-то очень холодное.
— Собирается, — ответила Милана. — Илья, она ничего не знала.
Муж закрыл глаза на секунду и раздражённо выдохнул. — Мил, не сейчас, пожалуйста.
«Мил».
Надежда никогда не слышала, чтобы он называл её так. При ней всегда была Милана, Милана Сергеевна, иногда Ветлицкая, если разговор происходил после особенно сложной встречи. Одного короткого имени оказалось достаточно, чтобы окончательно уничтожить последнюю возможность объяснить увиденное каким-нибудь безумным недоразумением.
— Ты находишься почти у офиса, — сказала Надежда.
Илья медленно снял пальто и повесил его в шкаф. Там уже висела мужская куртка. Надежда узнала её сразу — прошлогодняя, синяя, с кожаной вставкой на воротнике. Илья несколько месяцев назад сказал, что оставил её где-то на съёмке и, наверное, уже не найдёт. — Я вернулся, — ответил он, закрывая шкаф. — Милана позвонила и сказала, что возникла проблема.
— Быстро вернулся.
— Надь, пожалуйста, не начинай с этого.
Он произнёс это настолько привычно, что Надежде на секунду показалось, будто они дома и спорят о немытой чашке. Она посмотрела на мужа. Двадцать пять лет она знала это лицо. Знала маленький шрам у виска, полученный ещё до их знакомства, знала, как у него белеет кожа вокруг губ, когда повышается давление, знала, что перед неприятным разговором он всегда чуть подтягивает левый рукав, хотя манжета никуда не сползает. Сейчас Илья сделал именно это.
— С чего мне начать? — спросила она.
Он посмотрел на Милану. — Ты можешь проверить Артёма? — попросил Илья мягко. — Нам с Надей лучше поговорить вдвоём.
Милана не двинулась. — Нет, — ответила она неожиданно. — Ты сказал мне, что она знает.
Илья нахмурился. — Я сказал, что всё между нами давно понятно.
— Нет. Ты сказал, что она знает о нас.
— Милана, сейчас не время выяснять формулировки.
Надежда переводила взгляд с одного на другую. И вдруг поняла, что любовница тоже впервые увидела часть мужа, которую законная жена знала слишком хорошо. Илья всегда менял сказанное задним числом. Он не лгал напрямую, если можно было сообщить половину правды, дать собеседнику самостоятельно додумать остальное, а потом обвинить его в неправильном понимании. Надежда раньше даже восхищалась этой способностью во время переговоров. Теперь она впервые находилась по другую сторону.
— Почти три года, — сказала она. — Это правда?
Илья повернулся к ней. На лице не было вины. Только усталость, раздражение и ещё что-то похожее на готовность выдержать неприятную процедуру до конца. — Да, — ответил он. — Почти три.
Надежда ждала продолжения. Объяснения. Хотя бы нелепого «прости». Но муж молчал.
— И всё? — спросила она.
— А что ты хочешь услышать?
Вот теперь ударило по-настоящему.
Надежда отвернулась и посмотрела на камин. Птицы на изразцах сидели среди синих ветвей, совершенно равнодушные к тому, кто купил дом, кто здесь спал и кому принадлежала женщина, их нарисовавшая. Илья подошёл ближе, но остановился в нескольких шагах.
— Я собирался поговорить с тобой сегодня вечером, — сказал он. — Спокойно, дома. Без Артёма, без Миланы, без этого цирка. Всё давно пришло к тому, к чему пришло, Надь. Мы оба это понимаем.
— Я ничего не понимаю.
— Тогда пора понять.
Милана резко посмотрела на него. Даже она не ожидала такой фразы.
Илья потёр переносицу и заговорил более мягко, словно исправлял не содержание, а неудачно выбранный тон. — Я не хотел сказать это так. Просто мы действительно уже давно живём не как муж и жена. Ты в фабрике двадцать четыре часа в сутки. Даже когда находишься дома, говоришь о печах, заказах, людях, каких-то проблемах. Мы годами никуда не ездили вдвоём. Ты сама отказывалась от поездок, потому что то у тебя обжиг, то партия, то Галина заболела, то кто-нибудь ещё не может выйти. Я устал жить продолжением производственной смены.
Надежда медленно повернулась к нему. — Мы никуда не ездили, потому что последние три года у нас не было денег.
Илья усмехнулся, но без веселья. — Деньги находят, если действительно хотят жить.
Она посмотрела вокруг.
На пол.
На камин.
На панно.
На огромные окна, дорогую мебель и широкую лестницу, по которой несколько минут назад сбегал мальчик, называвший её мужа папой.
— Вижу, — сказала Надежда. — Ты нашёл.
Муж стиснул челюсть. — Не надо всё сводить к деньгам.
— К чему мне это свести? К любви?
— Хотя бы к тому, что здесь люди.
Надежда даже не сразу поняла.
Илья указал глазами наверх. — Там ребёнок. Артём ни в чём не виноват. Милана тоже не обязана стоять и выслушивать оскорбления только потому, что тебе сейчас больно. Мы взрослые люди и можем решить всё нормально.
— Милана спит с моим мужем три года, живёт с ним в доме, заставленном вещами из моей мастерской, и я должна поберечь её чувства?
— Я никого не заставлял.
— Конечно. Ты вообще ничего не делал.
Милана отступила к кухне, обняв себя руками. Вид у неё теперь был не победный и не высокомерный. Она словно хотела исчезнуть из комнаты, но не могла уйти, потому что дом принадлежал ей гораздо больше, чем Надежде.
— Это не нужно обсуждать при ней, — сказал Илья.
— Ты сам привёз меня сюда.
Он на секунду замолчал.
Надежда заметила.
— Это ты сделал? — спросила она уже совсем другим голосом. — Ты знал, куда меня отправляешь?
Илья снова подтянул манжету.
— Панно действительно треснуло.
— Я спросила не про панно.
— Надя…
— Ты знал?
Милана закрыла глаза.
Ответ пришёл раньше слов.
— Мы всё равно должны были поговорить, — сказал Илья. — Я хотел сделать это иначе, но, может быть, так даже честнее. Ты увидела ситуацию сама. Без бесконечного недоверия, проверок, вопросов.
Надежда смотрела на него несколько секунд, пока смысл не сложился полностью. Он хотел, чтобы она приехала. Не просто не боялся разоблачения — устроил его. Выбрал дом, где находился ребёнок, где стояли фотографии, где на полке лежала табличка. И всё это после трёх лет лжи.
— Поэтому ты сказал ей, что я знаю? — спросила Надежда.
Илья раздражённо повернулся к Милане. — Я говорил не так.
— Ты говорил именно так, — перебила Милана. — Ты сказал, что Надежда давно понимает, что между вами всё закончено, и знает, что ты живёшь здесь.
— Я здесь не живу постоянно.
Надежда перевела взгляд на шкаф с его курткой. Потом на ключи, которые он бросил возле двери.
Илья заметил.
— Не надо устраивать дешёвый спектакль из каждой детали, — сказал он. — Да, у меня есть ключи. Да, здесь лежат мои вещи. Да, я провожу здесь время. Именно поэтому я и хотел закончить этот идиотизм. Я больше не собираюсь жить между двумя домами.
— Какое облегчение.
— Надя, хватит.
— Что хватит? Три года хватит или ещё можно немного?
Муж вспыхнул. На мгновение перед ней появился прежний Илья — не терпеливый переговорщик, а мужчина, который ненавидел, когда его загоняли в угол. — Ты тоже не святая, — произнёс он, понизив голос. — Давай хотя бы сейчас без этого удобного образа обманутой жены, которая двадцать пять лет только любила и ждала. Когда ты в последний раз сама спросила, чего хочу я? Когда ты вообще смотрела на меня не как на человека, который должен привести очередного клиента и решить очередную проблему?
Надежда почувствовала, как ногти впились в ладонь.
— Я смотрела на тебя вчера, — ответила она. — Когда спрашивала, болит ли у тебя ещё желудок. Позавчера, когда ты жаловался, что плохо спишь. Неделю назад, когда мы выбирали подарок твоей матери. Ты хочешь сказать, что я недостаточно внимательно смотрела, пока ты ездил сюда трахаться?
Милана вздрогнула.
Илья шагнул вперёд. — Следи за языком.
Надежда посмотрела на него с таким удивлением, что он остановился.
— Почему? — спросила она. — Артём услышит неправильное слово и поймёт, что ты спишь с женой и его матерью одновременно? Нужно беречь ребёнка от такой ужасной лексики?
— Я сказал: следи за языком.
— А ты следил за чем-нибудь?
— За всем, — отрезал Илья. — Последние годы я один и следил за всем. За деньгами, за заказчиками, за рекламой, за тем, чтобы эта твоя мастерская окончательно не утонула. Ты думаешь, красивые вещи сами продаются? Ты думаешь, достаточно придумать узор, испачкаться глиной и ждать, пока люди принесут тебе деньги? Нет. Это я годами объясняю людям, зачем им всё это нужно. Я ищу клиентов. Я договариваюсь. Я вытаскиваю нас каждый раз, когда ты снова говоришь, что производство не укладывается в бюджет.
Надежда слушала и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не боль исчезала — наоборот, она становилась глубже, но рядом с ней впервые появлялось другое чувство. Злость. Пока ещё холодная, почти спокойная.
— А это? — спросила она, указав на камин. — Ты тоже нас этим вытаскивал?
Илья посмотрел туда, куда она указала.
— Это демонстрационные материалы.
— Которые стоят в доме твоей любовницы.
— И благодаря которым Милана сняла десятки роликов, привела нам клиентов и заработала предприятию деньги.
— Предприятию?
— Да.
— Тогда почему у нас три месяца задерживалась зарплата прошлой зимой?
Он отвёл глаза всего на мгновение.
Надежда заметила и это.
— Почему я работала в холодном цехе, Илья? — продолжила она, уже не повышая голоса. — Почему ты сказал мне, что на котёл нет денег, если здесь в это время стоял мой камин? Почему плитка, которую ты велел списать, лежит у неё в прихожей? Почему моя ваза, которую я считала потерянной, стоит на её полке? Сколько ещё здесь вещей, за которые мануфактура не получила ни копейки?
— Не начинай считать сейчас каждую тарелку.
— Я не про тарелки спрашиваю.
— А звучит именно так.
Милана вдруг вмешалась. — Илья, ты говорил, что за всё это заплачено.
Он резко посмотрел на неё. — Мил, пожалуйста, не лезь в производство. Ты не понимаешь, как там всё устроено.
Надежда почти физически почувствовала, как слова ударили уже в другую женщину. Милана выпрямилась.
— Мне ты говорил, что этот дом был частью рекламного сотрудничества, — сказала она. — Что мастерская получает за материалы.
— Получала пользу, — раздражённо исправил Илья. — Не всё в бизнесе оплачивается отдельным переводом за каждую вещь. Иногда реклама важнее.
— Рабочим твою рекламу на карту переводить? — спросила Надежда.
Он повернулся к ней. — Вот поэтому с тобой невозможно разговаривать о серьёзных вещах. Ты всегда видишь один цех. Одну печь. Одну зарплату. Я вижу весь бизнес.
Эта фраза тоже была знакома. Надежда слышала её столько раз, что могла бы продолжить сама. Он видит шире. Он думает наперёд. Он понимает рынок. Она замечательный мастер, но в деньгах и людях слишком доверчива. Надежде нужно заниматься тем, что у неё получается, а остальное оставить ему.
Много лет это казалось разумным распределением.
Теперь она смотрела на дом, построенный внутри этого распределения.
— Где трещина? — неожиданно спросил Илья.
Надежда не сразу поняла вопрос.
Он указал на панно. — Ты посмотрела хотя бы? Нам через три часа людей принимать. Съёмочную группу уже не перенесёшь.
Милана повернулась к нему так резко, словно не поверила собственным ушам. — Илья…
— Что? — Он посмотрел на неё искренне раздражённо. — Панно от этого само не починится. Мы можем до вечера выяснять отношения, но в одиннадцать сюда приедут люди.
Надежда медленно перевела взгляд на открытый чемоданчик.
Вот оно.
Измена, дом, ребёнок, три года лжи — всё это Илья каким-то образом сумел отодвинуть в сторону как неприятный бытовой шум. Осталась работа. Жена приехала с инструментами. Значит, нужно закончить работу.
— Ты хочешь, чтобы я его починила? — спросила она.
Илья устало провёл ладонью по лицу. — Надя, я хочу, чтобы мы сейчас хотя бы не разрушали ещё и то, что кормит всех нас. Панно твоё. Ты знаешь, как исправить. Сделай, пожалуйста. Потом поедем домой и спокойно поговорим.
— Домой?
Он понял, что сказал, и на несколько секунд замолчал.
Надежда посмотрела на табличку возле камина.
«Илья, Милана и Артём. Наш дом».
— В какой? — спросила она.
Милана отвернулась.
Илья выругался себе под нос. — Не цепляйся к словам.
— А к чему мне цепляться?
— Да ни к чему! — Он наконец повысил голос, но тут же посмотрел на лестницу и заговорил тише. — Просто соберись. Ты взрослая женщина. Да, всё получилось плохо. Да, я должен был сказать раньше. Но ничего уже не изменить. У меня отношения с Миланой. Артём ко мне привязан. Я не собираюсь делать вид, что этого нет, только потому что тебе больно.
— Как благородно.
— И не начинай с сарказма.
— Я вообще ещё не начинала.
Илья приблизился на шаг, но теперь Надежда видела в нём не мужа. Это было странное ощущение. Лицо осталось прежним, голос прежним, рубашку она сама гладила несколько часов назад, но человек перед ней вдруг отделился от всей общей жизни, словно она смотрела на знакомого актёра после окончания спектакля и впервые понимала, что роль существовала только на сцене.
— Мы вечером всё обсудим, — сказал он уже спокойнее. — Без истерик, без взаимных унижений. Я подготовил варианты, как разделить всё так, чтобы никто не пострадал. Ты останешься при мануфактуре. Тебе и не нужно ничего другого, ты сама это прекрасно знаешь. Я не собираюсь бросать тебя без работы или денег.
Надежда медленно подняла на него глаза.
— Спасибо.
Илья не услышал издёвки или не захотел услышать. — Я серьёзно. Я понимаю, сколько лет мы прожили вместе. Я не враг тебе.
— Нет?
— Нет. И именно поэтому хочу решить всё нормально.
Он положил ладонь ей на плечо.
Надежда посмотрела на эту руку. Ещё вчера она могла бы накрыть её своей. Сейчас прикосновение вызвало такое отвращение, что тело отреагировало раньше мысли: она резко отступила.
Илья нахмурился.
— Не надо, — сказала Надежда.
— Надь…
— Не трогай меня.
Он убрал руку и усмехнулся, уже начиная терять терпение. — Хорошо. Как скажешь. Только давай без театра. Мы не подростки.
Надежда присела возле чемоданчика.
Муж заметно расслабился, решив, что она наконец занялась панно.
Она аккуратно собрала разложенные кисти. Убрала маленький шпатель, коробку с пигментами, тонкие ножи и салфетки. Каждый предмет лёг в своё место. Замки чемоданчика закрылись один за другим — первый щёлкнул громче, второй чуть тише.
— Что ты делаешь? — спросил Илья.
— Собираюсь.
— Я вижу. Зачем?
Надежда выпрямилась и взяла чемоданчик за ручку.
— Потому что я не буду это чинить.
Илья несколько секунд смотрел на неё, словно пытался понять, шутит ли она. — Надь, перестань.
— Нет.
— У нас съёмка.
— Знаю.
— Там трещина.
— Тоже знаю.
— И ты можешь исправить её за час.
— Могу.
— Тогда в чём проблема?
Вот теперь Надежда действительно рассмеялась. Тихо, почти беззвучно, и от этого Милана посмотрела на неё с тревогой.
— Ты правда не понимаешь? — спросила Надежда.
Илья сжал губы. — Я понимаю, что ты решила наказать нас работой. Очень зрелое поведение.
— Вас?
— Клиента. Меня. Людей, которые приедут сюда. Всех, кто вообще никак не связан с нашими личными отношениями.
— Клиент — это Милана?
— Не только.
— Кто платил за это панно?
Он не ответил сразу.
— Илья?
— Сейчас не время.
— Вот именно.
Надежда направилась к прихожей. Муж двинулся следом.
— Стой, — произнёс он уже без просьбы. — Ты сейчас вернёшься и закончишь работу.
Она остановилась.
За двадцать пять лет Илья много раз говорил с ней таким голосом. Обычно в нём не было ничего страшного. Он просто привык, что если решение принято, то спорить дальше бессмысленно. Надежда тоже привыкла. Когда надо было срочно переделать заказ, она переделывала. Когда требовалось перенести отпуск, переносила. Когда Илья говорил, что сейчас не время менять машину или ремонтировать крышу мастерской, она соглашалась. Наверное, именно из таких маленьких согласий и вырос огромный дом, в прихожей которого сейчас висела потерянная куртка её мужа.
— Нет, — сказала она.
Он даже моргнул.
— Что?
— Я сказала нет.
Илья посмотрел на неё так, будто услышал незнакомое слово на чужом языке. Потом усмехнулся и покачал головой. — Ты сейчас в шоке. Хорошо. Я понимаю. Езжай домой, приведи себя в порядок. Но вечером мы поговорим, и я очень советую тебе до этого времени успокоиться. Потому что дальше речь пойдёт уже не о нас двоих.
Надежда положила ладонь на дверную ручку.
— О ком?
Илья приблизился, остановившись в нескольких шагах. Милана осталась возле гостиной и слушала, не вмешиваясь.
— О мануфактуре, — сказал он. — О людях. Через несколько дней зарплата восемнадцати сотрудникам, а денег на неё практически нет. Есть обязательства, есть поставщики, есть заказы, которые держатся на моих договорённостях. Я подготовил вариант, при котором производство можно сохранить после развода. Если ты сейчас решишь действовать на эмоциях, пострадает не только твоя гордость.
Надежда почувствовала, как рука сильнее сжала холодную металлическую ручку чемоданчика.
— Ты мне угрожаешь?
— Я объясняю реальность.
— В доме любовницы.
Илья поморщился. — Опять ты за своё.
— Да. Представляешь, никак не могу отвлечься.
— Надя, мне действительно жаль, что тебе больно, — сказал он, и впервые за весь разговор в голосе появилось что-то похожее на человеческую мягкость. Только Надежда уже не могла понять, была ли она настоящей или просто ещё одним способом заставить её сделать то, что нужно. — Но жизнь не заканчивается сегодня. У нас есть предприятие, которое мы строили много лет. Если ты хочешь сохранить его, вечером придётся разговаривать спокойно и слушать, а не только обвинять.