- -
- 100%
- +
— У салона и компании Миланы.
— Значит, я буду делать керамику для тебя и твоей любовницы.
— Для компании.
— Которая принадлежит твоей любовнице.
— Если тебе так хочется это формулировать — да.
Надежда почувствовала удивительное спокойствие. Настолько глубокое, что оно начинало пугать. Ещё утром она думала, что самым страшным будет узнать об измене. Теперь оказалось, что измена была лишь дверью. За ней находилась целая конструкция, которую Илья успел построить, пока она считала, что они вместе пытаются выбраться из трудного периода.
— И под каким именем будут продаваться мои вещи?
— Это ещё обсуждается.
— Под именем Миланы?
— Не обязательно.
— Под «Домом Арсеньевых»?
— Возможно.
— А моё имя где?
Илья выдержал короткую паузу. — Надь, покупателю всё равно, кто лично стоял возле печи.
Она посмотрела на него.
Он понял, что снова сказал что-то не то, но отступать уже не стал. — Это не оскорбление. Я говорю о реальности. Люди покупают бренд, образ, историю. Милана умеет этот образ создавать. Ты сама это видела. После её первых публикаций продажи выросли почти вдвое.
— Продажи.
— Да.
— Но не деньги производства.
— Мы опять начинаем по кругу.
Надежда опустила взгляд на третью папку.
На первой странице стояла дата.
Она сразу заметила её, потому что цифры находились почти наверху, рядом с названием документа. Надежда прочитала один раз. Потом ещё.
Двадцать восьмое августа.
Сегодня было двенадцатое сентября.
Она перевернула страницу.
Тридцатое августа.
Следующая — второе сентября.
— Ты готовил это две недели, — сказала Надежда.
Илья замолчал.
Она подняла другой лист.
— Здесь дата конца августа.
— Черновики готовятся заранее.
— До сегодняшнего утра.
— Разумеется.
— До того, как я узнала.
Илья отодвинул чашку и посмотрел на жену уже без прежней терпеливости. — Я собирался сказать тебе.
— Когда?
— В ближайшее время.
— После того как я подпишу?
— Нет.
— До?
Он не ответил.
Надежда почувствовала, как внутри снова появляется холод. Дом Миланы утром вдруг перестал быть случайной жестокостью. Илья действительно планировал этот день. Документы лежали готовыми две недели, любовница ожидала жену, ребёнок был дома, а муж находился неподалёку, хотя говорил, что уехал в город.
Она медленно вернулась к первой странице.
— Что я должна подписать?
Илья потянулся к папке. — Дай, я объясню.
— Я умею читать.
— Там нужно понимать контекст.
— Я спросила, что ты хочешь от меня.
Муж несколько секунд смотрел ей в глаза, затем всё-таки заговорил. — Для нормальной работы новой схемы нужен оборотный капитал. Мы хотим взять финансирование под расширение салона и новые коллекции. Самый разумный вариант — использовать производственное здание как обеспечение. Оно стоит достаточно, чтобы получить нормальные условия.
Надежда сначала не поняла.
Потом поняла.
— Мастерскую отца.
— Здание, да.
— Моё здание.
— Оно будет работать на сохранение производства.
— Если вы перестанете платить?
— Мы не перестанем.
— Если?
Илья постучал пальцами по столу. — Тогда возникнут проблемы. Но их не возникнет, если все будут выполнять свою часть работы.
— Какая у меня часть?
— Производить заказы.
— Для Миланы.
— Для торговой компании.
— Которая принадлежит Милане.
— Господи, Надя.
Он откинулся назад и провёл ладонями по лицу, уже не скрывая раздражения. — Ты хочешь сохранить людей или нет? Вот просто ответь. Без Миланы, без измены, без всей этой личной грязи. Восемнадцать человек. У многих семьи. У Михаила двое детей. У Ани кредит. Галина Петровна вообще никуда уже не уйдёт в её возрасте. Через четыре дня им платить зарплату. У тебя этих денег нет.
— У нас.
— Что?
— У нас нет денег. Так ты говорил ещё вчера.
— Сейчас это уже не важно.
— Мне кажется, сейчас это единственное, что важно.
Илья наклонился вперёд. — Нет. Сейчас важно, будешь ли ты вести себя как хозяйка, отвечающая за людей, или как обиженная женщина. Если подпишешь соглашение, производство получает заказы на несколько лет. Ты сохраняешь фабрику, сотрудников, оборудование. Я сохраняю продажи. Никто не остаётся на улице. Да, наш брак закончится. Но работа продолжится.
— А если не подпишу?
Он пожал плечами.
— Тогда попробуешь сама.
Простые слова.
Без угрозы.
И от этого они прозвучали страшнее.
— И заказы уйдут?
— Те, которые принадлежат салону, конечно.
— Клиенты?
— Клиенты работают с брендом.
— Страницы?
— Салона.
— Деньги?
— Надь, хватит.
Она отложила бумагу.
Теперь картина стала почти ясной. Илья не просто собирался уйти к другой женщине. Он подготовил для жены место после своего ухода. Мануфактура, старые печи, долги, люди, которых Надежда не сможет бросить, и договор, превращающий всё это в производственный придаток бизнеса Миланы. Даже выбор был предусмотрен: либо соглашайся и работай на нас, либо сама отвечай перед восемнадцатью людьми, которых мы оставим без заказов.
— Ты всё продумал, — сказала Надежда.
Илья услышал в голосе не восхищение, но всё равно кивнул. — Я старался сделать так, чтобы никто не потерял больше необходимого.
— Кто именно что теряет?
— Надя…
— Я теряю мужа.
Он отвёл взгляд.
— Дом.
— Квартира общая, мы её разделим.
— Имя бизнеса.
— Это бренд.
— Клиентов.
— Это продажи.
— Прибыль.
— У тебя будет производственная оплата.
— А тебе что остаётся потерять?
Илья замер.
Надежда сама ответила: — Ничего.
— Я теряю двадцать пять лет брака.
— Ты их потерял три года назад.
— Не только я.
Она подняла голову.
Илья долго смотрел на неё, будто решал, стоит ли говорить дальше. Потом взял чашку, сделал большой глоток и поставил обратно. — Вот только не надо делать вид, что Милана появилась на пустом месте, — сказал он. — К тому моменту между нами уже почти ничего не осталось.
— Я вчера гладила тебе рубашку.
— Опять рубашка.
— Потому что это было вчера, Илья. Не десять лет назад.
— Забота — не то же самое, что близость.
— Ты три года спал с другой женщиной, а теперь будешь объяснять мне, почему между нами не было близости?
— Я хотя бы пытаюсь объяснить.
— Нет. Ты объясняешь мне, почему я виновата.
Он резко поднялся. Стул скрипнул по полу. Илья подошёл к окну, постоял спиной к жене и заговорил уже громче, потому что привычная ровность наконец дала трещину. — Потому что ты действительно не видела ничего, кроме этой чёртовой мастерской! — выпалил он. — Двадцать лет я слушал про глазурь, печи, обжиг, мастеров, сырьё. Мы откладывали поездки из-за заказов. Отменяли праздники. Ты могла ночью встать и поехать туда, если Галина звонила, но когда я говорил, что устал, ты отвечала: «Потерпи, сейчас трудный месяц». Каждый месяц был трудным!
Надежда смотрела на его спину.
— Кто говорил, что нам нельзя позволить себе отпуск последние три года?
Илья обернулся. — Потому что бизнес был в кризисе.
— Кто показывал мне цифры?
Он замолчал.
— Ты.
— Не передёргивай.
— Кто говорил, что нужно работать больше, чтобы вытащить производство?
— Мы действительно должны были работать.
— И пока я работала, ты жил в другом доме.
Илья опустил глаза. На мгновение Надежде показалось, что хотя бы сейчас ему станет стыдно. Но муж вместо этого вернулся к столу и закрыл одну из папок.
— С Миланой я впервые за много лет почувствовал, что кому-то нужен не как человек, который обязан бесконечно решать проблемы, — произнёс он. — Она интересовалась мной. Не производством, не тем, сколько заказов я привёл. Мной.
— И поэтому ты дал ей мои коллекции?
— Господи.
— Просто пытаюсь понять, как именно выглядит любовь.
— Не превращай разговор в издёвку.
— Я не умею говорить о вашей любви серьёзно.
Он вдруг усмехнулся. — Вот. Именно это. Ты всегда так. Любая эмоция, которую нельзя потрогать и поставить в печь, кажется тебе чем-то несерьёзным.
Надежда долго смотрела на него.
Потом взгляд случайно упал на фотографию, стоявшую на книжной полке. Они вдвоём на море, лет пятнадцать назад. Илья загорелый, моложе, обнимает её за талию. Тогда они всё-таки уехали на десять дней, оставив мастерскую отцу. На третий день Надежда позвонила домой, услышала, что печь работает нормально, и впервые позволила себе расслабиться. Илья купил дешёвую соломенную шляпу, которую носил до конца отпуска, несмотря на то что она делала его похожим на торговца кукурузой.
Было.
Всё это действительно было.
Поэтому нынешний человек напротив причинял такую боль. Если бы он всегда был мерзавцем, всё оказалось бы проще.
— А ребёнок? — спросила Надежда.
Илья не сразу понял, о чём она.
— Что?
— Артём.
Лицо мужа изменилось. Стало мягче почти незаметно. — Не втягивай его.
— Я не втягиваю. Я спрашиваю о тебе.
— О чём именно?
Надежда сцепила пальцы, чтобы руки не начали дрожать. — Ты двадцать лет говорил, что детей не хочешь.
Он отвёл глаза.
— Мы это уже проходили.
— Я хочу пройти ещё раз.
— Зачем?
— Потому что сегодня утром чужой мальчик назвал моего мужа папой.
Илья сжал переносицу.
— Надя, пожалуйста.
— Нет. Теперь расскажи.
Он сел обратно, но уже не выглядел хозяином переговоров. Тема ему явно не нравилась.
— Мы решили не заводить детей вместе.
— Решили?
— Да.
— Кто?
— Мы оба.
Надежда почувствовала, как к горлу поднимается тошнота. — После операции мне сказали, что будет сложно забеременеть.
— Я помню.
— Я два года лечилась.
— Надя…
— Я два года лечилась, — повторила она, не позволяя перебить. — Потом врач сказал, что шансы почти не изменились. Через год я предложила усыновление.
Илья посмотрел в сторону.
— И что ты ответил?
— Это было давно.
— Ответь.
— Я сказал, что не готов.
— Нет. Ты сказал, что не собираешься тратить жизнь на чужого ребёнка.
Он поморщился. — Люди говорят всякое в тяжёлые моменты.
— Ты повторил это три раза.
— И что теперь?
— Теперь чужой ребёнок называет тебя папой.
Илья резко поднял взгляд. — Артём — не причина того, что произошло между нами.
— Я не обвиняю Артёма.
— Тогда зачем ты вообще его сюда тащишь?
— Потому что хочу понять, почему ему можно было получить того тебя, которого ты отказался дать мне.
Илья побледнел от злости.
— Ты сама выбрала мастерскую.
Надежда не поняла.
Он продолжил, уже не останавливаясь: — Когда всё с лечением закончилось, у нас был выбор. Мы могли перестроить жизнь, заняться семьёй, усыновить, как ты хотела. Но что произошло? Умер твой отец, ты вцепилась в мастерскую обеими руками и жила там. Годами. Если бы ребёнок появился тогда, кто бы им занимался? Я один?
Надежда смотрела на мужа, не узнавая его.
— Ты отказался до смерти папы.
Илья на секунду запнулся.
— Неважно.
— Нет, важно.
— Ты всё равно потом сделала свой выбор.
— Какой?
— Глина. Печи. Мастерская. Всё это.
Он обвёл рукой пространство, будто производство находилось прямо здесь, между винной бутылкой и разложенными документами.
— Милана другая, — продолжил Илья. — Она умеет жить. Артём приходит из школы — она спрашивает, как прошёл день. Мы можем вечером просто посмотреть фильм, съездить куда-нибудь на выходные, сидеть за столом и разговаривать не о работе. Рядом с ними я почувствовал себя частью семьи. Настоящей семьи.
Последние два слова он произнёс без намерения ударить.
От этого удар получился сильнее.
Надежда отвела глаза, потому что несколько мгновений действительно не могла смотреть на него. Перед ней появилась больничная палата много лет назад, белая стена, врач, объясняющий что-то спокойным профессиональным голосом, а рядом Илья, державший её за руку. Потом кухня через год, документы из школы приёмных родителей, которые Надежда принесла домой. Илья тогда даже не открыл папку. Сказал, что не сможет считать чужого ребёнка своим и лучше им вообще прекратить эту тему, если они не хотят разрушить брак.
Она прекратила.
Ради брака.
— Ты назвал это нашей семьёй, — сказала Надежда, всё ещё не глядя на него. — Мастерскую. Помнишь?
Илья молчал.
— Ты говорил, что раз уж детей не будет, мы оставим после себя дело. Что оно станет нашим общим наследием.
— Люди меняются.
Надежда наконец посмотрела на него.
— Да.
В комнате стало тихо. Илья первым отвёл глаза.
Надежда взяла верхнюю страницу третьей папки ещё раз, но теперь читала внимательнее. Несколько лет производства по заказам компании Миланы. Здание мастерской в качестве обеспечения. Гарантированный объём заказов, который на бумаге выглядел почти красиво. Слова «стабильность», «развитие», «совместная ответственность». Илья любил такие выражения.
Она перевернула последнюю страницу.
Место для подписи.
Надежда Арсеньева.
Рядом подпись Ильи уже стояла.
Ещё одна строка предназначалась для Миланы Ветлицкой.
На черновике возле неё тоже была подпись.
— Она это уже видела, — сказала Надежда.
Илья не ответил.
— Милана видела документы.
— Мы обсуждали будущую структуру.
— До того, как ты сказал жене, что у тебя любовница.
— Я собирался сказать.
— Она знала, что мне останется.
— Надь…
— Она знала про здание?
— Да.
Надежда положила лист на стол.
Теперь стала понятна и странная уверенность Миланы утром. Та не просто ждала, когда Илья наконец разведётся. Она уже обсуждала вместе с ним, каким образом будет работать мануфактура жены после развода. Возможно, выбирала коллекции. Возможно, считала будущие заказы. Возможно, сидела возле созданного Надеждой камина и слушала, как Илья объясняет, что бывшая жена продолжит производить для них керамику, потому что куда она денется.
— Поэтому ты отправил меня туда сегодня, — сказала Надежда.
— Панно действительно нужно было починить.
— Я не об этом.
Илья вздохнул.
— Мы опять возвращаемся к утру.
— Потому что оно было сегодня.
— Да, я понимал,что ты увидишь дом.
— Понимал?
— Надежда, рано или поздно всё равно пришлось бы…
— Ты специально отправил меня.
Он замолчал.
Этого было достаточно.
Она вспомнила, как Милана сказала: «Илья уверял, что вы давно обо всём знаете». Вспомнила мальчика. Фотографии. Мужа, приехавшего через несколько минут с собственными ключами. Документы, подготовленные две недели назад.
— Ты хотел, чтобы я увидела Артёма?
— Я не планировал каждую секунду, если ты об этом.
— Но знал, что он дома.
Илья раздражённо поднялся. — Да какая теперь разница?! — выпалил он и сразу понизил голос. — Да, я решил, что так будет проще. Что ты увидишь реальность, поймёшь, что это не какой-то роман на стороне, который можно закончить одним разговором. У меня там жизнь, Надя. Люди, которые от меня зависят. Артём ко мне привязан. Милана рассчитывает на меня. Мне нужно было, чтобы ты это поняла до того, как мы начнём обсуждать развод.
Надежда слушала и ощущала, как исчезает последнее сомнение.
Не случайность.
Не трусость.
Не мужчина, который годами не мог решиться признаться.
Он организовал её боль как часть переговоров.
Сначала показать дом.
Потом ребёнка.
Потом посадить за стол.
Потом положить перед ней бумаги.
И объяснить, что если она не согласится, без денег останутся восемнадцать человек.
— Ты рассчитывал, что я испугаюсь, — сказала она.
— Чего?
— Остаться с долгами.
— Ты должна их учитывать.
— Что люди потеряют работу.
— Это правда.
— Что я не умею продавать.
— Ты не умеешь.
— Что без тебя фабрика закроется.
Илья не ответил.
Надежда кивнула сама себе.
— И поэтому подпишу.
Муж посмотрел на неё внимательно. — Я рассчитывал, что ты примешь разумное решение.
— Для тебя.
— Для всех.
— Для Миланы.
— Для сотрудников.
— Для Артёма.
— Не трогай его.
— Для кого-нибудь в этой комнате решение неудобное, кроме меня?
Он снова сел. Несколько секунд молчал, потом заговорил неожиданно мягко: — Надя, ты получаешь то, что действительно любишь. Мастерскую. Свою работу. Людей. Тебе не придётся становиться другой. Ты сможешь по-прежнему приезжать туда утром, стоять возле печей, рисовать, заниматься всем этим. Никто у тебя этого не отнимает.
Надежда почувствовала, как внутри поднимается отвращение.
Он говорил так, словно оставлял ребёнку любимую игрушку после раздела имущества.
— А ты будешь продавать мои вещи.
— Да.
— Милана будет называться дизайнером.
— Если коллекция создаётся совместно…
— Моими руками.
— Надя.
— Её лицо. Мои руки.
Илья устало покачал головой. — Вот опять. Ты почему-то считаешь, что человек, который физически сделал вещь, автоматически является единственным автором всего процесса. Милана создаёт концепции, работает с интерьером, понимает аудиторию.
— Сегодня утром она сказала, что сама выбирала плитку, которую ты списал у нас как неудачную.
— Потому что она выбрала её для дома.
— После того как я её сделала.
— И что?
Надежда посмотрела на него несколько секунд.
Потом совершенно спокойно сняла кольцо.
Илья заметил движение не сразу. Они оба привыкли к этому тонкому золотому ободку настолько, что он давно перестал быть украшением. Кольцо сидело плотно, и Надежде пришлось немного покрутить его, прежде чем оно прошло через сустав. На коже осталась светлая полоска.
Она положила кольцо возле документов.
Звук был тихим.
Золото едва слышно ударилось о стол.
Илья посмотрел вниз.
— Не надо театра, — сказал он, но голос впервые за весь вечер стал неуверенным.
— Это не театр.
— Ты сейчас на эмоциях.
— Да.
— Утром всё будет восприниматься иначе.
— Нет.
— Ты не знаешь.
— Знаю.
Надежда взяла телефон.
Илья нахмурился, когда она включила камеру.
— Что ты делаешь?
— Фотографирую.
Она сняла первую страницу.
Потом вторую.
Дату.
Страницу с обеспечением.
Подпись Миланы.
Несколько листов с цифрами.
Илья резко протянул руку и накрыл одну папку ладонью. — Зачем?
Надежда подняла на него глаза.
— Потому что теперь я буду читать всё сама.
— Это черновики.
— Тем лучше.
— Надя, я могу прислать тебе копии.
— Не надо. Я сама.
Он убрал руку не сразу.
— Ты кому-то собираешься это показывать?
— Пока не знаю.
— Вот только не начинай втягивать посторонних. Мы можем решить всё между собой.
Надежда сделала последнюю фотографию.
— Три года ты решал всё между собой, Миланой и мной, только я почему-то не присутствовала.
— Я говорю о разводе.
— Я тоже.
Она убрала телефон в карман и поднялась.
— Куда ты?
— На фабрику.
— Сейчас?
— Да.
Илья посмотрел на часы. — Уже почти девять.
— Я вижу.
— Спать там будешь?
— Да.
— Не глупи.
Надежда направилась в гостевую комнату. Он пошёл следом.
Она взяла небольшую сумку и начала складывать бельё, свитер, джинсы, зубную щётку. Всё необходимое на одну ночь. Не больше. Она пока не собиралась совершать красивый театральный уход с чемоданами, не зная даже, где будет жить через неделю.
Илья остановился в дверях.
— Ты не подпишешь сегодня? — спросил он.
Надежда замерла.
Даже сейчас.
Не «ты правда уходишь?»
Не «останемся ли мы когда-нибудь людьми друг для друга?»
Подпись.
Она повернулась к нему.
— Нет.
— Тогда хотя бы забери бумаги и прочитай нормально.
— Я прочитаю фотографии.
— Надя, сроки идут.
— Какие?
— По финансированию.
— Когда?
Илья отвёл взгляд.
— На следующей неделе.
— Ты уже договорился.
— Предварительно.
— До развода.
— Мы должны были готовиться.
— Мы?
Он раздражённо выдохнул. — Опять.
Надежда застегнула сумку.
— Мне нужно пройти.
Илья не двигался.
— Ты действительно готова из-за своей обиды поставить под риск всех людей на фабрике?
Она почувствовала, как боль снова пробует превратиться в вину.
Знакомую.
Удобную.
Ту самую, которой Илья много лет умел управлять лучше любого рычага.
Если она не остаётся ночью — подведёт людей.
Если не берёт срочный заказ — люди останутся без зарплаты.
Если требует деньги на ремонт — придётся сократить кого-то.
Теперь, если не подписывает здание отца под его новую жизнь, сама виновата в том, что производство может закрыться.
Надежда подняла сумку.
— Если фабрика держится только на том, что я должна отдать тебе здание и работать на твою любовницу, — сказала она, — значит, я хочу хотя бы один раз увидеть, действительно ли она так устроена.
Илья смотрел тяжело.
— И когда всё рухнет?
— Тогда, наверное, ты скажешь, что предупреждал.
— Я не хочу этого.
— Знаю.
— Я хочу сохранить дело.
Надежда прошла мимо него.
Уже в прихожей она остановилась возле зеркала. На лице не было ничего от женщины, которую она привыкла видеть перед выходом из дома. Волосы растрепались после производства, под глазами лежали тёмные тени, на рукаве свитера всё ещё оставалась полоса серой глины. Сорок семь лет. Двадцать пять из них рядом с одним мужчиной.
Илья подошёл сзади.
В зеркале они оказались рядом.
Когда-то Надежда любила смотреть на их отражение перед выходом в гости. Муж был выше её почти на голову, всегда уверенный, аккуратно одетый, и даже с возрастом сохранил ту внешность, которая легко нравилась людям. Они казались хорошей парой.
Теперь между ними было меньше метра и целый чужой дом.
— Не принимай окончательных решений сегодня, — произнёс Илья тихо. — Просто переночуй, успокойся. Завтра поговорим снова.
Надежда надела куртку.
— Я уже приняла одно.
— Какое?
Она посмотрела на его отражение.
— Ничего не подпишу.
Илья прикрыл глаза.
— Ты пожалеешь.
Он произнёс это не как угрозу.
Почти как сожаление о её глупости.
Надежда открыла дверь и вышла.
До мануфактуры она добралась после десяти. Ворота были закрыты, во дворе горел один фонарь, возле склада стояла машина Михаила, который, видимо, оставил её до утра и уехал с кем-то из рабочих. Надежда открыла боковую калитку своим ключом и сразу почувствовала привычный запах — мокрый кирпич, пыль, глина, слабое тепло остывающей печи. После квартиры он показался почти домашним.
Внутри было тихо.
Не совсем. Производство никогда не бывает полностью тихим. Где-то щёлкало остывающее железо, вентилятор ещё тянул воздух из дальней комнаты, трубы иногда отвечали коротким металлическим стуком. Надежда включила свет только в коридоре и поднялась по узкой лестнице на второй этаж.
Маленький кабинет когда-то принадлежал отцу.
После его смерти Надежда долго не могла здесь ничего менять. Старый стол так и остался возле окна, книжный шкаф стоял на прежнем месте, а в верхнем ящике до сих пор лежали карандаши, которыми отец размечал первые эскизы, хотя почти все уже давно высохли и годились только для памяти. Позже кабинет использовали для ночёвок, если нужно было следить за долгим обжигом. В углу стояла узкая кушетка с сложенным пледом.
Надежда положила сумку на стул и села за стол.
Никаких слёз не было.
Она даже удивилась.
Возможно, организм просто устал.
Надежда открыла телефон и стала просматривать фотографии документов. Дата. Ещё дата. Подпись Ильи. Подпись Миланы. Здание. Обязательства. Несколько лет производства.
Она увеличивала строки пальцами и читала снова.
Потом открыла ящик стола в поисках блокнота.
Под старыми папками лежала фотография.
Надежда не сразу вспомнила, когда её видела в последний раз. Снимок был большой, матовый, с немного выцветшими краями. На нём трое людей стояли перед открытыми воротами мастерской. Отец — ещё крепкий, седины только немного на висках, в старой рабочей куртке. Рядом Надежда, лет двадцати пяти, худая, с длинными волосами, которые тогда почти всегда завязывала платком. И Илья.
Молодой.
Смеющийся.
В грязной футболке.
Они только что разгрузили первую большую печь. Надежда вспомнила этот день целиком. Печь не проходила в ворота, отец орал на водителя, водитель орал на отца, Илья нашёл где-то лом и предложил снять часть рамы. Потом они возились три часа, пока наконец не затолкали эту громадину внутрь. Надежда сидела прямо на земле, потому что ноги больше не держали, а Илья принёс бутылку воды и вылил половину ей на голову.