Измена: Я Строила Бизнес, Ты - Вторую Семью

Глава 2. Жена для убытков

К семи вечера Надежда успела трижды решить, что домой не поедет, и столько же раз передумать. Весь день мануфактура спасала её от необходимости вспоминать утро: сначала плохо повела себя вторая печь, потом обнаружилось, что в гостиничной партии не хватает двенадцати угловых элементов, после обеда позвонил поставщик и осторожно, почти извиняющимся голосом напомнил о просроченном платеже. Галина Петровна дважды спрашивала, всё ли в порядке, а потом перестала, потому что Надежда отвечала слишком быстро и слишком одинаково. Она работала так, как иногда работают люди после похорон: не потому, что действительно способны сосредоточиться, а потому, что любое простое действие — проверить температуру, поставить подпись, пересчитать коробки — хотя бы на несколько минут удерживает разум от того места, куда он всё равно возвращается. Перед глазами снова появлялась табличка возле камина. Илья, Милана и Артём. Наш дом. Потом мальчик в школьной рубашке, спрашивающий, скоро ли приедет папа. Потом серая рубашка самого Ильи, которую Надежда гладила собственными руками за несколько часов до того, как увидела мужа в доме другой женщины.

К концу смены она уже знала о происходящем на производстве гораздо меньше, чем обычно. Михаил мог бы заменить половину деталей в печи, Аня могла бы переписать весь список заказов, Галина Петровна могла бы вынести через ворота мешок дорогого пигмента, а Надежда, скорее всего, лишь кивнула бы и попросила закрыть дверь. Она стояла у длинного стола, перебирая плитки после первого обжига, и уже минут пять держала в руках один и тот же образец, пока Галина Петровна не подошла с другой стороны и не забрала его без спроса. — Домой езжай, Надь, — произнесла мастерица, переворачивая плитку и рассматривая край. — Ты сегодня уже один раз чуть не отправила нормальную партию обратно в печь. Ещё пару часов такой работы, и мы сами тебя туда посадим, обожжём при тысяче градусов и посмотрим, станешь ли умнее.

Надежда подняла глаза. Галина Петровна работала в мастерской ещё при её отце и потому обладала одним редким правом — говорить с Надеждой так, как никто другой давно не решался. Невысокая, сухая, с седыми волосами, коротко обрезанными у шеи, она могла назвать хозяйку дурой при двух учениках и через минуту снять с неё рабочий фартук, потому что заметила прожжённый рукав. Сейчас женщина смотрела не с любопытством, а с тяжёлой настороженностью человека, который уже всё понял, но не собирается вытаскивать признание силой. — Я поеду, — ответила Надежда, вытирая руки о ткань фартука. — В семь он велел быть дома.

— Велел? — Галина Петровна чуть приподняла бровь, но не стала развивать тему. Она положила плитку обратно на стол, поправила бумажную бирку возле партии и добавила уже спокойнее: — Тогда езжай. Только если после этого разговора захочется разбить что-нибудь тяжёлое, сначала вспомни, что у нас формы дорогие. Лучше разбей ему нос, он хотя бы не числится на балансе мастерской.

Надежда почти улыбнулась, но получилось плохо. Она сняла фартук, повесила его на крючок и только возле двери обнаружила на рукаве свитера длинную серую полоску глины. Обычно она бы попыталась оттереть её влажной салфеткой, особенно если собиралась говорить с Ильёй о чём-то важном. Муж не любил, когда она приносила производство домой, и нередко говорил, что от неё пахнет печью даже после душа. Сегодня Надежда посмотрела на серое пятно и оставила как есть. Мысль о том, чтобы специально приводить себя в порядок перед разговором с человеком, который три года возвращался к ней из другой семьи, показалась настолько нелепой, что даже вызвала короткое раздражённое веселье.

На парковке уже стемнело. Дождь почти закончился, но воздух оставался влажным, холодным, а возле фонаря висела мелкая водяная пыль. Надежда села в машину и несколько минут смотрела на телефон, не заводя двигатель. Илья больше не писал после утреннего сообщения. Ни вопроса о том, добралась ли она до фабрики, ни попытки объясниться, ни хотя бы привычного «купи молоко», словно всё действительно было назначено на семь вечера и до этого времени супругам предписывалось заниматься своими делами. Она открыла переписку и медленно пролистала несколько последних дней. «Где моя синяя рубашка?» — «В шкафу справа». «Буду поздно». — «Ужин оставить?» — «Да». «У мамы давление, позвони ей завтра». — «Хорошо». Потом фотография счета от поставщика, которую Илья прислал три дня назад со словами «это уже невозможно, разбирайся». Ещё выше находилось сообщение двухнедельной давности: «Сегодня останусь в салоне, утром съёмка с Миланой». Надежда тогда поставила обычный палец вверх, потому что сидела возле печи и не хотела печатать. Теперь этот маленький синий знак показался ей особенно унизительным. Она сама благословляла каждый его ночной отъезд, потому что верила мужчине, с которым прожила больше половины взрослой жизни.

Машина выехала с территории мануфактуры в половине седьмого. Надежда не торопилась, хотя Илья ненавидел опоздания и считал их разновидностью неуважения. Она ехала по вечернему городу, наблюдая, как в окнах загорается тёплый свет, люди спешат с пакетами из магазинов, кто-то тянет за руку ребёнка в жёлтой куртке, а возле остановки мужчина придерживает зонт над женщиной, пока сам мокнет под дождём. Обычная жизнь продолжалась с таким спокойным равнодушием, что Надежде хотелось открыть окно и закричать людям, что сегодня утром выяснилось нечто чудовищное, а они всё равно покупают хлеб, ждут автобусы и ругаются на светофорах. Она не сделала этого, конечно. Чужой мир никогда не останавливается ради твоего предательства, и в этом было одновременно что-то ужасное и успокаивающее.

К дому она подъехала без десяти семь. Окна их квартиры на восьмом этаже светились. Илья уже был там. Надежда узнала гостиную по тёплому прямоугольнику света и вдруг вспомнила, что утром оставила на сушилке полотенце, а на кухне — чашку возле раковины. Маленькие, совершенно ненужные детали. Она заглушила двигатель, но ещё некоторое время сидела, положив ладони на руль. В доме Миланы Илья сказал, что вечером они всё обсудят спокойно. Будто существовало такое количество спокойствия, которого хватило бы объяснить три года чужой жизни.

Поднявшись на этаж, Надежда сразу увидела возле двери две пары обуви: свои старые ботинки для прогулок и домашние тапочки Ильи, которые каким-то образом оказались выставлены в коридор. Обычно ничего здесь не стояло. Муж терпеть не мог захламлённую площадку и даже однажды поругался с соседями из-за детского велосипеда у стены. Надежда открыла дверь своим ключом и ещё до того, как сняла куртку, поняла: он действительно готовился.

В прихожей стало просторнее. Её длинное осеннее пальто исчезло с привычного крючка, рядом не было шарфа и старой сумки, которую она носила на рынок. Надежда открыла шкаф. Половина её вещей отсутствовала. На стороне Ильи всё осталось по-прежнему: пальто, костюмы, несколько рубашек в чехлах, коробка с зимней обувью. Её одежду кто-то аккуратно снял, не бросил и не смял, а перенёс в другое место. Именно эта аккуратность напугала сильнее, чем если бы муж в ярости вышвырнул вещи в коридор. Никакой ссоры ещё не произошло, а он уже распределил пространство квартиры так, как будет удобно после неё.

— Ты пришла, — раздался голос из гостиной.

Надежда закрыла шкаф и прошла дальше. Илья сидел за столом, где они обычно ужинали. На нём уже не было утренней серой рубашки: он переоделся в тёмную домашнюю футболку и брюки, словно обычный рабочий день закончился и впереди действительно предстоял обычный семейный вечер. На столе стояла открытая бутылка красного вина, рядом две чашки вместо бокалов — их любимые керамические чашки, сделанные Надеждой лет пятнадцать назад, когда она впервые пробовала новую красную глазурь. Между ними лежали три папки, несколько отдельных листов и дорогая ручка Ильи, которую он доставал только для встреч с важными клиентами.

Он поднялся, но к жене не подошёл. — Я заказал еду, — сказал Илья, указав на кухню. — Ты, наверное, ничего не ела. Там суп и горячее, можешь разогреть. Я подумал, сначала лучше поговорить, а потом уже ужинать.

Надежда сняла куртку и положила её на спинку стула. — Где мои вещи?

Илья чуть нахмурился, словно вопрос нарушил заранее подготовленную последовательность. — В маленькой комнате, — ответил он после короткой паузы. — Я решил, что сегодня нам лучше спать отдельно. После того, что произошло утром, это будет нормально.

— Ты решил.

— Надь, не начинай с формулировок.

Она посмотрела на мужа и вдруг почувствовала почти физическую усталость. Он действительно думал, что проблема заключается в формулировках. Не в том, что любовница существует три года, а в том, как именно рассказать об этом жене; не в том, что вещи Надежды перенесли из спальни, а в слове «решил». Илья всегда умел убирать самое страшное под аккуратные слова, будто неприятная действительность становится меньше, если разложить её по папкам.

Надежда прошла по коридору и открыла дверь маленькой комнаты. Когда-то она была кабинетом её отца во время редких приездов, потом здесь ночевала мать Ильи, потом помещение превратилось в гостевую спальню и склад вещей, которые жалко выбросить. Теперь кровать была застелена свежим бельём, а на кресле лежали её домашний халат, одежда, несколько коробок с косметикой и стопка книг с прикроватной тумбочки. Даже зарядку для телефона перенесли сюда. На комоде стоял её маленький флакон духов, почти пустой. Надежда взяла его и вспомнила, что утром он ещё был в спальне возле зеркала.

— Когда ты это сделал? — спросила она, не оборачиваясь.

Илья стоял в дверях. — Днём.

— Ты приезжал домой?

— Да.

— Между салоном и тем домом?

Он устало выдохнул. — Надежда, я понимаю, что тебе хочется каждую фразу превращать в обвинение, но это никуда нас не приведёт.

Она поставила духи обратно. — Ты вчера вечером уже знал, что сегодня перенесёшь мои вещи сюда?

Илья не ответил сразу. Затем пожал плечами. — Я знал, что разговор должен состояться в ближайшее время. После утра стало понятно, что откладывать бессмысленно.

— А до утра ты хотел, чтобы я продолжала спать рядом?

— Мы и так почти не разговаривали ночью.

— Я не спросила, разговаривали ли мы.

Он стиснул губы и ушёл обратно к столу. Надежда последовала за ним. Садиться не хотелось, но стоять напротив мужа, пока тот расположился возле своих папок, было ещё хуже. Она выбрала стул на другой стороне стола и положила руки на колени. Илья подтолкнул к ней чашку.

— Налить? — спросил он, берясь за бутылку.

— Нет.

— Тебе было бы легче.

— А тебе?

Он всё-таки налил себе. Вино тонкой струёй ударило в керамику, оставляя тёмно-красный след на белой внутренней стенке чашки. Надежда вдруг вспомнила, как делала этот комплект. Одна чашка вышла чуть кривой, Илья выбрал её себе и сказал, что нормальные люди покупают посуду ровной, а настоящие мужчины живут с тем, что досталось от жены. Тогда Надежда смеялась минут пять, а потом расписала на донышке его инициалы. Илья до сих пор пользовался именно этой чашкой. Даже сегодня.

— Я не собираюсь оправдываться, — начал он, сделав небольшой глоток. — Думаю, это будет унизительно для нас обоих. То, что произошло с Миланой, произошло не вчера. Между нами давно есть отношения, и я не стану говорить, что это случайность, ошибка или слабость. Это было бы ложью.

Надежда посмотрела на него. — Как приятно, что теперь тебя заинтересовала ложь.

— Я понимаю сарказм, — спокойно ответил Илья. — Но мы можем либо провести здесь всю ночь, перебрасываясь колкостями, либо попытаться решить, как жить дальше. Я предпочитаю второе.

— Ты уже решил, как жить дальше.

— В общих чертах — да.

Он произнёс это без стыда. В этом и заключалось самое удивительное: Илья не был человеком, которого застали врасплох и заставили выбирать. Выбор уже сделан. Дом уже существовал. Артём уже называл его папой. Вещи Надежды уже лежали в гостевой комнате. Теперь муж просто собирался сообщить ей, какая часть прежней жизни останется у неё после того, как он заберёт свою.

Илья открыл первую папку. — Я хочу, чтобы ты сразу поняла одну вещь. Я не собираюсь уничтожать тебя или оставлять ни с чем, — сказал он, разворачивая перед собой несколько страниц. — Несмотря на то, что происходит между нами, я уважаю твой труд и понимаю, сколько лет ты отдала производству. Мануфактура остаётся за тобой. Полностью.

Надежда несколько секунд смотрела на него.

— Остаётся?

— Да. Здание, оборудование, участок, производственная часть. Всё.

— Как щедро.

Илья нахмурился. — Это не щедрость. Я просто предлагаю разумное разделение. Ты занимаешься тем, что умеешь лучше всего, я — тем, чем все эти годы занимался я.

Он придвинул один лист ближе. Надежда не стала брать. В верхней части были напечатаны какие-то длинные строки, ниже таблица и несколько выделенных жирным пунктов. Слова расплывались перед глазами, потому что она ещё не пыталась их читать.

— Мастерскую основал мой отец, — сказала она.

— Я знаю.

— Землю купил мой отец.

— Надь, я прекрасно знаю историю нашей семьи.

— Не нашей. Моей.

Илья замолчал.

Надежда впервые за вечер заметила, как на его лице появляется настоящее раздражение, а не подготовленная терпеливость. Оно промелькнуло и исчезло. — Хорошо, твоей семьи, — согласился он. — Это ничего не меняет. Именно поэтому производство и остаётся у тебя. Я не претендую на старое здание.

Старое здание.

Когда отец приобрёл его, там была полуразрушенная столярная мастерская с протекающей крышей. Надежде тогда исполнилось двадцать четыре, Илья был на два года старше, и они только поженились. Отец три месяца ругался со всеми подряд, потому что считал, что ему продали развалины по цене дворца, а потом сам разобрал половину перегородок. Надежда помнила запах сырого дерева, мокрой штукатурки и первой глины, которую они привезли в мешках на старой «Газели». Первая печь была маленькой, капризной и грелась так неравномерно, что почти каждую вторую партию приходилось выбрасывать. Отец говорил, что зато они научатся понимать огонь, а человек, который начинает сразу на хорошем оборудовании, никогда не узнает, почему у него получается.

Илья тогда действительно был рядом. Не приезжал раз в неделю посмотреть на результат, а таскал мешки, спал на раскладушке в бывшем кабинете, ругался с электриками и однажды рассёк ладонь о металлический лист так сильно, что кровь заливала весь рукав. Надежда сидела с ним в травмпункте три часа, держала пакет со льдом и думала, что ей невероятно повезло с мужем.

— Когда папа оформил здание на меня, — произнесла она, возвращаясь в настоящее, — ты сказал, что так правильно. Что дело должно оставаться Соколовым независимо от того, что случится.

— Я и сейчас говорю то же самое.

— Нет. Сейчас ты говоришь, что великодушно оставляешь мне то, что никогда тебе не принадлежало.

Илья отставил чашку. — Если тебе обязательно нужно победить меня в каждой фразе, хорошо. Считай, что победила. Здание твоё. Я его не забираю. Дальше можно?

Надежда кивнула.

Он открыл вторую папку. — Городской салон остаётся за мной. Это логично. Его создавал я, договора по аренде на моей компании, сотрудники занимаются продажами под моим руководством. Страницы бренда тоже остаются у салона, потому что вся реклама, продвижение и база клиентов привязаны к нему.

— «Дом Арсеньевых»?

— Да.

— Название придумали для нашей мастерской.

— Название придумал я.

— Для нашей мастерской.

— И зарегистрировал его я, — спокойно уточнил Илья. — Надь, давай не будем сейчас изображать, будто двадцать лет существовал один большой глиняный сарай, который внезапно кто-то решил у тебя отнять. Ты прекрасно знаешь, как всё развивалось.

Знала.

Первые несколько лет отец называл дело просто «Мастерская Соколовых». На вывеске над воротами была фамилия, которую он сам вырезал на доске, и маленькое изображение печи. Илья ненавидел эту вывеску. Говорил, что она выглядит как вход в сельский гараж и отпугивает людей, готовых платить за дорогую ручную работу. Именно он придумал «Дом Арсеньевых». Надежда тогда спорила, потому что отец ещё был жив, но тот неожиданно поддержал зятя. «Пусть мальчишка продаёт, раз умеет, — сказал он, махнув рукой. — Главное, чтобы руки у нас оставались нашими».

Надежда вспомнила эту фразу и почувствовала, как становится трудно дышать.

Илья действительно умел продавать. Первую большую клиентку он нашёл почти случайно — разговорился в кафе с женщиной, которая делала ремонт в старом загородном доме. Потом привёл архитектора, потом владельца ресторана, потом они впервые попали на выставку. Илья научился рассказывать о керамике так, будто каждую плитку вручную лепили монахи в затерянном итальянском монастыре, хотя половину времени эти плитки делали Надежда, отец и две девочки, которые после смены ели бутерброды прямо возле печи. Он не стеснялся назначать высокую цену, не боялся богатых клиентов и однажды отправил назад человека, потребовавшего скидку «за объём», хотя мастерская тогда едва платила аренду за склад.

Надежда любила его за это.

Возможно, именно поэтому понадобилось столько лет, чтобы она перестала замечать момент, когда помощь превратилась в право распоряжаться.

— Потом ты предложил разделить производство и салон, — сказала она.

— Потому что это было необходимо.

— Ты сказал, так будет проще считать деньги.

— И было проще.

— Кому?

Илья усмехнулся. — Мы сейчас правда будем разбирать решения десятилетней давности?

— Я пытаюсь понять сегодняшние.

Он взял чашку, но пить не стал. — Хорошо. Производство — отдельная часть. Оно покупает материал, делает изделие и получает оплату за работу. Салон находит покупателя, ведёт переговоры, оплачивает рекламу, шоурум, дизайнеров, доставку и получает свою маржу. Так работает половина рынка.

— Не говори со мной так, будто я случайно зашла с улицы.

— Тогда не задавай вопросы, ответы на которые знаешь.

Надежда почувствовала привычное желание отступить. Именно в такой момент раньше она обычно прекращала спор: Илья говорил увереннее, быстрее, использовал слова, с которыми ей не хотелось возиться, и Надежда возвращалась к понятным вещам — печам, мастерам, эскизам. Сегодня ей впервые пришло в голову, что, возможно, именно этого от неё и ждали все эти годы.

Она наконец взяла лежащий перед ней лист. — Что ещё остаётся тебе?

— Клиентская база, салон, торговое имя, рекламные каналы. Часть текущих контрактов, которые заключал салон. Компания Миланы будет работать со мной отдельно, но это тебя вообще не касается.

— Уже касается.

— В личном смысле — да. В деловом нет.

— Дом, заполненный изделиями моего производства, тоже не касался меня в деловом смысле?

Илья потёр висок. — Я уже объяснил, что рекламные образцы использовались в работе.

— Ты ничего не объяснил.

— Потому что мы сейчас обсуждаем другое.

Он всегда делал так. Если тема становилась неудобной, она неожиданно оказывалась не той, которую обсуждают сегодня.

Надежда перевернула страницу. Внизу стояли суммы. На одной строке значилось оборудование, на другой — задолженность по материалам, ещё ниже — обязательства перед двумя поставщиками. Она узнала цифры, потому что последние месяцы видела их почти ежедневно. Долги производства действительно были большими. Не такими, чтобы немедленно закрыть предприятие, но достаточно серьёзными, чтобы каждый новый месяц начинался с вопроса, кому заплатить раньше.

— То есть мне остаются долги, — сказала она.

— Они относятся к производству.

— А деньги относятся к салону.

Илья раздражённо вздохнул. — Деньги не лежат где-то кучей, Надя. У салона свои расходы.

— Дом Миланы относится к расходам салона?

Он посмотрел на неё холоднее. — Не смешивай личное и рабочее.

— Ты три года смешивал.

— Я не собираюсь отчитываться перед тобой за каждую покупку.

— За деньги предприятия?

— За мои деньги.

Надежда подняла глаза.

Вот оно прозвучало.

Его деньги.

Илья, вероятно, тоже понял, что сказал, потому что слегка выпрямился. — Деньги, которые зарабатывала торговая часть, — поправил он. — После всех обязательств.

— Производственной части последние месяцы не хватало даже на зарплату.

— Потому что производство убыточное.

— Но салон прибыльный.

— Да.

— На товарах, которые делает убыточное производство.

Илья помолчал, а затем улыбнулся той самой короткой улыбкой, которую использовал на переговорах, когда собеседник задавал, по его мнению, наивный вопрос. — Вот поэтому я и говорю, что тебе лучше заниматься своим делом, — произнёс он. — Ты умеешь создавать великолепные вещи. Никто с этим не спорит. Но изделие, лежащее на складе, стоит ровно столько, сколько за него готов заплатить покупатель. Я нахожу покупателя. Я превращаю твою работу в деньги.

Надежда вспомнила дом Миланы.

Камин.

Пол.

Панно.

Керамическую табличку.

— Превращаешь, — согласилась она. — Только деньги почему-то превращаются обратно уже не в зарплату людям.

Илья отодвинул папку. — Если мы продолжим в таком тоне, разговор не имеет смысла.

— Утром ты сказал, что я должна слушать.

— Да.

— Я слушаю.

— Тогда дай мне договорить.

Надежда откинулась на спинку стула. — Говори.

Он как будто именно этого и ждал. Выпрямился, сложил руки перед собой и снова стал человеком, который пришёл на переговоры с готовым предложением. — Производство само по себе сейчас не выживет, — сказал Илья. — Ты можешь сколько угодно злиться на меня, Милану, салон, рынок, кого угодно, но через четыре дня зарплата. Через неделю надо платить за сырьё. У вас есть незакрытые заказы и оборудование, которое требует ремонта. Если после развода ты просто заберёшь здание и объявишь независимость, через пару месяцев всё остановится.

— И что ты предлагаешь?

— Сотрудничество.

Он открыл третью папку.

Надежда даже не сразу посмотрела на бумаги. Само слово показалось настолько циничным, что она несколько секунд изучала лицо мужа, пытаясь понять, способен ли он слышать себя со стороны.

— Какое сотрудничество?

— Нормальное. Долгосрочное. Производство остаётся у тебя, продажи — у нас. Мы продолжаем размещать у тебя заказы, ты получаешь гарантированный объём работы и стабильную оплату. Тебе не нужно искать клиентов, нанимать менеджеров или разбираться с рекламой. Просто делаешь то, что умеешь.

— У нас?

Илья снова раздражённо поджал губы.