- -
- 100%
- +
К восьми часам вечера детская хоровая студия окончательно опустела, но тишина пришла туда не сразу. Она долго ещё собирала за детьми оставленные ими звуки: хлопок тяжёлой двери в коридоре, девичий смех на лестнице, шарканье сменной обуви, скрип крышки старого пианино и несколько неправильных нот, которые кто-то из мальчишек успел напоследок выстучать одним пальцем, пока Маргарита отвлеклась на мать юной солистки. Только когда уборщица на первом этаже включила свою чудовищную машину для мытья полов, гудящую так, будто внизу завёлся небольшой трактор, стало окончательно ясно: рабочий день закончился, дети разошлись, а нормальные люди в такое время уже едут домой.
Маргарита Крылова сидела за крайним столом у окна и складывала в сумку исписанные карандашом листы партитуры. На одном из них красовалась жирная пометка Антона: «Здесь дети задушат оркестр, если мы не задушим детей первыми», а ниже её собственной рукой было приписано: «Попробуйте — родители вас съедят». Во время репетиции эта переписка по краям нот казалась смешной, теперь же Маргарита посмотрела на неё устало, улыбнулась и сунула лист в папку. За последние две недели они с Антоном Белецким виделись чаще, чем она виделась с мужем, но в этом не было ничего удивительного: большой совместный концерт приближался с той скоростью, с какой обычно приближаются все бедствия, назначенные на конкретную дату, и если дети ещё могли позволить себе заболеть, забыть слова или внезапно решить, что музыкальная школа разрушает их лучшие годы, то взрослым оставалось только работать.
Антон вошёл в кабинет без стука, держа в одной руке два стаканчика из автомата, а в другой — свёрнутую схему сцены. Он уже снял концертный пиджак и остался в тёмной рубашке с закатанными рукавами; волосы, аккуратно зачёсанные в начале вечера, теперь торчали на затылке совершенно неуважительно к званию дирижёра. Маргарита подняла на него глаза и сразу посмотрела на стаканчик, потому что от автомата внизу можно было получить либо кофе, либо горячую воду коричневого цвета, а разница между этими напитками определялась исключительно верой покупателя.
— Если вы снова принесли мне то, что этот аппарат называет капучино, я буду жаловаться в прокуратуру, — сказала Маргарита, принимая стакан и осторожно нюхая содержимое. Запах оказался терпимым, и это уже можно было считать маленькой победой. — Причём не на автомат, Антон Ильич, а лично на вас как на человека, сознательно распространяющего опасную жидкость среди работников культуры.
Антон поставил схему на стол, подвинул к себе стул и, усевшись, вытянул ноги так, будто больше подниматься сегодня не собирался. Он был на два года старше Маргариты, хотя временами, особенно после длинных репетиций, выглядел так, словно успел прожить ещё одну небольшую жизнь где-то между первой скрипкой и альтами. — Я принёс вам чай, — сообщил он с достоинством человека, предусмотревшего покушение. — Кофе я взял себе. Если через пять минут умру, сможете наконец поставить детей так, как предлагали изначально, и никто не будет спорить.
— Какая самоотверженность, — Маргарита сделала первый глоток и убедилась, что это действительно чай, пусть и имеющий вкус бумажного стакана. — Вы подготовили завещание? Оркестр кому оставляете?
Антон открыл схему сцены, разгладил ладонью загнувшийся край и ткнул пальцем в отмеченный карандашом сектор. — Оркестр завещаю государству. Пусть оно мучается. А вы останьтесь завтра, когда остальные уйдут, минут на двадцать, я хочу переставить старшую группу вот сюда и проверить без детей, помещаются ли ваши стойки между виолончелями и вторыми скрипками. Сегодня они уже ничего не слышат, вы ничего не слышите, а я через полчаса начну слышать голоса умерших композиторов.
Маргарита усмехнулась и достала телефон, чтобы проверить завтрашнее расписание. Именно в этот момент экран вспыхнул сообщением от Глеба: «Ты скоро?». Два слова были совершенно обычными, но Маргарита почему-то задержала на них взгляд дольше, чем требовалось, а потом ответила: «Выхожу минут через десять». Муж не прислал ни привычного большого пальца, ни короткого «хорошо», вообще ничего. В последние месяцы их переписка всё чаще напоминала обмен служебными уведомлениями двух людей, которым по какой-то бюрократической ошибке приходилось проживать в одной квартире.
— Вас сегодня ждут? — спросил Антон, заметив, как она убрала телефон, и тут же, словно почувствовав двусмысленность вопроса, добавил: — В смысле, дома. Я могу сам закрыть кабинет, если вы торопитесь.
— После двадцати пяти лет брака меня уже не ждут, а учитывают, — ответила Маргарита и поднялась, натягивая пальто. Ей самой понравилась фраза, хотя внутри она оставила неприятный привкус, поэтому Маргарита поспешила добавить веселее: — Зато сегодня приехали дети. Алина написала, что будет, Кирилл тоже обещался явиться, если не придумает к вечеру более уважительную причину нас бросить.
Антон поднялся следом и помог ей собрать рассыпавшиеся карандаши. — Тогда идите, семейный ужин важнее нашего будущего поражения. Напишите, как доберётесь, на улице опять эта прекрасная жижа вместо погоды, а вы вчера чуть не убились на парковке, демонстрируя мне достоинства ваших ботинок.
Маргарита фыркнула, вспоминая, как действительно поскользнулась на мокрой плитке у концертного зала и едва не утащила Антона за собой, потому что он успел поймать её за плечи. Кто-то из родителей тогда ещё сфотографировал их компанию после репетиции, и на общей фотографии Маргарита стояла рядом с Антоном, держась за его локоть, поскольку левая нога после падения неприятно ныла. — Я добралась до сорока семи лет без вашей опеки и рассчитываю как-нибудь дотянуть до сорока восьми, — сказала она, застёгивая пальто. — Но хорошо, отчитаюсь, чтобы дирижёр мог спать спокойно и не переживать за сохранность главного источника детского крика в своём концерте.
Они вместе дошли до лестницы, после чего Антон вернулся проверять окна, а Маргарита спустилась вниз. За стеклянными дверями студии моросил мелкий холодный дождь, превращавший свет фонарей в мутные жёлтые пятна. Машина стояла через дорогу, и пока Маргарита добиралась до неё, зонт успел дважды вывернуться от ветра, каблук один раз опасно скользнул по мокрому бордюру, а в рукав пальто затекла тонкая струйка воды. Нормальная дорога домой начиналась именно так: с раздражения на погоду, с тяжёлой сумки на плече и с желания оказаться на кухне, снять обувь и хотя бы десять минут не отвечать ни на один человеческий вопрос.
Однако уже во дворе собственного дома Маргарита заметила машину Алины и старенькую тёмную «Шкоду» Кирилла, купленную им прошлой весной на свои первые серьёзные деньги. Настроение сразу стало лучше. Дети давно жили отдельно, каждый успел обзавестись собственным ритмом, работой, друзьями и странной уверенностью, будто родители существуют где-то в специальной семейной кладовке и могут быть извлечены оттуда в любой момент, когда понадобится помощь, совет, деньги или домашняя еда. Маргарита на это не жаловалась. Когда дети уезжают, начинаешь неожиданно ценить даже их привычку открывать холодильник каждые семь минут в надежде, что за это время внутри появилось что-нибудь новое.
Она припарковалась, потянулась за сумкой и заметила ещё одну машину у самого подъезда. Белый компактный кроссовер принадлежал Яне Самойловой. Маргарита узнала его по маленькой трещине на правом заднем фонаре, появившейся зимой, когда Яна сдавала назад у их загородного дома и умудрилась задеть единственный столб во дворе, вокруг которого было метров десять свободного пространства. Тогда над ней смеялись все, включая саму Яну, а Глеб потом два часа помогал заклеивать фонарь прозрачной плёнкой, чтобы туда не набивался снег.
Маргарита некоторое время сидела в машине, глядя на знакомый белый кузов сквозь мокрое стекло. Присутствие Яны не было чем-то исключительным. Она работала с Глебом много лет, руководила связями лицея с родителями и городскими организациями, участвовала почти во всех крупных мероприятиях и бывала у Крыловых дома столько раз, что давно перестала спрашивать, куда вешать пальто. Когда Алина заканчивала институт и искала первую нормальную стажировку, именно Яна помогла ей попасть в одну из культурных организаций, не протащив по знакомству, как потом подчёркивала сама, а просто отправив нужному человеку резюме и сказав: «Посмотрите девочку, она толковая».
И всё же сегодня её машина вызвала у Маргариты странное раздражение. Возможно, дело было в том, что весь день прошёл среди людей и ей хотелось увидеть только детей и мужа. Возможно, в последние недели Яна слишком часто всплывала в разговорах Глеба: Яна организовала встречу, Яна задержалась с отчётом, Яна договорилась с родительским комитетом, Яна нашла человека, Яна снова спасла всех от катастрофы, которую остальные почему-то даже не заметили. Маргарита отмахнулась от этой мысли, взяла сумку и вышла под дождь. Если начать ревновать мужа к каждой сотруднице после двадцати пяти лет брака, можно к пятидесяти превратиться в городскую сумасшедшую, которая проверяет карманы чужих пальто на запах духов.
В подъезде пахло мокрой одеждой, кошачьим кормом и чьей-то жареной рыбой. Лифт ехал с девятого этажа мучительно долго, поэтому Маргарита поднялась пешком, проклиная проектировщиков и собственное решение купить ботинки на каблуке. У двери она услышала смех Кирилла, потом голос Яны и наконец голос Глеба, гораздо более оживлённый, чем тот, каким он разговаривал дома последние месяцы. Маргарита задержала ключ в замке на долю секунды, сама не понимая зачем, а затем открыла дверь.
Первой к ней вышла Алина. Она была высокой, в мать, только тоньше, с прямыми светло-каштановыми волосами, которые сейчас собрала на затылке небрежной заколкой. На ней был домашний свитер Маргариты, украденный ещё два года назад и почему-то продолжающий считаться временно одолженным. — Мам, ты чего так долго? — спросила она, обнимая Маргариту и тут же отстраняясь, потому что пальто оказалось мокрым. — Господи, ты вся ледяная. Папа сказал, что репетиция до семи.
— Папа много чего говорит, — ответила Маргарита, целуя дочь в щёку. — Репетиция была до семи, а потом выяснилось, что сцена не резиновая, дети не умеют становиться плоскими, а виолончели почему-то занимают место. Вот и задержалась.
Кирилл появился следом босиком, держа в руке ломтик огурца. Он был похож на Глеба больше сестры: тот же прямой нос, тёмные волосы и привычка смотреть на человека чуть исподлобья, когда собирался пошутить. — Мама, не начинай раздеваться, — объявил он с совершенно серьёзным видом. — У нас сегодня богатый дом. Папа открыл то вино, которое ты запрещала трогать до какого-то особенного случая. Я предлагаю быстро выяснить, какой именно у нас особенный случай, и если это не моя свадьба, вернуть бутылку на место.
— Для твоей свадьбы я куплю что-нибудь подешевле, всё равно половину разольёте, — Маргарита сняла пальто и наконец увидела Яну, подошедшую из кухни с полотенцем в руках. Та была одета просто: тёмные брюки, светлая блузка, волосы собраны в низкий хвост. Никакой нарочитой нарядности, никакого вечернего макияжа, способного объяснить, почему Маргарита снова ощутила неясное раздражение.
— Рита, привет, — Яна улыбнулась и поцеловала её в щёку так естественно, словно они договорились увидеться заранее. — Я тебя не предупредила, Глеб сказал, что вы всё равно сегодня собираетесь семьёй, а я заехала буквально на полчаса привезти документы. Потом эти двое заявили, что если я уйду до ужина, значит я презираю домашнюю еду.
— Врёт, — немедленно вмешался Кирилл, доедая огурец. — Это папа сказал. Я всего лишь поддержал взрослого человека в его незаконном удержании гостя.
— И давно вы удерживаете? — спросила Маргарита, проходя в комнату и оставляя сумку на кресле. Вопрос прозвучал обычным, но Глеб, стоявший у накрытого стола, почему-то посмотрел на неё внимательнее, чем требовали обстоятельства.
— Минут сорок, — ответил он и подошёл навстречу. Глеб Крылов в свои пятьдесят выглядел хорошо, даже слишком хорошо для человека, который последние двадцать лет уверял жену, что спорт придуман производителями спортивной одежды. Он был подтянутым, аккуратно подстриженным, в светлой домашней рубашке, и сегодня от него пахло тем одеколоном, которым он обычно пользовался на официальных мероприятиях. — Ты промокла. Иди переоденься, всё уже готово, мы тебя ждали.
Он взял Маргариту за плечо и легко поцеловал в висок. Жест был настолько привычным и одновременно настолько непривычным в последние месяцы, что она почти автоматически повернула голову к нему. Глеб уже отошёл к столу, поправляя тарелки, будто ничего особенного не произошло. Раньше он постоянно касался её мимоходом: проходя по кухне, мог положить ладонь на поясницу, сесть рядом так, чтобы соприкасались колени, ночью нащупать её руку под одеялом. Потом всё это постепенно исчезло, без скандала, без одного решающего дня, просто однажды Маргарита поняла, что муж уже несколько недель к ней почти не прикасался.
— Ты сегодня торжественный какой-то, — заметила она, снимая серьги перед зеркалом в прихожей. — И вино открыл. Я уже начинаю бояться.
Глеб улыбнулся и взял бутылку, стоявшую в центре стола. — Дети приехали, ты наконец дома, почему не открыть? Мы слишком часто откладываем нормальные вечера на потом.
Маргарита посмотрела на него через зеркало. Фраза была правильной, даже хорошей, и именно поэтому вызвала беспокойство. Глеб всю жизнь обладал неприятной способностью становиться особенно правильным именно в те моменты, когда уже заранее решил что-нибудь неприятное. Когда Кирилл в шестнадцать лет разбил чужую машину, муж сначала приготовил ему чай, выслушал, спокойно спросил, не пострадал ли кто-нибудь, а уже потом сообщил, что сын всё лето будет работать у знакомого на складе и выплачивать ремонт. Впрочем, возможно, она просто устала и теперь искала подвох там, где наконец появился нормальный семейный вечер.
В спальне Маргарита переоделась в тёмные мягкие брюки и тонкий свитер, собрала мокрые волосы резинкой и на несколько секунд задержалась у кровати. На половине Глеба лежал сложенный домашний плед, которым он пользовался, когда читал по вечерам; рядом на тумбочке стоял стакан воды, книга и зарядка. Всё выглядело настолько привычно, что тревога показалась ей смешной. Двадцать пять лет брака — вполне достаточный срок, чтобы перестать искать таинственный смысл в каждом поцелуе в висок.
Когда Маргарита вернулась, Яна уже сидела справа от Глеба, Алина напротив, Кирилл занял своё прежнее место у окна, которое с детства считал личной территорией. Для Маргариты оставили место рядом с мужем. Стол действительно выглядел торжественно: запечённое мясо, салат, овощи, маленькая тарелка с сыром, нормальные бокалы вместо повседневных толстостенных стаканов. Даже свечи стояли, правда, незажжённые, потому что Глеб терпеть не мог запах воска возле еды.
— Надо же, — сказала Маргарита, садясь. — Если бы знала, что меня так встречают, приехала бы раньше.
— Я тебе предлагал бросить музыку ещё лет пятнадцать назад, — напомнил Глеб, наливая ей вино. — Сидела бы дома, приходила вовремя.
Раньше эта шутка обязательно закончилась бы тем, что Маргарита ткнула мужа локтем в бок или сказала что-нибудь про его лицей, который без него прекрасно пережил бы мировую войну. Сегодня Глеб только улыбнулся, наполнил её бокал и задержал пальцы на запястье. Тёплая ладонь лежала поверх её руки всего несколько секунд, но Маргарите вновь стало не по себе. Слишком тщательно. Будто кто-то вспоминал порядок давно забытого ритуала: налить жене вина, прикоснуться, улыбнуться детям, показать, что дома всё хорошо.
— Так что у вас с концертом? — спросила Алина, накладывая салат. Вопрос прозвучал небрежно, однако взгляд дочери задержался на матери. — Ты опять сегодня с этим Белецким допоздна?
Маргарита подняла брови. — С этим Белецким я уже второй месяц пытаюсь убедить тридцать семь детей не перекричать камерный оркестр. Пока оркестр побеждает по очкам, но дети моложе и выносливее.
— Антон Белецкий очень известный дирижёр, — заметила Яна, беря хлеб. — Я была на их концертевесной. Очень сильная программа.
— Вот видишь, даже Яна в курсе, — Маргарита посмотрела на дочь. — А ты ни разу не пришла послушать собственную мать.
— Я на премьеру приду, — Алина улыбнулась, но как-то слишком быстро. — Просто ты в последнее время только о нём и говоришь.
— О Белецком? — Маргарита удивилась по-настоящему и посмотрела сначала на дочь, потом на Глеба. — С каких это пор?
Алина пожала плечами и потянулась к бокалу с водой. — Ну не знаю. Антон сказал, Антон предложил, Антон считает, Антон опять переставил детей. Я просто заметила.
Глеб тут же вмешался, будто хотел снять ненужное напряжение. — Работа есть работа, Алин. Когда люди делают вместе большой проект, естественно, что они друг друга постоянно упоминают. Не начинай.
Маргарита повернула голову к мужу. Он сказал всё совершенно правильно, но что-то в этой реплике снова неприятно зацепило её: не содержание, а интонация человека, который уже не первый раз повторяет знакомый аргумент. Алина тоже как будто услышала нечто привычное, потому что чуть поджала губы и больше не стала развивать тему.
Кирилл, кажется, не заметил ничего. Он рассказывал Яне о новой работе, возмущался руководителем, который назначал созвоны на восемь утра, и пытался доказать всем присутствующим, что человечество изобрело удалённую занятость именно затем, чтобы люди никогда больше не видели восемь утра. Яна смеялась, задавала вопросы, Алина включилась в разговор, а Глеб несколько раз осторожно подкладывал Маргарите еду, хотя прекрасно знал, что она ненавидит, когда кто-нибудь решает за неё, сколько ей съесть.
— Глеб, я не пережила голодную зиму, — наконец сказала она, удерживая его руку с очередным куском мяса над своей тарелкой. — Оставь. Я сама справлюсь.
— Ты весь день ничего не ешь, — ответил муж и всё-таки положил кусок. — Потом в десять вечера начинаешь искать печенье.
— Двадцать пять лет наблюдений наконец принесли плоды, — Маргарита посмотрела на детей. — Запишите этот день. Ваш отец выяснил, что я ем по вечерам.
Кирилл поднял бокал в знак уважения, а Алина улыбнулась. Глеб тоже рассмеялся, но тут же, почти незаметно, посмотрел на Яну. Та ответила ему коротким взглядом, спокойным и совершенно будничным. Маргарита увидела это движение только потому, что в тот момент сама смотрела на мужа, но никакого значения ему не придала. Люди, работающие вместе годами, обзаводятся десятками таких безмолвных сигналов: сейчас позвони, не упоминай директора, смени тему, родитель сходит с ума, мероприятие горит, улыбайся.
Разговор постепенно стал обычным семейным разговором, и тревога начала отступать. Кирилл спорил с сестрой о том, кто должен съездить к бабушке на выходных, Алина жаловалась на начальницу, Глеб рассказывал историю про отца ученика, потребовавшего убрать из школьной библиотеки какую-то книгу, потому что ребёнок после неё начал задавать неудобные вопросы. Яна больше слушала. Маргарита поймала себя на том, что несколько минут просто сидит, смотрит на детей и испытывает то тихое удовлетворение, ради которого, наверное, люди вообще терпят двадцать лет недосыпа, родительских собраний, температур под сорок, разбитых коленей и подростковых хлопаний дверями.
— А поездка у вас когда была? — неожиданно спросила Алина, когда разговор о работе исчерпался. Она водила вилкой по тарелке и будто не придавала вопросу большого значения. — Та, с концертом. В Ярославль или куда вы ездили?
— В Тверь, — поправила Маргарита. — В прошлом месяце. А что?
— Да ничего. Просто вспомнила, — Алина отпила воды. — Вы там на одну ночь оставались?
Маргарита нахмурилась. — На две. Первый день репетиция, на второй выступали, утром третьего вернулись. Ты же знала, я тебе фотографии присылала.
— Знала, — дочь снова пожала плечами и опустила глаза. — Просто спросила.
Теперь уже Маргарита посмотрела на Глеба открыто. Муж резал мясо и делал вид, что не слышит разговора, но костяшки пальцев, державших нож, побелели чуть сильнее. Впрочем, через секунду он поднял голову и улыбнулся жене совершенно спокойно. — Я ей недавно рассказывал, как мы с тобой раньше ездили вместе на твои выступления, — пояснил он. — Вот она и вспомнила.
— Ты рассказывал Алине о моих поездках? — удивилась Маргарита.
— О наших поездках, — поправил Глеб. — Когда дети были маленькими. Я тогда возил тебя везде, помнишь?
Конечно, она помнила. Глеб в молодости действительно таскал колонки, стойки, коробки с нотами, сидел на последних рядах детских концертов и умудрялся спать с открытыми глазами во время особенно длинных выступлений. Потом лицей стал отнимать больше времени, дети выросли, и супруги постепенно перестали сопровождать друг друга в профессиональной жизни. Никакой трагедии в этом не было. По крайней мере, Маргарита всегда именно так и думала.
— Было время, — сказала она и подняла бокал. — Ты даже знал, чем сопрано отличается от альта.
— Я и сейчас знаю, — возмутился Глеб. — Сопрано громче.
Кирилл прыснул со смеху, Алина тоже улыбнулась, и неприятный момент рассыпался. Только Яна почему-то не засмеялась. Она сидела, положив ладони на колени, и смотрела на край своей тарелки с таким выражением, словно заранее знала продолжение разговора, до которого остальные ещё не дошли.
После ужина Кирилл собрал тарелки, потому что считал загрузку посудомоечной машины единственной домашней обязанностью, для которой человечеству действительно не следовало нанимать отдельного специалиста. Алина отнесла салат в холодильник. Маргарита хотела помочь, но Глеб неожиданно остановил её, легко коснувшись локтя.
— Оставь, — сказал он. — Сядь лучше. Нам всё равно надо поговорить.
Маргарита посмотрела на мужа. Простые слова вдруг изменили весь воздух в комнате. Даже шум воды на кухне стал слышен отчётливее, а знакомая квартира, где каждый предмет стоял на своём месте годами, неожиданно показалась декорацией, приготовленной к сцене, о которой одна актриса почему-то не получила текста.
— О чём? — спросила она.
Глеб не ответил сразу. Он дождался, пока Кирилл вернётся из кухни, попросил Алину тоже сесть и сам занял прежнее место. Яна осталась стоять возле окна. Она явно собиралась уходить: сумка уже висела на плече, в руках были ключи от машины.
— Я, наверное, поеду, — сказала она тихо, посмотрев на Глеба. — Это семейный разговор. Мне здесь правда нечего делать.
Маргарита почему-то ожидала, что муж согласится. Вместо этого Глеб поднял на Яну глаза и покачал головой. — Останься. Ты слишком долго была рядом со мной во всём этом, чтобы теперь делать вид, будто тебя это не касается.
Наступила тишина. Алина опустила взгляд, Кирилл непонимающе посмотрел сначала на отца, потом на Яну. Маргарита почувствовала, как внутри неё медленно, пока ещё совершенно без причины, начало холодеть.
— Во всём чём? — спросила она и сама услышала, насколько спокойно прозвучал собственный голос.
Глеб провёл ладонью по лицу. Этот жест Маргарита знала много лет: так он делал перед неприятными разговорами с родителями учеников, так сидел перед увольнением проворовавшегося завхоза, так однажды сообщил Кириллу, что их старую собаку пришлось усыпить, пока сын был на занятиях. Глеб умел готовиться к плохим новостям. Он всегда немного наклонял голову, на несколько секунд закрывал глаза и словно заранее принимал на себя тяжесть того, что вынужден сказать.
— Я не хотел говорить об этом сегодня, — начал он, обращаясь почему-то не к жене, а сразу к детям. — На самом деле я вообще не хотел, чтобы вы когда-нибудь оказались в это втянуты.
Маргарита медленно выпрямилась на стуле. — Глеб, перестань ставить спектакль и скажи нормально, что произошло.
Муж посмотрел на неё с болью, которая показалась Маргарите почти настоящей. — Ты прекрасно знаешь, что произошло.
Первым отреагировал Кирилл. — Пап, вы можете без вот этого? — попросил он, раздражённо махнув рукой. — Если вы опять из-за чего-то поругались, мы с Алиной как-нибудь переживём. Нам уже не десять.
— Речь не о ссоре, — ответил Глеб и достал телефон. Он некоторое время держал его в руке, словно ещё мог передумать, а потом положил на стол экраном вверх. — Я несколько месяцев пытался понять, что происходит. Потом перестал себя обманывать.
На экране была переписка Маргариты с Антоном.
Она узнала её сразу. Не содержание — сначала сам вид: серые и синие прямоугольники сообщений, фотография Антона в маленьком круглом значке, дата вверху. Первый показанный фрагмент начинался с его слов: «Останься, когда остальные уйдут. Хочу побыть с тобой без детей хотя бы двадцать минут». Ниже был её ответ: «Хорошо. Если переживём сегодняшнюю репетицию». Следом стоял улыбающийся значок и сообщение Антона: «С тобой переживу».