- -
- 100%
- +
Маргарита моргнула. Она знала этот разговор. Конечно, знала. Антон писал о расстановке сцены, о тех самых двадцати минутах, которые они обсуждали сегодня, только этот фрагмент был из предыдущей репетиции. До него шло длинное обсуждение стоек, оркестра, старшей группы и необходимости выгнать всех детей из зала, чтобы спокойно измерить расстояние.
— И что? — спросила Маргарита, искренне не понимая, куда именно должен вести этот цирк.
Глеб провёл пальцем по экрану. Появилось следующее сообщение: «Спасибо за вечер. Ты меня сегодня спасла». Её ответ: «Я вообще прекрасный человек, просто ты поздно заметил». Потом Антон: «Добралась?» Маргарита: «Да. Можешь спать спокойно». Дальше стояло красное сердечко — не от неё к Антону, а реакция Антона на сообщение.
Алина отвернулась первой.
Маргарита увидела это движение и только тогда поняла, что Глеб показывает всё это не ей. Ей ничего доказывать не требовалось. Она знала, где находилась, знала, о чём говорила, знала, что «спасибо за вечер» появилось после репетиции, на которой Антон перепутал папки и она полчаса спасала порядок произведений. Но для человека, который видел только эти четыре строчки, разговор действительно выглядел иначе.
— Это работа, — сказала она и потянулась к телефону мужа. — Покажи выше.
Глеб не убрал телефон. Напротив, развернул экран к ней удобнее. — Конечно. Покажи им всё, что хочешь.
Эта готовность на мгновение сбила Маргариту сильнее любого сопротивления. Она ожидала, что муж отдёрнет руку, запретит листать, начнёт спорить. Вместо этого он словно заранее знал, что увидит каждый человек за столом.
Маргарита достала собственный телефон. Пальцы почему-то плохо слушались, экран не сразу распознал отпечаток, и это маленькое техническое упрямство вдруг разозлило её почти до дрожи. — Вот, — сказала она, найдя нужный день. — Смотрите. Здесь перед его фразой двадцать сообщений о сцене. «Останься, когда остальные уйдут» — потому что нам надо было переставить стойки. Вот. Читайте.
Кирилл тут же наклонился ближе. — Дай сюда.
Но Алина даже не посмотрела. — Мам, дело же не в одной этой фразе.
Маргарита медленно повернула голову к дочери. — А в чём?
Алина стиснула губы. Она выглядела не злой, а несчастной, и это было куда хуже. — В том, что таких фраз десятки.
— Потому что мы работаем вместе десятки дней, — ответила Маргарита. — Я с ним переписываюсь о работе. Иногда шучу. Представляешь, взрослые люди иногда шутят.
Глеб не вмешивался. Он сидел рядом, сложив руки перед собой, и позволял ей объясняться. Именно это вдруг стало самым страшным. Человек, который хотел победить в споре, обычно перебивал. Глеб словно ждал, пока она сама скажет всё, что должна сказать.
— А это тоже работа? — спросила Алина и наконец посмотрела матери прямо в глаза.
Глеб перелистнул изображение. На экране появилась фотография после концерта в небольшом зале. Маргарита стояла рядом с Антоном, прижавшись плечом к его груди, его рука лежала у неё на спине. В кадре больше никого не было.
— Господи, — выдохнула Маргарита и даже рассмеялась от абсурдности увиденного. — Это та фотография, где нас человек двадцать.
Она быстро открыла галерею, нашла снимок и положила свой телефон рядом с телефоном Глеба. На оригинале действительно стояла вся группа: дети в концертной форме, несколько преподавателей, музыканты, родители. Антон находился рядом с Маргаритой, потому что за минуту до съёмки она поскользнулась на мокрых ступенях, и он поддерживал её за талию. На телефоне Глеба фотографию обрезали настолько аккуратно, что сохранилась даже часть красного занавеса сзади, но исчез каждый посторонний человек.
Кирилл нахмурился. — Пап, это уже странно.
— Я фотографию не делал, — спокойно ответил Глеб. — Я показал именно то, что меня заинтересовало. Маргарита и Антон. То, как они стоят. Всё остальное не меняет того, что происходит между ними.
— Между нами ничего не происходит, — Маргарита почувствовала, как голос начинает становиться громче, и заставила себя говорить тише. — Глеб, ты вообще понимаешь, насколько идиотски это выглядит? Ты вырезал из фотографии остальных людей и теперь рассказываешь детям, что я тебе изменяю?
— Я ничего не вырезал для того, чтобы тебя оболгать, — ответил он. — Я пытался понять то, что видел месяцами.
— Что ты видел месяцами? Как я хожу на работу?
— Как ты возвращаешься домой в десять вечера и улыбаешься телефону, — впервые голос Глеба стал жёстче. — Как ты упоминаешь Антона по десять раз за вечер. Как едешь с ним в другой город на две ночи. Как он пишет тебе поздно вечером, добралась ли ты домой, и ставит сердечки под ответами.
Маргарита смотрела на мужа и чувствовала, как изумление постепенно вытесняет злость. Он говорил не как ревнивец, потерявший голову. Каждая фраза была подготовлена. Каждое событие лежало на предназначенном ему месте, как тарелка на этом слишком аккуратно накрытом столе.
— В Тверь ездило сорок три человека, — сказала она, повернувшись к Алине. — В том числе пятнадцать детей. Если я собралась изменять отцу, то выбрала для этого потрясающую компанию.
Глеб молча открыл ещё один файл. Это был фрагмент гостиничного списка: «Белецкий Антон Ильич» и сразу под ним «Крылова Маргарита Сергеевна», рядом номера комнат. Больше на изображении ничего не было.
Маргарита даже закрыла глаза. — Да вы издеваетесь.
— Мам… — начала Алина, но она подняла ладонь.
— Подожди. Просто подожди минуту, — Маргарита нашла в почте письмо организаторов, открыла прикреплённый список и показала детям. — Вот весь документ. Сорок три фамилии. Антон стоит передо мной, потому что список по руководителям групп, а не потому, что нас поселили в любовном гнезде. У него номер четыреста восемнадцать, у меня триста шесть. Даже этажи разные.
Кирилл взял телефон матери и начал листать документ. — Это правда.
— Я не говорил, что номера были рядом, — ответил Глеб и посмотрел на сына. — Я сказал, что они вместе ездили. И что я слишком долго не хотел видеть общую картину.
— Какую общую картину? — Маргарита повернулась к нему всем телом. — Ты сейчас показал детям три доказательства. Первое оказалось рабочим разговором, второе — обрезанной общей фотографией, третье — списком из сорока человек, от которого ты оставил две фамилии. Что ещё у тебя есть? Антон однажды передал мне соль через стол? Может, тоже где-нибудь сфотографировали?
Яна неожиданно поднялась. — Я всё-таки уйду, — сказала она тихо. Лицо у неё было бледным, и теперь Маргарита впервые заметила, что за весь этот разговор Яна почти не притронулась ни к воде, ни к вину. — Глеб, правда. Это неправильно. Им нужно говорить без меня.
— Сядь, пожалуйста, — попросил Глеб и впервые посмотрел на неё не как на случайную свидетельницу. В его голосе появилась усталость, почти благодарность. — Ты была единственным человеком, с которым я мог обо всём этом говорить последние недели. Если бы не ты, я вообще не знаю, как бы всё это выдержал.
Маргарита перевела взгляд на Яну. Та не села сразу, несколько секунд стояла возле окна, сжимая ремень сумки. Потом медленно опустилась обратно на стул.
Именно в этот момент что-то внутри Маргариты сдвинулось.
Пока она защищалась от абсурдных обвинений, Яна была почти незаметна. Давняя знакомая семьи, сотрудница Глеба, человек, случайно оказавшийся не в то время не в том доме. Теперь же оказалось, что последние недели муж обсуждал с ней предполагаемую измену жены. Не с братом, которого у него не было, не с другом, не с психологом, не с взрослым сыном. С Яной.
— А ты, значит, всё знала? — спросила Маргарита.
Яна посмотрела на неё. — Я знала, что Глебу тяжело.
— Это не ответ.
— Рита, я не хочу вмешиваться, — Яна говорила осторожно, подбирая каждое слово. — Он был в очень плохом состоянии. Я просто слушала.
Маргарита почувствовала, как злость внутри стала холоднее. Не сильнее — именно холоднее. — Как благородно.
— Мам, не надо на неё, — неожиданно сказала Алина.
Маргарита резко повернулась к дочери. — Что?
— Яна вообще ни при чём, — Алина сжала ладони на коленях. — Она, наоборот, всё это время говорила папе не торопиться и не делать выводов.
Комната на мгновение словно отдалилась. Маргарита слышала работающую на кухне посудомоечную машину, дождь за стеклом, тихое гудение холодильника. Все эти бытовые звуки продолжали существовать так, будто ничего особенного не происходило, и от этого становилось особенно мерзко.
— «Всё это время»? — переспросила она. — Алина, откуда ты знаешь, что происходило всё это время?
Дочь побледнела. Глеб тут же вмешался: — Не надо.
— Нет, Глеб, теперь именно надо, — Маргарита не повысила голос, но муж замолчал. Она снова посмотрела на Алину. — Откуда ты знаешь?
Алина отвела глаза. — Папа со мной говорил.
Маргарита медленно откинулась на спинку стула. — Когда?
— Мам…
— Когда, Алина?
— Несколько недель назад.
Кирилл перестал листать телефон и поднял голову. Судя по лицу, для него эта часть разговора тоже была новой. — В смысле говорил?
— Он ничего мне не рассказывал, — торопливо сказала Алина. — Просто спрашивал… Не замечаю ли я чего-нибудь. Потом сказал, что, наверное, сам себя накручивает и не хочет говорить плохо о маме.
Маргарита посмотрела на Глеба. Муж сидел неподвижно.
— Что именно ты спрашивал?
— Маргарита, хватит, — сказал он с тихой усталостью. — Не превращай это в допрос ребёнка.
— Ей двадцать три года, — ответила Маргарита. — А ты несколько недель обсуждаешь с ней мою предполагаемую измену и только сейчас вспомнил, что она ребёнок?
Алина покраснела. — Он не обсуждал измену. Папа спросил, не кажется ли мне странным, что ты всё время задерживаешься. Потом спросил про поездку. И про Антона.
— Сколько раз?
— Не знаю. Несколько.
— И каждый раз говорил, что не хочет говорить обо мне плохо?
Дочь замолчала. Именно молчание и стало ответом.
Маргарита вдруг увидела весь сегодняшний вечер иначе. Вопрос Алины о Белецком. Вопрос о поездке. Её нежелание читать переписку полностью. Даже выражение лица дочери в тот момент, когда Глеб впервые положил телефон на стол. Она не столкнулась с обвинением сегодня. Её уже несколько недель осторожно подводили к нему, по одному маленькому сомнению за раз.
Глеб потянулся к её руке, но Маргарита убрала ладонь прежде, чем он коснулся. — Рит, я действительно пытался сначала убедиться, что не схожу с ума. Я не хотел бросаться на тебя с подозрениями.
— Поэтому пошёл к нашей дочери.
— Я спросил её мнение.
— О том, изменяет ли её мать отцу.
— Я не ставил вопрос так.
— Конечно не ставил, — Маргарита коротко усмехнулась. Теперь многое становилось яснее, и от этой ясности ей не становилось легче. — Ты просто спрашивал, не кажется ли ей странным, что я задерживаюсь. Потом напоминал про Антона. Потом про поездку. А потом каждый раз благородно замолкал, потому что не хотел говорить плохо о собственной жене.
Глеб стиснул челюсти. — Я пытался защитить детей.
— От чего?
Он не ответил сразу. Яна снова опустила глаза.
— От того, что происходит между нами, — наконец сказал Глеб.
— Между нами происходит только одно: последние пятнадцать минут ты пытаешься убедить наших детей, что у меня любовник.
— Я пытаюсь наконец перестать лгать самому себе.
Кирилл неожиданно ударил ладонью по столу, не сильно, но достаточно, чтобы бокалы звякнули. — Можно я хотя бы пойму, что происходит? — спросил он, заметно злясь. — Пап, у тебя есть хоть что-нибудь, кроме этих скринов? Потому что пока мама всё объяснила.
Глеб повернулся к сыну. — В этом и проблема. Каждую отдельную вещь можно объяснить.
— Тогда зачем ты её показываешь?
— Потому что вместе они складываются в картину.
— Это не картина, — вмешалась Маргарита. — Это коллаж.
Глеб посмотрел на неё с таким выражением, словно она специально пыталась превратить серьёзный разговор в фарс. — Ты можешь шутить сколько угодно. Я тоже долго шутил. Потом перестал.
— А я ещё не начала.
Алина закрыла лицо ладонями. — Господи, мам, почему ты просто не можешь сказать нормально?
Маргарита повернулась к дочери. — Что сказать?
Алина опустила руки. В глазах стояли слёзы, хотя голос оставался твёрдым. — Что между вами ничего нет. Не объяснять каждое сообщение, не смеяться над папой. Просто сказать.
На секунду Маргарита почувствовала почти физическую боль, где-то под грудью, словно дочь действительно ударила её туда кулаком. Не потому, что вопрос был несправедливым. Потому что Алина уже ждала определённого ответа и заранее решила, что любое другое поведение матери будет выглядеть как уловка.
— Между мной и Антоном ничего нет, — сказала Маргарита спокойно. — Никогда не было. Я не изменяла вашему отцу. Ни один раз, ни полраза, ни мысленно по вторникам после обеда. Это достаточно нормально?
Алина посмотрела на отца.
Вот это движение оказалось хуже всего.
Не на мать после её прямого ответа. На отца — словно именно он должен был определить, заслуживают ли слова доверия.
Глеб закрыл глаза и тяжело выдохнул. — Я бы очень хотел тебе поверить.
Маргарита смотрела на него, не моргая. За двадцать пять лет она видела этого человека разным: молодым и испуганным возле роддома, пьяным от счастья после рождения Алины, злым, больным, растерянным, смешным, униженным после первой серьёзной неудачи в работе, самодовольным после назначения директором. Она знала, как Глеб врёт в мелочах, как уходит от неприятного ответа, как злится, когда его ловят на забытом обещании. Но такого выражения лица она не знала.
Он страдал правильно.
Не слишком сильно, чтобы выглядеть истеричным. Не слишком мало, чтобы показаться безразличным. Страдал достойно, сдержанно, почти красиво, как человек, который месяцами нёс тяжёлую ношу один и наконец вынужден был положить её на семейный стол рядом с салатом, недопитым вином и тарелкой остывшего мяса.
Маргарита медленно перевела взгляд на Яну. Та сидела совершенно неподвижно, сложив пальцы на коленях, и смотрела куда-то в сторону кухни. Потом на Алину, красноглазую, напряжённую, заранее подготовленную к материнскому предательству. Потом на Кирилла, который всё ещё держал её телефон и выглядел единственным человеком в комнате, не получившим инструкции заранее.
Суд действительно начался не сегодня.
Сегодня Маргариту только привели в зал.
Глава 2. Виноватой быть проще
Алина ушла первой. Она долго собиралась в прихожей, хотя вещей у неё было всего ничего: сумка, пальто и маленький пакет с контейнером еды, который Кирилл зачем-то успел сунуть ей в руки со словами, что раз уж семья сегодня официально разваливается, то хотя бы запечённое мясо не должно пропадать зря. Шутка вышла плохая, никто не засмеялся, даже сам Кирилл сразу пожалел, что произнёс её вслух, и теперь стоял у двери, натягивая ботинки с таким выражением лица, будто собирался не домой, а на ночную смену в морг. Маргарита сидела в комнате и смотрела на детей через открытый проём, не зная, что именно должна сейчас сделать: подойти, обнять, потребовать остаться, ещё раз показать переписку или просто дать им уйти и пережевать всё без её участия. За двадцать пять лет материнства она привыкла считать, что на любой детский страх существует правильное действие, нужно только вовремя его отыскать. Сегодня правильного действия не было.
— Мам, я завтра позвоню, ладно? — Кирилл задержался у двери, уже одетый, с ключами от машины в руке. Он смотрел на неё поверх плеча Алины и явно хотел сказать больше, но сестра стояла рядом, Глеб находился в комнате, а семейный вечер и без того успел набрать достаточно мерзости для одного раза. — Я просто… хочу подумать. И ты, пожалуйста, тоже ничего сейчас не делай на эмоциях, хорошо?
Маргарита почти улыбнулась. Сыну было двадцать лет, но временами он разговаривал с ней таким тоном, словно именно ему пришлось вырастить двух взрослых людей, которые в отсутствие присмотра умудрились устроить себе катастрофу. — Я постараюсь не поджигать дом до утра, — ответила она, и Кирилл всё-таки коротко усмехнулся. — Езжай осторожно. Дождь не закончился, а твои дворники по-прежнему размазывают воду, а не убирают.
— Я поменял их две недели назад, — возмутился он по привычке, и на одну короткую секунду всё стало почти нормальным. Потом Кирилл посмотрел на отца, улыбка исчезла, он натянул капюшон и тихо добавил: — Пап, тебе я тоже завтра позвоню.
Глеб кивнул, не вставая из-за стола. Он выглядел уставшим, но собранным, как человек после очень неприятного собрания, на котором обсуждали сокращение бюджета или чьё-нибудь увольнение. — Хорошо, сын. Не торопитесь ни с какими выводами, пожалуйста, — сказал он и посмотрел на Алину. — Оба. Я именно этого от вас и хотел.
Маргарита перевела на него взгляд. Он хотел, чтобы дети не торопились с выводами, после того как несколько недель осторожно подводил дочь к определённому выводу, а сегодня выложил на стол подготовленные куски чужой переписки. Воистину, человеческое чувство меры иногда обладало удивительной гибкостью: особенно когда приходилось измерять собственные поступки.
Алина так и не подошла к матери. Она застегнула пальто, поправила волосы у зеркала и некоторое время смотрела на своё отражение, словно пыталась выяснить у девушки по ту сторону стекла, что делать дальше. Потом наконец повернулась. Глаза у неё были красные, на нижнем веке размазалась тушь, и Маргарита вдруг очень ясно вспомнила другую Алину — пятнадцатилетнюю, зарёванную после первой подростковой любви, сидящую у неё на кухне и уверяющую, что никогда больше не сможет доверять ни одному мужчине. Тогда Маргарита всю ночь заваривала ей чай, слушала историю о мальчике, фамилию которого уже давно не помнила, и объясняла, что люди иногда делают друг другу больно не потому, что весь мир устроен плохо. Сейчас дочь сама смотрела на мать как на человека, который сделал больно её отцу.
— Я правда хочу тебе верить, — сказала Алина, и от этих слов в груди у Маргариты что-то неприятно сжалось. Дочь стояла в собственной прихожей, в её старом свитере, который когда-то увезла отсюда, и говорила так осторожно, будто разговаривала с больным человеком. — Просто мне нужно время. Папа ведь тоже не придумал всё это за один вечер.
Маргарита посмотрела на Глеба. Он не отвёл глаз и даже не попытался исправить дочь. — Это единственная часть сегодняшнего разговора, в которой ты совершенно права, — ответила Маргарита и поднялась со стула. — Он действительно не придумал всё это за один вечер.
Алина вздрогнула, поняв смысл, но спорить не стала. Она коротко попрощалась с Яной, обняла Кирилла за плечи и вышла на лестничную площадку. Маргарита всё-таки проводила детей до двери, потому что двадцать пять лет привычки не исчезают даже тогда, когда за семейным столом только что объявили тебя изменницей. Она стояла у открытой двери, пока лифт не закрылся, слышала ещё несколько секунд голоса детей за металлическими створками, потом кабина поехала вниз, и подъездная тишина вернулась на своё место.
Маргарита закрыла дверь и некоторое время держалась за ручку. Металл был холодным. На полке рядом лежали старые ключи Алины с брелоком в виде синего кота, которые дочь забывала забрать уже третий год, хотя давно не жила здесь. Кирилл когда-то наклеил на дверной косяк маленькую чёрную полоску, отмечая свой рост в четырнадцать лет, и Глеб всё собирался её стереть во время очередного ремонта, но Маргарита каждый раз запрещала. Дом был забит такими следами семейной жизни, о существовании которых человек даже не помнит, пока семья не начинает трещать по швам.
Когда она вернулась в комнату, Яна всё ещё сидела на своём месте.
Это поразило Маргариту сильнее, чем должно было. До этого Яна дважды собиралась уйти, держала сумку на плече, предлагала оставить семью наедине, делала всё, что полагается делать постороннему человеку, случайно оказавшемуся внутри чужой беды. Теперь сумка лежала на соседнем стуле. Яна сняла её с плеча.
Глеб тем временем собирал бокалы. Он взял недопитый бокал Кирилла, потом Алины, отнёс их на кухню, вернулся за тарелками и сделал всё это с какой-то домашней размеренностью, от которой Маргариту начало тошнить сильнее, чем от любого крика. Ей хотелось, чтобы он наконец сорвался, повысил голос, ударил кулаком по столу, сделал хоть что-нибудь, что соответствовало масштабу происходящего. Вместо этого муж убирал посуду после семейного ужина.
— Яна, — сказала Маргарита, не садясь. — Думаю, теперь тебе действительно пора домой.
Яна подняла голову. Её лицо изменилось. Та осторожная, почти виноватая маска, с которой она сидела перед детьми, ещё сохранялась, но держалась уже не так крепко. — Рита, я могу уйти, если ты хочешь, — ответила она. — Только, может быть, сначала вам всё-таки стоит спокойно поговорить. Без Алины и Кирилла.
— Нам стоит поговорить без тебя.
Глеб вернулся из кухни и поставил на стол бутылку воды. Потом посмотрел на Яну и тихо произнёс: — Не надо больше.
Маргарита не сразу поняла, к кому относились эти слова. Яна поняла.
Она медленно выпрямилась на стуле. Плечи опустились, будто исчезла необходимость поддерживать неудобную позу, в которой она просидела весь вечер. Потом Яна сняла часы, лежавшие поверх манжеты, и положила их рядом с телефоном. Очень маленькое, совершенно бытовое движение.
— Глеб, — тихо сказала она. — Может, не сейчас.
— Сейчас, — ответил он. — После того, что произошло, изображать дальше какую-то дружбу уже бессмысленно.
Маргарита смотрела на них и чувствовала, как внутри неё становится холодно. Не тот холод, от которого хочется запахнуть пальто или увеличить отопление, а другой, почти физический, поднимающийся от живота к груди. Некоторые вещи человеческий разум понимает раньше, чем позволяет сформулировать их словами, и сейчас её сознание уже сложило картину, а сама Маргарита всё ещё отказывалась её рассматривать.
— Какую дружбу? — спросила она.
Глеб взял стул и сел напротив. Не рядом с женой, как сидел весь ужин. Напротив.
— Мою с Яной, — ответил он.
Маргарита перевела взгляд на женщину. Яна не отвернулась. Теперь она смотрела прямо, устало, с той особенной готовностью принять удар, которая появляется у человека, заранее решившего, что удар всё равно неизбежен.
— И что с вашей дружбой не так? — спросила Маргарита. Голос прозвучал спокойно, и она даже испытала странное удовлетворение от того, что способен звучать именно так. — Только постарайтесь объяснить словами. Сегодня вы оба уже продемонстрировали выдающиеся способности объяснять чужими фотографиями.
Глеб дёрнул уголком губ, но улыбка не состоялась. — У нас с Яной отношения.
Маргарита молчала.
Он подождал несколько секунд, явно ожидая реакции. Возможно, крика. Возможно, вопроса. Возможно, что жена бросит в него бокал, тарелку или хотя бы первую подвернувшуюся вещь. Маргарита ничего не сделала, поэтому Глебу пришлось продолжить.
— Они начались не вчера, — сказал он. — И не месяц назад.
— Как давно?
— Пятнадцать месяцев.
Маргарита посмотрела на часы Яны, лежащие на столе. Потом на бутылку вина. Потом на тарелку с оставшимся мясом, где жир уже начал застывать белой полосой. Пятнадцать месяцев были слишком большим сроком для одного числа. В пятнадцати месяцах помещался прошлогодний Новый год, день рождения Кирилла, летняя поездка, ремонт в спальне, простуда Глеба, когда она три дня таскала ему лекарства и заставляла пить воду. В них помещалось множество вечеров, когда муж возвращался поздно и говорил, что в лицее опять какой-то кошмар. В них помещалась Яна, несколько раз сидевшая за этим же столом.
— Пятнадцать, — повторила Маргарита, словно проверяя, правильно ли расслышала. — Не пять?
— Пятнадцать.
— То есть год и три месяца.
Глеб кивнул. — Да.
Маргарита подняла взгляд на Яну. — И ты все эти пятнадцать месяцев приходила сюда?
Яна едва заметно напряглась. — Иногда.
— На мой день рождения тоже приходила?
— Да.
— Отлично. А Новый год?
— Рита…
— Я спрашиваю.
Яна сглотнула. — Да.
Маргарита вспомнила новогоднюю ночь. Яна тогда приехала около девяти, потому что якобы не хотела встречать праздник одна после ссоры с мужчиной, с которым недолго встречалась. Именно Глеб предложил позвать её. Маргарита ещё пожалела бедную женщину, открыла вторую бутылку шампанского, вытащила из морозилки запасное мясо и до двух часов ночи сидела рядом с любовницей собственного мужа, обсуждая фильмы, работу и то, почему после сорока знакомства превращаются в отдельную разновидность наказания.
Она засмеялась. Тихо, почти беззвучно.
Яна побледнела.
— Это даже красиво, — сказала Маргарита, качнув головой. — На Новый год ты рассказывала мне про какого-то мужчину, который не готов к серьёзным отношениям. Это был мой муж или вы для достоверности придумали ещё одного?