Нейрохакеры Бездны

Глава 1. Ворожея из телевизора

Меня зовут Гаврила Олегович Сдых, и я нахожусь в состоянии перманентного экзистенциального кризиса с тысяча девятьсот пятьдесят второго года. По паспорту моей хозяйки — а точнее, по свидетельству о временной регистрации кота-фамильяра, которое она подделала в фотошопе за полторы тысячи рублей, — мне семь лет. На самом деле мне около семидесяти четырех человеческих лет, если считать по формуле «один кошачий год равен семи человеческим», но это для плебеев. Для таких, как я, время течет иначе: оно измеряется количеством сожранной сметаны и глубиной человеческого идиотизма, который приходится наблюдать ежедневно.

Сейчас глубокая ночь. За панорамным окном студии федерального канала бьется неоновая Москва-река, отражая логотипы банков и автосалонов. Я лежу на коленях Алисы. Точнее, пытаюсь лежать. Мои восемь килограммов чистого презрения к мирозданию давят ей на бедра так, что у нее скоро начнется некроз тканей, но встать она не может.

— Гавр, подвинься, ты тяжелый, как бетонная плита, — шепчет Алиса, поправляя микрофон-петличку, спрятанный в декольте ее псевдо этнического платья. Платье расшито бисером, стеклярусом и дешевыми стразами от Сваровски. Под всем этим великолепием скрывается тонкий слой термобелья Uniqlo Heattech, потому что кондиционеры в Останкино дуют со скоростью ветра в аэродинамической трубе.

Я демонстративно потягиваюсь, выпуская когти сквозь плотную ткань юбки прямо в нежную плоть названной племянницы. Она ойкает, но терпит. Профессиональная деформация потомственной ворожеи третьей категории (по классификации Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций РФ) обязывает терпеть боль ради высокого рейтинга.

На сцене напротив нас сидит заплаканная женщина в леопардовом кардигане. Ее муж ушел к кассирше из «Пятерочки». Стандартный кейс. Левый глаз женщины дергается в нервном тике, выдавая переизбыток кортизола в крови.

Ведущий шоу «Скажи, что будет» Денис Вересаев делает драматическую паузу. Он смотрит в камеру тем самым взглядом, которым кастрированные коты смотрят на голубей за стеклом — смесь лютой ненависти и абсолютного бессилия. У Дениса ипотека в Мытищах и двое детей-студентов, поэтому он продает надежду оптом.

— Итак, Тамара! — голос ведущего вибрирует от фальшивого сочувствия. — Вы пришли к нам, чтобы узнать судьбу вашего брака. В нашей студии находится победительница третьего сезона всероссийского мистического телешоу, ясновидящая в третьем поколении, наследница древнего рода северных ведуний… Алиса!

Алиса встает. Движения отработаны до микрона. Плавный взмах рукой, легкий наклон головы, взгляд исподлобья. Камера берет крупный план. Зритель должен видеть глаза цвета мокрого асфальта, в которых якобы плещется вековая мудрость.

На самом деле зритель видит расширенные зрачки. Перед выходом в студийный зал ассистент режиссера незаметно пшикнул Алисе в лицо спреем с экстрактом красавки (Atropa belladonna). Старая театральная уловка. Атропин вызывает мидриаз, делая человека похожим на наркомана или истинного провидца. Плюс три капли фенилэтиламина в зеленый чай перед эфиром — для легкой эйфории и повышения эмпатии. Химия чистой воды.

— Я вижу… — начинает Алиса низким, грудным голосом, которому позавидовала бы Раневская. — Я вижу холод. Ледяной ветер между вами.

Женщина всхлипывает. Зал ахает. Я мысленно закатываю глаза. Холодный ветер — это сквозняк от вентиляции, которая гоняет воздух над ледяными фигурами спонсорского катка, установленного прямо за кулисами. Но людям нужны метафоры, а не законы термодинамики.

— Его сердце больше не бьется в такт с вашим, — продолжает Алиса, водя руками над столом. — Оно ищет тепла там, где пахнет ванилью и дешевым стиральным порошком…

Ваниль и порошок — это нейроассоциативный маркер. Кассирши всегда пахнут либо булочной, либо бытовой химией. Это считывается по остаточному запаху на одежде мужа, которую жена принесла с собой в пакете (стандартное требование редакторов шоу — приносить личные вещи объекта поиска для «настройки»). Алиса просто проанализировала обонятельные рецепторы, когда они заходили в студию. Никакой магии. Чистая физиология высшей нервной деятельности.

Зал взрывается аплодисментами. Женщина рыдает уже открыто, размазывая тушь Max Factor по щекам. Продюсер в наушнике показывает Алисе большой палец. Рейтинг растет. Рекламный блок после этой сцены уйдет по цене крыла от «Боинга».

Мы идем на рекламную отбивку. Алиса падает обратно в кресло, скидывая меня на пол. Я приземляюсь на все четыре лапы, фыркаю и начинаю вылизывать задницу. Прямо посреди гримерки. Пусть видят мой протест против эксплуатации тонких материй.

— Ты была великолепна, детка! — к нам подбегает Илья Маркович, продюсер проекта. Толстый, потный, вечно жующий ментоловые пастилки. От него несет отчаянием и перегаром вчерашнего корпоратива. — Этот кусок про «дешевый стиральный порошок» — просто бомба! Отдел постпродакшена наложит звук разбитого сердца, пустим замедленную съемку твоих рук… Номинация на ТЭФИ обеспечена.

Алиса молча снимает с шеи тяжелую подвеску из лунного камня. Внутри подвески спрятан мощный неодимовый магнит, который сбивает работу диктофонов излишне любопытных коллег. Она достает из внутреннего кармана пластиковую бутылку без этикетки, откручивает крышку и делает жадный глоток. Обычная фильтрованная вода. Ей нужно смыть сухость во рту от адреналина.

— Илья Маркович, давайте без порошка в следующем выпуске, — говорит она ровным голосом. — И без льда. Меня тошнит от этих штампов. Люди приходят с реальной болью, а мы кормим их сценариями дешевых мелодрам.

Продюсер перестает улыбаться. Его лицо становится похожим на плохо поднявшееся тесто.

— Алиса, — цедит он, нависая над ней своей оплывшей массой. — Напомнить тебе условия контракта? Или напомнить, сколько стоит твоя квартира в пределах Садового кольца? Магия должна продаваться, Алиса. Она должна быть понятной бабке из Сызрани и менеджеру среднего звена из Люберец. Если ты хочешь читать им лекции по когнитивно-поведенческой терапии, иди преподавать в МГУ. А здесь люди платят за чудо. За чудо, мать его! Чтобы картинка была! Чтобы слеза текла! Чтобы этот твой… питомец… тоже работал!

Он тычет коротким пальцем-сосиской в мою сторону.

Я прекращаю вылизываться. Медленно поворачиваю голову. Мой хвост начинает совершать плавные гипнотические движения из стороны в сторону. Гаврила Олегович не любит, когда на него повышают голос посторонние. Особенно те, кто ест шаурму возле метро без использования влажных салфеток.

— Не смейте указывать моему фамильяру, что ему делать, — тихо произносит Алиса. В ее голосе впервые за вечер появляется сталь. Настоящая, калёная, а не бутафорская. — Гавриле Олеговичу глубоко плевать на ваш рейтинг. Как и мне. Но контракт есть контракт. До конца эфира еще двадцать минут.

Илья Маркович багровеет, хватает свою рацию и уходит отдавать распоряжения осветителям. Свет мигает, становясь чуть более синим и тревожным. Идеально для темы порчи и венца безбрачия.

Как только он скрывается за поворотом коридора, Алиса оседает. Вся ее осанка ведьмы испаряется. Плечи опускаются, подбородок дрожит. Она трет переносицу большим и указательным пальцами — классический жест зрительного переутомления.

— Господи, Гавр, — шепчет она, притягивая меня к себе. Я позволяю себя поднять, хотя внутренне морщусь от запаха ее горячего дыхания, смешанного с пылью студийных софитов. — Как же это всё мерзко. Я чувствую себя шарлатанкой.

— Ты и есть шарлатанка, — констатирую я, умащиваясь поудобнее на ее груди. Моя шерсть электризуется от синтетики ее платья, и каждый раз, когда я шевелюсь, между нами пробегают синие искры статики. — Причем довольно ленивая. Могла бы хоть освежитель воздуха с запахом ладана купить, а то несет от тебя валерьянкой и офисной кофемашиной.

— Заткнись, дух-хранитель, — она легонько щелкает меня по носу. — Тебе легко говорить. Ты сидишь в тепле, ешь паштет из индейки и гадишь в кристаллический силикагель. А мне завтра Ромку встречать.

При упоминании племянника мое левое ухо непроизвольно дернулось. Роман Сафин. Инженер-нефтяник с буровой платформы где-то в районе Ханты-Мансийска. Парень тридцать лет от роду, весом в девяносто килограмм чистых мышц, костной ткани и железобетонного материализма. Он приезжает в Москву в отпуск. Впервые за три года.

Алиса боится этого визита так, как мыши боятся ультразвука.

Роман воспитан старой школой советской инженерии. Для него магия заканчивается на законе Ома и принципе работы турбобура. Всю жизнь он считал свою тетку немного странной женщиной с прибабахом, которая зачем-то жжет свечи и разговаривает с котом. То, что последние два года Алиса купается в лучах телевизионной славы, лишь укрепило его в мысли, что столица окончательно сгнила мозгами.

— Он увидит этот выпуск, — продолжает причитать Алиса, меряя шагами узкий коридор гримерки. — Он включит телевизор в гостинице, а там его любимая тетушка вещает про «ледяной ветер» и «запах порошка». Что я ему скажу? «Рома, это всё нейробиология, синапсы и зеркальные нейроны, а вон тот дым из чаши — это просто сухой лед, растворенный в горячей воде»?

— Скажешь правду, — мурлычу я. — Что тебе очень нужен был первоначальный капитал для аренды помещения под нормальный кабинет психологической разгрузки, а телевидение платит кэш сразу после эфира, минуя налоговую оптимизацию.

— Он перестанет со мной разговаривать, — она останавливается и смотрит на свое отражение в темном экране выключенного монитора. Без макияжа, при мертвенном свете дежурных ламп, она выглядит на свои честные тридцать три. Уставшая, умная, бесконечно одинокая женщина. — Он уважает меня как специалиста. Я же кандидат наук была, Гавр. Кафедра нормальной физиологии. Я знаю, как работает префронтальная кора головного мозга. Я могу по пульсу определить уровень сахара в крови. А теперь я машу руками перед камерами и говорю, что Венера вошла в дом Сатурна. Мне иногда кажется, что я схожу с ума.

Она снова прикладывается к бутылке с водой.

— Ты не сходишь с ума, — я бодаю ее головой в подбородок. — Ты занимаешься грамотным маркетингом. Проблема в том, что твой целевой аудиторий — идиоты, а главный маркетолог — слизняк. Кстати, пока ты тут рефлексировала, у тебя правый глаз начал дергаться. Купи магний B6. И прекрати пить кофе на пустой желудок, у тебя кислотность разъест пищевод раньше, чем придет деменция.

— Спасибо, доктор Хаус, — слабо улыбается она. — Осталось десять минут до финала. Нужно найти пропавшего мужа. Пойдем, устроим спиритический сеанс с фотографией.

Мы возвращаемся в студию. Яркий свет бьет по глазам. Воздух густой от лака для волос, парфюма зрителей галерки и липкого страха. Страх имеет специфический кисловатый привкус меди. Когда толпа людей чего-то сильно боится или жаждет, в помещении меняется ионная проводимость. Я чувствую это вибриссами.

Алиса берет со стола фотографию мужчины. Обычный дядька с залысинами и грустными глазами сенбернара.

— Потоки энергии говорят мне… — заводит она старую пластинку, закрывая глаза. — Они говорят, что он сейчас в месте, где много металла и шума. Где работают машины. Автомастерская? Нет… Грузовой терминал? Склад?

Женщина на сцене подается вперед, молитвенно сложив руки.

Я смотрю на монитор режиссерской группы, который повернут ко мне краем. На нем открыта база данных службы безопасности телеканала. Профиль гостя. Место работы: ООО «Логистика-Север», водитель-экспедитор склада металлопроката.

Никакой магии. Просто периферическое зрение и хорошая память на детали из личных дел, которые редакторы забывают закрывать.

— Да! Да, он работает на складе! — кричит женщина. — Ой, простите, вырвалось…

Зал ликует. Аплодисменты переходят в овации. Ведущий Денис едва не плачет от счастья, предвкушая цифры доли смотрения.

Алиса открывает глаза. Наши взгляды встречаются на долю секунды. В ее глазах нет торжества победителя. Там только глухая, вязкая усталость человека, который знает цену каждому хлопку этих ладоней. Она знает, что никакого «потока энергии» нет. Есть холодный расчет, знание базовых паттернов поведения мужчин среднего возраста (после ссоры с женой они действительно часто ночуют у друзей или на работе) и капелька везения.

Финал передачи снимают быстро. Слезы примирения, обещания вечной любви, промокшие от соплей бумажные салфетки.

Когда команда кричит «Стоп, снято!», Алиса сдергивает петличку так резко, что отрывает пуговицу на блузке. Она даже не замечает этого. Накинув на плечи обычную джинсовую куртку поверх своего нелепого сценического костюма, она превращается обратно в обычного московского жителя.

— Илья Маркович, мои через час, — бросает она продюсеру, направляясь к выходу.

— Давай, звезда, зажги там! — хохочет он, уже забыв о недавнем конфликте.

Алиса игнорирует его. Мы выходим в душную августовскую ночь. Охранник подземной парковки узнает машину Алисы и поднимает шлагбаум.

Мы едем домой, в маленькую двушку в старом фонде на Таганке. Окна выходят во двор-колодец, где даже днем горят фонари. Квартира пропитана запахами сушеных трав, озона от работающего очистителя воздуха и моим личным мускусом. Никаких черепов, черных свечей и жаб в банках. Только книжные стеллажи от пола до потолка, забитые монографиями по неврологии, психиатрии и биохимии.

— Надо успеть принять душ, — говорит Алиса, одной рукой крутя руль, другой пытаясь достать телефон из кармана куртки. — И сварить борщ. Ромка любит борщ. Сказал, что соскучился по домашней еде. Три года питался столовской сухомяткой и дошираками.

— Борщ — это прекрасно, — соглашаюсь я, сидя на пассажирском сиденье. Ремень безопасности я ненавижу всеми фибрами своей астральной души, поэтому просто упираюсь лапами в торпедо. — Главное, чтобы он не решил проверить, настоящая ли у тебя сметана. И не пытался погладить меня. Я буду шипеть. У меня стресс после телевидения. Нейронные связи восстанавливаются тяжело.

— Не ворчи. Он хороший мальчик. Просто… слишком правильный. Весь в отца.

Она паркуется в тесном дворе, заставленном ржавыми «Жигулями» и новенькими кроссовками. Мы поднимаемся на третий этаж пешком — лифт опять сломан, а местный электрик Петрович второй месяц пребывает в запое, общаясь с чертями, которые живут в щитке. Петрович уверен, что он избранный. Я пару раз спускался к нему в гости. Черти оказались обычными белочками на фоне алкогольного делирия, но спорить с ним я не стал. Зачем разрушать человеку картину мира, если эта картина приносит ему такое глубокое удовлетворение?

Квартира встречает нас тишиной. Алиса первым делом идет на кухню, ставит кастрюлю с водой на газ и начинает чистить свеклу. Вода шумит, нож ритмично стучит по доске. Это самые успокаивающие звуки во вселенной.

Я запрыгиваю на подоконник. Отсюда виден кусок неба и крыша соседней пятиэтажки. На крыше сидит старая ворона Матильда. Она тоже видела динозавров. Мы обмениваемся вежливыми кивками.

— Знаешь, Гавр, — говорит Алиса, не оборачиваясь. Ее руки по локоть в красном соке. — Иногда мне хочется всё бросить. Купить домик в деревне, завести козу и лечить людей отварами подорожника. По-настоящему лечить. Собирать анамнез, назначать анализы, объяснять психосоматику…

— Тогда тебе придется убить продюсера Илью и закопать его в лесу, предварительно проведя обряд очищения территории солью, — отвечаю я. — Иначе он найдет тебя даже в тайге. Контракт кровью подписан, моя дорогая. Шоу-бизнес не отпускает своих звезд. Тем более таких удобных, которые сами знают устройство фокус-групп.

— Циник ты старый, — она смеется. Смех получается настоящим, живым. Таким я люблю ее больше всего. Не тогда, когда она играет великую ведунью, а когда вот так, босиком, в старых трениках, режет овощи для уставшего племянника.

— Я не циник, — я тщательно вылизываю переднюю лапу. — Я древняя сущность, заключенная в теле персидского кота. Это дает право на определенную степень философского нигилизма. К тому же, твой борщ выкипает.

Алиса вскрикивает, хватается за ручку кастрюли полотенцем и убавляет огонь. Бурление стихает.

Глава 2. Инженер в отпуске

Я считаю, что человечество совершило свою главную эволюционную ошибку не тогда, когда слезло с дерева и взяло в руки палку-копалку, а тогда, когда изобрело эконом-класс авиакомпании «Победа».

Роман Сафин вывалился из такси ровно в четырнадцать часов двенадцать минут по московскому времени. От него разило так, словно он три часа пролежал на багажной полке вместе с чьей-то потной спортивной сумкой и копченой курицей. Хотя почему «словно»? Учитывая специфику лоукостеров, именно там он, скорее всего, и провел большую часть полета из Сургута.

Моя Алиса встречала его у подъезда. Она надела свои лучшие джинсы — те самые, которые визуально делают задницу похожей на две спелые дыни, — и футболку с логотипом Массачусетского технологического института. Очередная попытка мимикрии под нормальных людей. Как будто надпись «Massachusetts Institute of Technology» может скрыть тот факт, что полчаса назад она жгла над унитазом пучок шалфея для энергетической чистки санузла от астральных паразитов предыдущего арендатора.

— Ромка! — закричала она, бросаясь ему на шею.

От удара их тела столкнулись с влажным шлепком. Роман пах озоном (привет системе вентиляции аэропорта Шереметьево), дешевым кондиционером для белья (отель) и тем специфическим запахом мокрой собачьей шерсти, который источают люди, долго живущие в условиях Крайнего Севера. Его базальная температура была повышена на полтора градуса — акклиматизация после перехода из плюс тридцати в Тюмени в наши жалкие московские плюс восемнадцать под дождем.

— Тёть Алис, задушишь, — прохрипел он, пытаясь оторвать ее от себя, но при этом неуклюже похлопывая по спине огромной ладонью. Руки инженера привыкли обхватывать буровые штанги, поэтому дозировать силу прикосновения к хрупкой женской ключице он категорически не умел. — Блин, ты чего такая тощая стала? Телевизор тебя совсем не кормит?

Алиса отстранилась, держа его за плечи на расстоянии вытянутых рук. Ее глаза лихорадочно блестели. Зрачки всё еще были чуть расширены после вчерашнего эфира, и сейчас адреналин встречи смешивался с остаточным действием симпатомиметиков. Классическая биохимия радости.

— Дурак, я просто рада, — она ткнула его кулаком в плечо. — Три года. Ни звонка на день рождения, ни открытки. Я думала, тебя белые медведи сожрали или ты упал в скважину.

— У нас сухопутное бурение, горизонтальное, — фыркнул Роман, наконец отпуская ручку своего гигантского чемодана на колесиках. Чемодан издал звук умирающего кашалота. — И связь только через спутник, дорого. Зато премию дали. Вот, решил столицу посмотреть. А то стыдно сказать: инженер-нефтяник, а Красную площадь последний раз видел в седьмом классе на экскурсии.

Он оглядел двор-колодец Таганки. Взгляд цеплялся за детали: трещина в асфальте шириной в два миллиметра, коррозия на водосточной трубе, покосившаяся скамейка. Мозг инженера работал непрерывно, сканируя среду на предмет структурных дефектов. Абсолютный рационалист. Идеальный объект для моего сегодняшнего развлечения.

— Ну заходи, нефтяной барон, — усмехнулась Алиса, открывая кодовый замок. — Только осторожно, порог высокий. Тут дом девятнадцатого века, тут законы физики иногда работают выборочно.

Они вошли в подъезд. Старая рассохшаяся дверь захлопнулась за ними с гулким стуком, подняв облачко пыли. Роман громко чихнул. Звук отразился от кафельных стен сталинского ампира семь раз.

— Будь здоров, — автоматически сказала Алиса. — Это не аллергия. Это домовой возмущается. Ты слишком много железа на себе носишь.

Она кивнула на его ремень с тяжелой стальной пряжкой, часы «Casio G-Shock», способные пережить ядерную зиму, и массивные ботинки со стальным стаканом в носке.

Я наблюдал за ними сверху, сидя на перилах второго этажа. Поза лотоса мне недоступна анатомически, поэтому я просто изящно сложил лапы, делая вид, что медитирую на игру пылинок в луче света. Мой хвост медленно покачивался, как метроном судного дня.

— Какой домовой, Алис? — Роман остановился, тяжело дыша после подъема на один пролет. Он упер руки в колени. На бицепсах натянулась ткань тонкой куртки. — Это асбестовая пыль и грибок в подвале. Споры плесени раздражают слизистую оболочку носа. Давление здесь низкое из-за перепада высот относительно уровня моря, вот тебе и кислородное голодание. Никакой мистики. Элементарная физика атмосферы и микробиология жилища.

О, началось. Проповедь святого Диспенсера Механического. Мне стало искренне любопытно, сколько секунд продержится его научный скепсис, столкнувшись с моей персоной. Обычно люди ломаются на фразе «Смотри под ноги, смерд».

Мы поднялись на третий этаж. Алиса возилась с ключами. Замок у нее сложный, английский, с ночной защелкой и дополнительным ригелем. Безопасность превыше всего, особенно когда твоя соседка — семидесятилетняя ведьма-эмигрантка, мечтающая открыть портал в преисподнюю.

— Проходи, — она толкнула тяжелую дубовую дверь. — Сумки ставь в коридоре. Не разувайся, плевать на чистоту, полы все равно грязнее твоего сознания.

Роман шагнул внутрь первым. Вошел, как ледокол входит в тонкий лед — уверенно, раздвигая пространство своими широкими плечами. Остановился посреди прихожей, осматриваясь.

Квартира Алисы встретила его запахами. Борщ. Настоящий, наваристый, с мозговой косточкой и старым салом, которое она перетирает с чесноком перед подачей. Запах укропа и сметаны. Кофе. Дорогие кофейные зерна сорта арабика, обжаренные до второго крэка. И мой запах. Древний, мускусный, запах существа, которое помнит времена Ивана Грозного и считает всех президентов России временщиками.

— Ничего себе… — выдохнул Роман. — А где черепа? Где черные свечи? Котлы? По телевизору показывали какую-то готическую каптерку, а тут… библиотека.

Он был прав. Стены гостиной, куда вела арка из прихожей, были полностью закрыты стеллажами из темного дуба. Книги стояли плотными рядами. Никаких дешевых изданий вроде «Веды великой силы заговора». Здесь царили академические труды: «Нейрофизиология сна», «Психофармакология», «Когнитивные искажения», многотомный справочник по органической химии, атлас тибетской медицины, переплетенный в кожу, и полное собрание сочинений Павлова.

— Работа такая, костюмчик, — пожала плечами Алиса, проходя на кухню. — Людям нужен антураж. Если я буду принимать клиентов в халате с Микки Маусом и рассказывать про синапсы, они пойдут к бабке Нюре, которая даст им попить святой воды из-под крана. Магия — это театр, Ром. Декорации должны соответствовать ожиданиям зрителя.

— Но ты же сама в это не веришь, да? — он проследовал за ней на кухню, продолжая вертеть головой. — Я смотрел твои выпуски. Там этот дым сухой лед дает? А карты Таро ты заряжаешь статическим электричеством, чтобы они липли к рукам? Гениально, кстати. Уровень прикладной физики для средней школы.

Он говорил покровительственно. Так старшие братья говорят с младшими сестрами, играющими в куклы. В его вселенной всё имело объяснение. Любовь — окситоцин и вазопрессин. Страх — выброс кортизола и адреналина надпочечниками. Чудо — недостаток данных для построения логической модели.

— Садись, ешь, — Алиса сняла крышку с кастрюли. Пар ароматным облаком ударил вверх. — Остынет. И прекрати анализировать мою квартиру. Меня это утомляет. Я три года живу одна, привыкла разговаривать с умными людьми. То есть с котом.

— Кстати, о коте, — Роман сел за стол, положив огромные ладони на клеенку. — Где твой пушистый реквизит? Надеюсь, он не гадит в лоток с кристаллами горного хрусталя?

Вот оно. Время выхода примы на сцену. Я бесшумно спрыгнул с книжного шкафа прямо на холодильник. Поверхность отозвалась глухим металлическим гулом.

Роман поднял голову. Наши взгляды встретились.