Ведьма поневоле. Тайга
- -
- 100%
- +
— Где ночевать будем? — спросила мама, озираясь по сторонам. Мы стояли на пыльной площади, выгрузившись из автобуса.
— В «Уюте», — сказала бабушка Вера, указывая на двухэтажное деревянное здание с покосившейся вывеской. Буквы «У» и «Т» отвалились, осталось только «Ю...».
Это было единственное место, отдаленно напоминающее гостиницу. Или ночлежку. Или декорацию к фильму ужасов.
Администраторша, сонная тетка в бигудях, выдала нам ключи от единственного свободного номера (прикол… у них тут еще и аншаг).
— Вода только холодная, — предупредила она, зевая. — Туалет в конце коридора. Не шуметь.
Номер оказался конурой. Две узкие кровати с панцирными сетками, тумбочка и окно, занавешенное марлей (от комаров, наверное). Пахло старой пылью и дихлофосом.
— Я сплю здесь, — бабушка Вера безапелляционно кинула свою сумку на кровать у окна. — А вы уж там как-нибудь валетом.
Спорить сил не было.
Это была ночь испытаний. Кровать скрипела при каждом вдохе. Матрас был бугристый, словно набитый картошкой. Мы с мамой втиснулись на узкое ложе вдвоем. Было жарко, тесно и неудобно.
А через десять минут бабушка Вера захрапела.
Это был не храп. Это был рев двигателя того самого Ан-24 на взлетном режиме. С переливами, с присвистом, с басовыми нотами.
Я лежала, глядя в темный потолок, по которому ползала одинокая муха, и думала, что отель «У погибшего альпиниста» по сравнению с этим — пятизвездочный «Хилтон».
— Спишь? — шепотом спросила мама.
— Нет, — так же тихо ответила я. — Слушаю концерт для перфоратора с оркестром.
Мама хихикнула. И от этого тихого смеха стало немного легче. Мы были здесь. Мы были живы. И завтра нас ждал новый квест.
Утро наступило внезапно и жестоко.
— Подъем! — гаркнула бабушка Вера.
За окном было серо. Туман висел такой, что соседнего дома не видно. Сырость пробирала до костей.
— Время не ждет, — бабушка уже стояла одетая, бодрая, как пионервожатая. — Дядя Миша — мужик ранний. Упустим — будем куковать здесь еще сутки.
Мы кое-как умылись ледяной водой из ржавого крана, натянули на себя вчерашнюю одежду (мама с тоской посмотрела на свои мятые платья) и вышли в туман.
Искать лодочника. Харона местного разлива, который должен перевезти нас через Стикс... то есть через Енисей. К ведьме. Или как ее там…
В моем представлении «пристань» — это что-то фундаментальное. Бетон, кнехты, может быть, даже полосатые будки и чайки, гадящие на головы туристам. Ну, или хотя бы деревянный настил на сваях.
Реальность оказалась проще и грубее.
— Пришли, — буркнула бабушка Вера, поправляя лямку сумки.
Мы стояли на глинистом берегу. Глина была жирная, рыжая, и следы в ней отпечатывались так четко, словно тут прошел динозавр, а не трактор «Беларусь».
Справа через реку (река называлась Большой Пит — бабушка сказала, но мне послышалось «Большой Пит-стоп», и я даже хмыкнула) был перекинут мост. Бетонный, скучный, явно новый. Он смотрелся здесь так же неуместно, как айфон в руках у неандертальца.
— Раньше тут деревянный был, — сказала бабушка, глядя на мост с неодобрением. — Скрипел, зараза, так, что зубы сводило. А этот... новодел. Души нет.
«Души нет, зато не рухнет», — подумала я, но промолчала.
Вместо причала на берегу валялись лодки. Именно валялись. Длинные, узкие корыта, похожие на консервные банки, вскрытые тупым ножом. Некоторые были перевернуты вверх дном, некоторые наполовину вытащены на берег и привязаны цепями к кривым корягам.
Возле одной из таких лодок копошился мужик в брезентовой штормовке, перепачканной мазутом так, что она напоминала камуфляж «городские развалины».
— Миха! — крикнула бабушка. Голос у неё включился на полную мощность, распугивая ворон на ёлках.
Мужик (вернее дед) выпрямился. Вытер руки ветошью. Обернулся.
На вид ему было лет семьдесят с хвостиком. Лицо — печеное яблоко, нос сизый с красными прожилками, а глаза... глаза веселые. Слишком веселые. Ярко-голубые, как весеннее небо, и абсолютно шальные.
— Верка! — заорал он, расплываясь в улыбке, от которой на лице собралось еще больше морщин. — Живая! А я уж думал, ты там в своей Москве от скуки померла!
Он двинулся к нам, раскинув руки для объятий. Бабушка Вера замерла, как статуя Командора, всем своим видом показывая: «Не лезь, убьет».
— И тебе не хворать, Михаил, — сухо сказала она, уклоняясь от поцелуя и подставляя щеку так, чтобы он ее не коснулся губами. — А я смотрю, ты всё на реке? Не угомонился?
— А чего мне сделается? — хохотнул дядя Миша. — Я как этот... водяной. Без воды сохну. А ты, гляжу, постарела, мать... А помнишь, как мы с тобой на танцах в клубе леспромхоза в семьдесят пятом...
— Не помню, — отрезала бабушка. — И тебе не советую. Мы по делу, Миша. Ты же в курсе? Лодка на ходу?
Дядя Миша осекся, но улыбку не убрал. Только в глазах что-то мелькнуло. Какое-то недоброе, оценивающее выражение. Он перевел взгляд на маму, потом на меня.
— А это кто ж такие? Дочка с внучкой? Ну, порода ваша, сразу видно. Кровь — не водица, а, Вер?
Он подмигнул мне.
— Здорово, малая. Как звать-то?
— Мария, — сказала я, глядя ему в переносицу. Старый трюк: смотришь человеку чуть выше глаз, и ему становится неуютно.
Но дяде Мише неуютно не стало.
— Мария... Хорошее имя. Сильное. Ну, грузитесь, барышни. Карета подана.
Мы побросали сумки на дно лодки, где плескалась мутная вода вперемешку с бензиновыми разводами. Лодка качнулась, звякнув цепью.
— А мы долго плыть будем? — спросила я, устраиваясь на жесткой деревянной скамье.
Дядя Миша, который в этот момент дергал шнур стартера, замер. Посмотрел на меня с наигранным сожалением.
— Плавает, деточка, дерьмо в проруби, — наставительно сказал он. — А моряки и речники — ходят. Запомни. Тайга ошибок в словах не любит.
Я закатила глаза. Ну конечно. Очередной хранитель древних традиций и морского сленга.
— Ладно, — сказала я. — Сколько нам идти?
— Часов пять, если мотор не подведет, — он рванул шнур. Двигатель — старый, коптящий японский «Ямаха» — взревел, выплюнув облако сизого дыма. — Река Лендаха — дама капризная. Мели, топляки. Держитесь крепче, чтоб язык не прикусить.
Мы отчалили. Ветер ударил в лицо. Лодка, задрав нос, понеслась против течения, подпрыгивая на волнах.
Пейзаж изменился мгновенно. Пока мы были на берегу, тайга казалась просто густым лесом. Но с воды... С воды это выглядело как бесконечная крепостная стена. Ели и кедры стояли стеной, нависая над водой. Корни, вымытые течением, торчали из обрывистых берегов, как скрюченные пальцы мертвецов, пытающихся выбраться из-под земли.
Вода в реке была темная, почти черная, цвета крепко заваренного чая. Бабушка говорила, это от торфа. Но выглядело так, словно в ней растворили тьму.
Я смотрела на воду и думала: если упадешь — никто не найдет. Течение подхватит, затянет под корягу, и всё. Game Over без права на респаун.
Дядя Миша сидел на корме, держась за румпель мотора. Он что-то кричал сквозь шум двигателя, смеялся, показывая рукой то на скалу, то на поворот реки. Пару раз он наклонялся ко мне и хлопал по плечу:
— Ну как, малая? Страшно? Это тебе не в смартфоне тыкать! Тут жизнь!
Мне не нравилось, как он меня трогает.
Нет, ничего такого. Просто дружеские хлопки. Но моя «чуйка», прокачанная в африканских песках, начала противно пищать где-то в затылке. У него были странные глаза. Когда он улыбался, рот растягивался, а глаза оставались холодными. В них не было веселья. В них был расчет. Как у скупщика краденого или у хищника, который прикидывает, хватит ли у жертвы сил сопротивляться.
«Глаза как дула автоматов», — подумала я. И тут же одернула себя. Паранойя, Маша. У тебя просто ПТСР. Дядька нормальный, просто деревенский балагур.
Но когда бабушка Вера, перекрикивая мотор, попыталась завести разговор о цели нашего визита, я снова напряглась.
— Мишка! — кричала она. — А как она там? Аксинья! Давно видел?
Дядя Миша сделал вид, что не слышит. Покрутил головой, прибавил газу.
— Что?! — проорал он. — Мотор орет, не слышу!
— Аксинья как?! — рявкнула бабушка ему прямо в ухо.
Он дернул плечом. Улыбка на секунду сползла с его лица, как плохо приклеенная маска.
— Живая была неделю назад! — крикнул он. — А что там сейчас — кто знает? Она ж... сама знаешь! Сами увидите! Скоро уже! Вон за тем поворотом Лендаха сужается, там пороги пойдут!
И снова засмеялся. Громко, раскатисто.
Мне стало жутко. Мы шли по темной реке, зажатой в тиски дикого леса. Нас вез человек, который мне не нравился. Мы ехали к женщине, которую все считали мертвой еще тридцать лет назад, и которая, судя по всему, была местным филиалом Бабы Яги.
Я посмотрела на маму. Она сидела, вцепившись в борта лодки побелевшими пальцами, и зажмурив глаза. Ей было страшно.
А мне было... любопытно. И холодно (капризная сибирская погода. Сегодня было уже градусов двадцать). Тайга дышала на нас сыростью. Это был не тот мир, к которому я привыкла. Здесь не работали законы физики из учебника. Здесь работали другие законы. Древние.
— Лендаха... — прошептала я, пробуя слово на вкус.
Звучало как заклинание. Или как имя древнего чудовища, которое спит на дне и ждет, когда мы проплывем над ним.
Дядя Миша на корме вдруг перестал улыбаться. Он смотрел вперед, на воду, и лицо его стало жестким, сосредоточенным.
— Держитесь! — рявкнул он. — Сейчас тряхнет!
Лодка врезалась в бурун, брызги полетели в лицо ледяной шрапнелью.
Мы входили в зону, где карта заканчивалась. Дальше — только «туман войны».
Глава 3
К берегу мы подошли, когда солнце уже начало цеплять верхушки елей, окрашивая реку в цвет венозной крови. Красиво, если смотреть на картинке в интернете. Жутко, если ты сидишь в алюминиевом корыте посреди тайги, а у тебя задница превратилась в камень от многочасовой тряски.
Пока плыли… блин, то есть шли, бабушка устроила нам «полевую кухню». Достала из своего необъятного баула пакет с пирожками (теми самыми, вчерашними, которые уже можно было использовать как метательное оружие) и бутерброды с сыром, которые от вчерашней жары приобрели вид пластилина.
— Ешьте, — скомандовала она, раздавая пайки. — Неизвестно, когда там ужин будет. И будет ли вообще.
Мы жевали всухомятку. Вода во фляге была теплая и пахла пластиком.
Дядя Миша, учуяв запах еды, оживился. Одной рукой держа румпель, другой полез куда-то за пазуху своей замасленной штормовки. Извлек плоскую металлическую фляжку. Отвинтил крышку, и до меня донесся резкий, сивушный запах.
— Для сугреву, — подмигнул он мне мутным глазом. — И для храбрости. А то места тут...
— Убери, — тихо сказала бабушка Вера.
Она даже голоса не повысила. Просто посмотрела на него. Так смотрят на нашкодившего кота, который собрался метить тапки. Или на человека, который пытается закурить на пороховом складе.
Дядя Миша поперхнулся воздухом. Рука с фляжкой замерла на полпути ко рту.
— Да я ж глоточек, Вер...
— Убери, сказала. Довезешь — хоть упейся. А сейчас мне пьяный рулевой не нужен. Утопишь — я тебя с того света достану и еще раз утоплю.
Дядя Миша вздохнул, с сожалением закрутил крышку и спрятал флягу. Но веселье с него как ветром сдуло. Он стал мрачным, дерганным. Всё чаще оглядывался по сторонам, словно ожидая подвоха от каждого куста.
— Приехали, — буркнул он минут через сорок, сбрасывая газ.
Деревня — если это можно было назвать деревней — выплыла из сумерек неожиданно.
Я ожидала увидеть хоть какие-то признаки цивилизации. Ну, там, столбы с проводами, дым из труб, заборы из профнастила (они сейчас везде, даже в глуши).
Но здесь было... пусто.
Пять или шесть изб, черных, приземистых, словно грибы-переростки, стояли на высоком берегу. Они не смотрели на реку. Они как будто отвернулись от неё, сбившись в кучу на опушке леса.
Дядя Миша ткнулся носом лодки в шаткие деревянные мостки. Мотор заглох, и на уши мгновенно надавила тишина. Глухая, пустая тишина.
— Выгружайтесь, — сказал он сдавленным голосом, не глядя на нас.
Мы побросали сумки на доски причала. Они были скользкие, покрытые зеленой слизью. Я выбралась первой, подала руку маме. Бабушка Вера шагнула на берег последней, тяжело опираясь на мою руку.
— Ну, спасибо, Миш, — начала она, оборачиваясь. — Ты, может, зайдешь? Чаю попьем, отдохнешь...
Дядя Миша уже отталкивался веслом от мостков. Резко, суетливо.
— Некогда мне, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону леса, но не на дома. — Дела у меня. Рыба... сети... Бывайте.
Он дернул шнур стартера. Мотор взревел, нарушая это стеклянное безмолвие. Лодка развернулась практически на месте, подняв волну, и рванула обратно, вниз по течению.
Мы стояли и смотрели ему вслед.
— Он что... уплыл? — спросила мама растерянно. — На ночь глядя?
— Идиот, — выплюнула бабушка Вера. Но в её голосе не было злости. Была тревога.
Я посмотрела на небо. Солнце уже почти село. Через двадцать минут будет темно, хоть глаз выколи. Плыть по реке с порогами и топляками в темноте — это самоубийство. Это нарушение всех правил выживания.
Значит, страх, который гнал его отсюда, был сильнее страха разбиться.
Он просто сбежал. Причем сбежал в панике, даже не попрощавшись.
— Что-то здесь не так, — сказала я тихо, поправляя лямку рюкзака. Рука сама собой легла на пояс, где под футболкой прятался нож.
Мы повернулись к деревне. И тут меня осенило. Я поняла, что именно «не так». Окна. Ни в одном доме не было света. Ни электрического, ни живого огонька керосинки или свечи. Черные провалы, смотрящие в пустоту.
И звуки. Вернее, их отсутствие.
— Мам, — шепнула я. — А где собаки?
— Что? — не поняла мама.
— Собаки. В деревне должны быть собаки. Дворняги, цепные псы, шавки... Они должны брехать. Мы приехали, мотор шумел. В любой нормальной деревне сейчас стоял бы такой лай, что уши бы закладывало.
А здесь тишина. Только плеск воды о сваи причала и шум ветра в верхушках елей.
Эта тишина была неправильной. Мертвой. Так бывает на сервере, когда все игроки вышли, а ты остался один в локации, и скрипты перестали работать.
— Мам, а это вообще... нормально? — голос мамы дрогнул, сорвался на шепот. Она прижалась к бабушке. — Здесь вообще живые есть? Мам?
Бабушка Вера стояла, опираясь на палку (которую подобрала тут же, на берегу), и всматривалась в черные силуэты домов. Я видела, как дрожит её подбородок. Она не узнавала это место. Или узнавала, и это пугало её до чертиков.
— Не знаю, Аня, — сказала она наконец. Тяжело вздохнула, словно набирая воздух перед погружением на глубину. — Раньше были. И собаки были. И люди.
Она перехватила сумку поудобнее.
— Пошли. Дом Аксиньи — крайний, у леса. Если она жива... она там.
Она шагнула вперед, на тропинку, заросшую высокой, по пояс, травой. Тропинка едва угадывалась. По ней явно давно никто не ходил.
Мы двинулись следом. Я шла замыкающей, постоянно оглядываясь. Мне казалось, что из пустых окон на нас кто-то смотрит. Кто-то, кто не нуждается в свете.
Ощущение «пустыни» вернулось. Только там был песок и жара, а здесь — мокрая трава, хлещущая по ногам, и холод, ползущий от реки. Но запах опасности был тот же. Запах того, что ты зашел на территорию, где ты не хищник. Ты — еда.
Мы шли по тропинке, которая больше напоминала звериную тропу. Трава здесь была не просто высокой — она была агрессивной. Стебли цеплялись за джинсы, хлестали по ногам, словно пытаясь остановить или, наоборот, подтолкнуть быстрее в темноту.
Тишина давила. Она просто ощущалась физически. Знаете это чувство в хоррорах, когда музыка стихает? Скрипки перестают пилить нервы, басы замолкают, и ты слышишь только дыхание героя. И ты точно знаешь: сейчас что-то выпрыгнет. Скример. Это закон жанра.
Я шарахалась от каждого шороха. Ветку качнул ветер — я присела. Где-то хрустнул сучок — я чуть не выхватила нож. Психика, расшатанная пустыней, рисовала в тенях такое, что Стивен Кинг нервно курит в сторонке.
Бабушка Вера шла первой. Её спина, обычно прямая, как рельс, сейчас ссутулилась. Она держала палку перед собой, как слепой, нащупывающий дорогу над пропастью.
Мы медленно подошли к крыльцу. Дом казался огромным. В темноте он напоминал черную гору, нависшую над нами. Крыльцо покосилось, ступени выглядели гнилыми, но, странное дело — перила были крепкими, отполированными чьими-то руками.
Дверь была приоткрыта. Черная щель, из которой тянуло холодом и... чем-то еще. Запахом сухих трав? Ладаном? Или просто старым деревом?
Бабушка замерла перед первой ступенькой. Она стояла и смотрела на эту черную щель, как кролик на пасть удава. Я видела, как дрожит её рука, сжимающая телефон с включенным фонариком. Луч света плясал по облупившейся краске косяка. Она боялась. Боялась до одури.
Мама, которая шла следом, не выдержала. Нервы у неё сдали.
— Мам, ну иди уже, — шепнула она и легонько подтолкнула бабушку в спину.
Эффект был как от удара электрошокером. Бабушка дернулась всем телом, охнула и чуть не рухнула на колени. Она развернулась к маме с перекошенным лицом. Я ждала, что она сейчас рявкнет: «Ты что творишь, дура?!». Это было бы в её стиле.
Но она промолчала. Просто судорожно вздохнула, поправила платье и снова повернулась к двери.
Мне стало по-настоящему жутко. Если уж наш «генерал в юбке» потерял дар речи от страха, значит, дело дрянь. Мы заходим в данж высокого уровня без подготовки, без хилок и с поломанным оружием.
Наконец бабушка всё же решилась. Она поставила ногу на первую ступень. Доска жалобно скрипнула.
Шаг. Еще шажок. И еще один. Мы с мамой двинулись следом, стараясь наступать на те же места.
Сени (или как оно там правильно называется?) тонули в темноте, которая здесь казалась густой, почти осязаемой. Луч бабушкиного фонарика выхватывал из мрака какие-то кадки, пучки травы под потолком, старый тулуп, висящий на гвозде и похожий на повешенного человека.
Впереди, за еще одной дверью (на этот раз распахнутой настежь), была горница. И там вдруг что-то скрипнуло. Вроде не половица. Стул, наверное. Или лавка. В общем звук, который издает мебель, когда на неё кто-то садится или встает.
Мы замерли, сбившись в кучу. Сердце у меня стучало где-то в районе пяток или даже еще ниже.
В прямоугольнике дверного проема шевельнулась тень. Темная, бесформенная фигура отделилась от стены и шагнула нам навстречу.
— А-а-а-а! — заорала бабушка Вера.
Это был не крик, а визг. Животный, безумный визг ужаса. Она вскинула руку с телефоном, направляя луч прямо в лицо фигуре, как оружие. Я зажмурилась. Рефлекс. Если ты не видишь монстра, монстр не видит тебя. Глупо, по-детски, но в тот момент я была готова спрятаться хоть под плинтус.
— Ну чего орешь-то, Верка? — раздался голос. — Детей напугаешь.
Голос был... нормальным. Низким, спокойным, чуть насмешливым. Не скрипучим, не загробным. Вполне себе человеческим.
Я осторожненько открыла один глаз. Потом второй. Луч фонарика дрожал, но освещал фигуру вполне отчетливо. Я ожидала увидеть кого угодно. Бабу Ягу с костяной ногой. Зомби. Призрака в саване. Демона с горящими глазами.
В дверном проеме стояла женщина. Просто женщина. На вид ей было... ну, пятьдесят. Может, шестьдесят, если присмотреться к морщинкам у глаз. Но никак не сто. И не девяносто.
Она была одета в темное длинное платье, поверх которого была накинута вязаная кофта — такая же, как висела у моей мамы в шкафу, в Москве, только серая. Волосы, совершенно седые, без единого темного волоска, были стянуты в простой хвост на затылке аптечной резинкой. Лицо у неё было... обычное. Широкие скулы, прямой нос. Только глаза в свете фонарика блеснули странно, как у кошки.
Она щурилась от яркого света, прикрывая глаза ладонью, и на губах у неё играла легкая улыбка. Не злая. Скорее, снисходительная. Так улыбаются взрослые, когда дети пугаются пылесоса.
— Чего слепишь-то? — спросила она спокойно. — Проходите.
Она протянула руку к стене. Щелк. Я инстинктивно зажмурилась снова, но уже не от страха, а от боли в глазах.
Свет. Яркий, белый, электрический свет. Под потолком загорелась обычная «лампочка Ильича» без абажура. Сени мгновенно перестали быть страшной пещерой. Они стали просто... сенями. Грязными, заваленными всяким хламом, но совершенно обычными деревенскими сенями (ну как я их себе представляла).
— А... г-где... — пискнула мама, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд. — Где... Аксинья?
Бабушка Вера молчала. Она стояла, опустив руку с телефоном, и смотрела на женщину так, словно увидела привидение. Её рот был приоткрыт, лицо стало цвета побелки.
Женщина в дверях рассмеялась. Смех был грудной, глубокий. Живой.
— Ну здрасьте, внучки, — сказала она, окидывая нас веселым взглядом. — Доехали всё-таки. А я уж думала, Мишка вас в реке утопил, алкаш старый.
Она перевела взгляд на бабушку Веру, которая всё еще не могла выдавить ни слова.
— Ну? — усмехнулась женщина. — И ты заходи, дочка. Чего встала, как соляной столб? Чай стынет.
Я стояла и хлопала глазами. Электричество в мертвой деревне. Женщина, которая выглядит моложе моей бабушки, но называет её «дочкой». И этот смех. Кажется, жанр игры только что сменился. Хоррор закончился. Начался какой-то сюрреалистический квест.
— Вы... вы Аксинья? — спросила я. Голос предательски дрогнул.
Женщина посмотрела на меня. Внимательно. И вот тут мне стало по-настоящему не по себе. Взгляд у неё был молодой. Но в глубине зрачков плескалась такая тьма, такая древняя усталость, что меня пробрало морозом.
— Я, — просто сказала она. — Кто ж еще. Заходите. Обувь можете не снимать, полы не мыты.
В доме пахло травами. Не теми аптечными сборами в картонных пачках, которые пахнут пылью и сеном. Здесь пахло живым лугом, горькой полынью, мятой и чем-то сладким, тревожным.
Мы стояли посреди горницы. Я, мама и бабушка Вера. Три поколения семьи Кузнецовых перед лицом... ну, назовем это «глюком матрицы».
Аксинья (язык не поворачивался назвать её «прабабушкой») отошла к огромной русской печи, взяла ухват. Движения у неё были легкие, пружинистые. Никакого старческого шарканья, никакой одышки.
— Что ж ты, Вера, глаз не кажешь? — спросила она, не оборачиваясь. Тон был легкий, будто мы встретились в очереди за хлебом. — Чай, не за океаном живешь. Или гордость заела?
И тут бабушку прорвало. Словно внутри у нашего «железного генерала» сорвало предохранительный клапан.
— Не кажешь?! — взвизгнула бабушка Вера. Она шагнула вперед, и палка в её руке стукнула об пол, как посох Гэндальфа. — Ты меня спрашиваешь?! А ты забыла, как я уезжала? Забыла, как ты меня выставила? В чем была! В одном платьице, в октябре!
Аксинья поставила ухват в угол. Повернулась. Лицо спокойное, только в уголках губ прячется усмешка.
— Было дело, — кивнула она. — Характер у тебя, Верка, всегда был дрянной. В отца пошла.
— В отца?! — бабушка задохнулась от возмущения. Лицо у неё пошло пятнами. — Да я в Москву эту... в никуда ехала! Я там никого не знала! Я по вокзалам мыкалась! Ты хоть представляешь, как мне там пришлось, пока я...
Она осеклась. Резко. Будто наткнулась на невидимую стену. Видимо, то, что было «пока», не предназначалось для ушей внучки и правнучки.
— И потом... — голос бабушки упал до шепота, но в этом шепоте было столько боли, что мне стало неуютно. — Я же думала, ты умерла. Еще тогда. Когда...
Снова пауза. Снова взгляд на нас с мамой. Снова стена молчания.
«Интересное кино, — подумала я, переводя взгляд с одной на другую. — Семейные тайны, сезон первый, эпизод седьмой. "Я знаю, что вы сделали прошлым летом тридцать лет назад"».
Бабушка Вера сделала еще шаг к матери. Теперь они стояли рядом, под ярким светом голой лампочки. И это было зрелище не для слабонервных. Моя бабушка: семьдесят с лишним лет, грузная, сгорбленная, лицо в глубоких морщинах, руки узловатые, как старые корни. Старуха.
И её мать: прямая, стройная, лицо гладкое, волосы густые, хоть и седые. На вид — женщина в расцвете сил, которая просто забыла покраситься. Рядом с Аксиньей бабушка Вера выглядела как её старшая, очень больная сестра. Или даже мать.
— А это как понимать?! — бабушка ткнула дрожащим пальцем в сторону Аксиньи. — Ты почему так... так выглядишь? Этого же быть не может! Тебе девяносто четыре года! Девяносто четыре! Ты должна лежать и... и...
— И под себя ходить? — подсказала Аксинья. — Не дождешься.
Она провела рукой по волосам, поправляя выбившуюся прядь. Жест был кокетливый, молодой.
— Тайга, Верочка, — сказала она, и в голосе зазвенели смешинки. — Воздух свежий. Экология. Продукты все натуральные, без ГМО ваших. Ягоды, грибочки, водичка из родника. Не то что вы в своих городах — дышите гарью, жрете пластмассу, вот и скукоживаетесь раньше времени.