Слово наемника
- -
- 100%
- +
Бедолагу развязала и небрежно уронили на землю.
– Ну, чего ты милок разлегся? – улыбнулся Торман. – Тяжело? А и просидел-то всего ничего.
Парень едва сумел подняться. Выпрямившись, пошел, широко раздвигая ноги и морщась от боли.
– Ну, детушки, все поняли? – улыбнулся во всю пасть Торман и, остановившись напротив одного из наших, спросил: – Ты, братец, все понял?
– Понял, начальник, – кивнул арестант.
– Нет, дружочек, ничего ты не понял… – цокнул языком «гном» и, вытащив из-за пояса дубинку, ударил ею в живот каторжника, а когда тот согнулся, со всего маху вытянул вдоль спины.
– Что он неправильно сделал? – спросил Торман, остановившись напротив меня, и с усмешкой заглянул в глаза. – Ну-ка, наемничек, скажи? – приподнял он дубинкой мой подбородок.
Мне захотелось плюнуть в синюю морду, но получать дубинкой не хотелось.
– Он назвал вас не в соответствии с приказом, господин обер-берг-мастер! – хрипло отрапортовал я, пытаясь правильно выговорить должность.
Торман разочарованно убрал дубинку и хмыкнул:
– Умный, ублюдок. Все слышали, детушки? Обер-берг-мастер! И, не дай вам Бог назвать меня по иному! Ну, а теперь – пора за работку браться. Дело простое, – напутствовал нас Торман. – Идете в штрек и выбираете камень, что нравится. Рубите, складываете на тачку и вывозите наверх, к камнедробилке. У дробилки стоит человечек, все запишет – сколько на вас начислено руды, сколько из нее серебришка выйдет. Да не забудьте при входе палки да ветошку для факелов взять. Обратно пойдете – кайло и тачки сдайте. Спать никто не уйдет, пока хоть одна кирка на руках будет. А коли убьют кого, остальным его норму вырабатывать придется. Все понятно? Идите, голубки мои славные, трудитесь!
Под надзором охраны мы потянулись в зев пещеры. Места хватало, чтобы войти лишь двоим. Катить перед собой тяжелую тачку, волоча ручные и ножные кандалы – не подарок. Кажется, тачка и так неподъемна, а если ее камнями набить? Но, остальным было немногим легче.
Когда заходили, рядом пристроился Жан: «Перетолковать нужно!» – шепнул он и отошел в сторону.
Штольня шла не вниз, а, скорее, вверх. Протопав с полмили, мы оказались в огромной пещере, освещенной множеством факелов.
На первый взгляд, в руднике царил хаос. Но, если присмотреться, обнаружилась некая система. Оказывается, от пещеры в разные стороны вело множество узких штреков, а от тех, в свою очередь, шли еще более узкие. Как там назывался штрек, не имевший выхода на поверхность? Газенк? Гезенк? А, кой хрен разница!
Группы, человек по пять «выгрызали» из стен камни, а потом искали в них серебряные прожилки. Было и разделение труда: одни откалывали камни, другие дробили, а третьи катали тачки, присматривая, чтобы кто-нибудь из соседей не спер добытое.
Получается, зря мы тащили лишние тачки? Ладно, впредь умнее станем.
Само собой получилось, что рядом со мной оказался Жан и трое его подручных. Один – степенный мужчина, похожий на солидного купца или на преуспевающего ремесленника. Если бы не знал, что передо мной мастак по «мокрухе» – не поверил бы. Именно он в дороге и предлагал прирезать меня вместе с кузнецом. Второй – парень неопределенного возраста и совершенно неприметной внешности. Третий, тот самый Вальрас, отомкнувший мои оковы, похожий на деревенского увальня, чем-то напоминал мне старого друга – Витаса. И имена были созвучны.
Как я понимал, Жан был старостой клетки, потому что занимал в воровской иерархии какую-то должность. Если применять цеховой расклад – не обер-мастер, но и не ученик!
– Ну, что скажешь? – спросил меня Жан.
– Для начала нужно каких-нибудь камней наковырять, – предложил я, – хоть пустых, хоть с серебром, чтобы подозрительным не выглядело. Ну, а дальше посмотрим по ситуации…
Вальрас и еще двое пошли рубить камни, а мы с Жаном принялись сортировать и раскалывать то, что нам притаскивали.
Серебра в породе было немного. Но все-таки оно было. Явно не такое, чтобы прямо сейчас шлепать из них талеры, а вкрапленное в другие, менее (а подчас и более!) благородные, материалы.
В прииске фон Флика серебро соседствовало с медью. Насколько я помнил, их разделяют с помощью ртути. Только, как это делается, не мог представить.
Время от времени, когда другие «заговорщики» притаскивали нам куски камней, мы могли обменяться репликами.
– Сколько охраны? – задавал я вопрос каждому.
– У нашего барака около сорока с арбалетами, – доложил «мокрушник», похожий на бюргера.
– Бараков пять, – вспомнил Вальрас. – Собак у каждого по десять штук. Эх, собачки…
– Ну, а еще по три арбалетчика на углах стоят, так, чтобы было не видно, – дополнил и я. Не удержавшись, хмыкнул: – Умники! Если начнется суматоха – в своих попадут!
– Двести человек, с полсотни собак, – почесал голову Жан. – А если вторая смена на помощь придет? Человек пятьсот получается. Многовато…
– Значит, нужно все сделать быстро, чтобы помощь подойти не успела, – сказал я. – Да и нет у них второй смены. Много охраны нужно только утром и вечером, когда нас туда-сюда гоняют. На ночь бараки закрывают, а днем мы в забое. Лаз узкий, толпой не выскочить. Двести – это все-таки не пятьсот…
По «закону подлости», если бы мы хотели добыть побольше серебра, то притащили бы пустую породу. А поскольку нам было все равно то, к зависти прочих, наша бригада оказалась самой добычливой. К концу смены учетчик, стоящий у камнедробилки, только крякнул, принимая пять тачек, наполненных черными камнями.
– Тут пайков на десять хватит на каждого, – хмуро обронил учетчик, которого было положено звать унтер – берг-мастер. Напротив каждого имени он делал пометки на восковой дощечке. – Как хотите пайки получить?
Я успел толкнуть в бок Жана и торопливо сказал:
– Лучше давай по две на день.
– Ага, – кивнул учетчик. – Стало быть, вашей ватаге – пять дней по два пайка на рыло. Завтра с утра начнете получать.
– Почему с утра? – возмутился «мокрушник», уже давно изводивший всех мечтами о еде.
– Потому, что нужно рапорт обер-берг-мастеру сдать. Он пайками распоряжается. Пока то, да се, уже утро будет, – пояснил учетчик.
– А что мы сегодня есть будем? – мрачно поинтересовался Жан.
– А я откуда знаю? – пожал плечами младший мастер. – Не нужно было сразу всю пайку жрать. Оставил бы половину – лопал бы ужин.
– Ах ты! – поднял кулак «мокрушник», но увидев, как охранник вскидывает арбалет, мрачно притих.
Под присмотром бдительных охранников все сдали кирки, тачки и сложили оставшиеся факелы. Потом нас построили и повели в каменный сарай, на гнилую солому.
Пока шли, Жан недовольно пробурчал:
– Надо было сразу все брать. Если бежать – запас надо иметь. А ты все напортил…
– А ты не заметил, как этот хмырь насторожился? – хмыкнул я. – Думаешь, они дурнее нас? Попросил бы сразу все выдать – вмиг бы на заметку попал…
– Да уж, – нехотя согласился Жан.
– А что, – обронил кто-то из жизнерадостных. – Все не так уж плохо. Надрываться не заставляют. Сколько заработал – столько получил. А еще говорили – каторга мол, каторга… Ничего, на каторге тоже жить можно!
Глава третья
Бунт – безнадежное дело
Свобода!
Если на пути к ней встанут псы и стражники, нужно пройти на волю через их трупы! Ну, а кому повезет пришибить Тормана, тот может считать, что прожил жизнь не зря!
Каждый второй, с кем мы заговаривали, мечтательно цокал языком, а каждый первый яростно махал кулаками (не забывая озираться), обещая, что именно он и дорвется до глотки синюшного «гнома», буде попадется ему обер-берг-мастер на узенькой тропке! Но узнавая, что драться придется сегодня, а не когда-нибудь в отдаленной перспективе, скучнели и прекращали разговор. Рисковать вшивой (но собственной!) башкой хотел не каждый. А, по большому счету, почти никто и не хотел. Кто-то боялся попасть на «зубок» собаке или на острие алебарды, кто-то был близок к заветному количеству добытого серебра. Ну, а большинство просто не хотели терять обжитый сарай и пайку. В итоге можно было рассчитывать только на сорок человек.
Что до «шептунов», которых, как выразился щипач, в нашем сарае была «хренова туча», сообщить начальству о заговоре они не успели. Я, старый перестраховщик, и не любитель сложных планов (чем сложнее, тем хуже), строил расчет только на внезапности. Думаю, охрана повидала немало мятежей. Но, скорее всего, вертухаи во главе с обер-берг-мастером, еще дня два будут пребывать в твердом убеждении, что новые арестанты вначале осмотрятся, обмозгуют, а уже потом начнут бунтовать. Посему медлить нельзя. Неизвестно, как там у нас пойдут дела завтра-послезавтра. Кто-то может покалечиться в забое, кто-то, не получив пайки, оголодает и ослабнет. А главное – отложи мы бунт, нас просто «вложат»…
Осторожно, чтобы не привлекать внимание, я снял кандалы. Оказывается – так мало нужно для счастья! Я лежал, наслаждаясь легкостью в каждом члене. Немного беспокоило – не останутся ли на руках следы от «браслетов»? Мало мне мозоли на подбородке, (по нему сведущий человек сразу определит наемника со стажем!), так будет еще и след «каторги»…
Ночью в бараке никто не спал. Заговорщики договаривались, а остальные лежали в ожидании чего-то непонятного и страшного. Но вот роли расписаны, порядок действий утвержден…
Дождавшись, когда начнет грохотать «черный порошок», я поднялся во весь рост, потряс кандалами и, пытаясь перекричать гул, заорал, невольно копируя моего сержанта:
– Слушать сюда! Сейчас откроется дверь, я скомандую и мы побежим наружу! Всем понятно? Если кто-то останется на месте – убью! Поняли?
Народ, не желавший бунтовать, зашевелился, зачесался, отзываясь на мой призыв словами, в которых поясняли – где они видели меня и мою покойную матушку. Дескать – бунтуйте, а нас не трогайте. Нам жить хотца!
«Эх, ребятушки, – усмехнулся я, вспоминая говорок обер-гнома. – А куда ж вы денетесь?»
Один из каторжников, ерзавший всю ночь – ошметки соломы летели во все стороны, резво вскочил и припустил к двери. Добежать не успел, получив камнем в затылок…
– Кто следующий? – поинтересовался я, подкидывая второй камень, а потом скомандовал: – Бальзамо!
За ночь мы набрали сухой соломы и сложили ее у стены. Когда Бальзамо – тот самый, напоминавший степенного купца, а не убийцу, торопливо высекал искру, на него набросилось несколько человек. А скоро весь барак сошелся в короткой и жестокой драке. Их было больше, но у нас имелось оружие – обломки факелов, камни, заветная игла Вальраса, которой он орудовал как стилетом, и мои кандалы. Но главное – у нас была злость!
Убитых оказалось немного, а добивать раненых мы не стали. Пока дрались, Бальзамо успел высечь искру. Сухая солома вспыхнула, как и положено вспыхнуть сухой соломе. Пламя, облизав прелую подстилку, вначале нехотя, потом – старательно подожгло все, что могло гореть…
Охрана, унюхав запах дыма, распахнула двери, добавив струю свежего воздуха, и огонь вспыхнул до самой крыши… Не поняв, что тут случилось, тюремщики привычно выстроились перед входом, ощетинившись оружием. Видимо, ждали приказа.
Перепуганные каторжники скапливались у распахнутых ворот, не решаясь выскакивать на острия алебард. Стояли, оглядываясь на пламя, прижигавшее спины, но умирать первым никто не хотел. Мы обменялись взглядами с Жаном: нужен герой-доброволец!
– По одному, по одному выходим! – вразнобой заорали охранники. – Без паники!
Эту бы команду, да чуть пораньше… Но мы с Жаном уже схватили Эрхарда и, раскачав его, выкинули безумца во двор, на острия алебард.
Кузнец погиб как герой, подавая пример остальным и, попутно пробив брешь в обороне, а каторжники, числом под триста душ, ринулись вперед, сминая охрану.
Я слегка задержался в бараке, «подбадривая» особо пугливых и пламя уже подбиралось к моей заднице.
Когда выскочил и глянул на двор, то чуть не завыл от злости: народ, по большей части, ложился на землю, закрывая голову руками, а тех, кто дрался, уже добивали охранники и псы-убийцы…
– На землю! – крикнул мне кто-то из вертухаев.
Ага, так я и послушался. Ударил кандалами одного, отбил алебарду второго и, едва не упал – за мою ногу цепко схватился какой-то каторжник, пытаясь повалить. Вот, скотина! А ведь мог бы жить…
Перехватив цепь, размозжил голову собаке и тут же присел, уворачиваясь от арбалетной стрелы. Подкрепление прибежало быстрее, чем я рассчитывал…
Где же Жан? А тут еще одна собака… Да что же ты на меня-то? Пришлось отвлечься, выбить клыки… Что-то я еще должен сделать… Что же? Ах, да, вспомнил!
На трупе бедолаги-кузнеца лежало два мертвых тела. Скинув их, теряя драгоценное время, я, как предписано, умылся кровью обидчика, на которого уже не держал зла.
– Сдурел?!
Возникший откуда-то Жан оттолкнул меня в сторону, спасая от алебарды, цепко ухватил за руку, увлекая за собой к стене, которую еще предстояло преодолеть.
Камни, сложенные друг на друга, вырывались из рук, крошились и норовили скинуть вниз. Будь они скреплены раствором – было бы проще и легче.
До стены нас добежало человек двадцать, но перевалить ее удалось не всем. Кого догнали собаки, кого – охрана. Может, человек десять? Нет, меньше. Один, уже достигнув гребня, упал на ту сторону со стрелой в спине…
* * *Первая миля самая трудная. Бежали без пути и дороги, по камням. Мне повезло, что в отличие от остальных, обутых кое-как (а кто-то – вообще никак!), имел старые, но крепкие башмаки. Спасибо, господину Лабстерману – не поскупился! Спасибо сотоварищам, не разули!
Бежавшие босиком мучились, попадая пятками на острые кромки. Вот, один из нас оступился и упал. Кажется, что-то с ногой. Наверное, мы должны были подхватить парня на руки и тащить на себе. Не подхватили и не потащили – пробежали мимо, стараясь не смотреть на несчастного. Что ж, на его месте мог быть любой из нас.
Оружие, захваченное у стражи, стало неподъемным. Парни выбрасывали трофейные алебарды и тесаки, а я, поколебавшись, выкинул кандалы.
Мы успели пробежать около двух миль, когда обнаружилась погоня. Стало быть, с бунтом покончено раньше, чем я рассчитывал. И напрасно я полагал, что из-за суматохи никто не озаботится преследованием горстки беглецов. Без нас, что ли, серебро не добудут? Или – жалко потраченных талеров?
Самыми прыткими оказались две собаки. То ли сами вырвались, то ли их спустили. Хорошие были собачки. Первой, самой резвой, камень перебил позвоночник. Но все равно псина ползла вперед, подволакивая задние ноги! Не доползешь… Вторая, которой я умудрился попасть в нос, со всего маху перевернулась через голову и замерла, обиженно поскуливая.
Снова бежали час, другой … Постепенно, камней становилось меньше, зато появились деревья, преграждавшие наш путь ветками и корнями.
Мои глаза уже застилала кровавая пелена. Еще чуть-чуть – упаду и, больше не встану. Но посмотрев на воров, которым приходилось еще хуже, продолжал бег.
Один из парней закашлялся и упал, уткнувшись лицом в траву. Умер? Мы не стали окликать товарища – чтобы не сбить дыхание, ни подходить к нему – нам надо дальше!
С трудом пробежали еще час (определить время я еще мог, но сказать, сколько осталось за нами миль, уже нет), народ стал выдыхаться. Да и мне не двадцать и, даже не тридцать лет. Ничего не оставалось, как выбрать место для привала.
Несколько минут мы лежали, слушая лай собак, доносившийся ближе и ближе. А я уж думал, что псы с рудника не умеют лаять! Мысленно разрешив себе и другим полежать десять минут, я встал, пытаясь забыть, что ноги уже не слушаются головы, а сердце почти выскочило из груди и болтается где-то в горле.
– Нельзя разлеживаться. Дальше… – прохрипел я и помог подняться Вальрасу. Жан-щипач встал сам, а потом мы стали помогать остальным.
– Всё! Не могу больше, – простонал один из воров. – Бегите, а я останусь. Спрячусь, где-нибудь, отсижусь… Если повезет, свидимся.
– Не повезет! – объяснил я парню. – Собаки все равно отыщут!
– Ладно, тогда и прятаться не буду, – откашлялся он, вставая на колени и подыскивая что-нибудь для драки.
– Потерпи, – попытался я поднять его с коленок: – Побежали. Собак надолго не хватит – выдохнутся.
– А я уже не выдохся, а сдох! – отрезал он, потянувшись за валявшимся булыжником и, прислоняясь спиной к корявой сосне, усмехнулся спекшимися губами: – Уматывайте! Попробую задержать.
Ну, что тут будешь делать? Вытаскивать его силой не смогу, да и не хочу. Пусть остается.
– Бежим! – скомандовал я поредевшей команде.
Хотелось верить, что отставшие хотя бы задержат собак, подарив нам сколько-то минут свободы. Или – жизни?
Мы еле-еле переставляли ноги. Когда я понял, что дальше убегать бессмысленно, решил остановить людей…
– Стой! На месте, на месте стойте, нельзя падать. Не сметь падать! – орал я, но было поздно. Беглецы (нас осталось шестеро) рухнули на землю.
– Встали, встали, – приговаривал я, поднимая народ.
Даже Вальрас – самый сильный из шестерых, (нас – Вальрас – рифма)только открывал рот и глотал воздух, не желая вставать. Не имей я огромного опыта подъема солдат – ничего бы не получилось. Поднял их на ноги, но вот дальше…
– Всё, Артакс… Сдохли… – сообщил Жан. – Умирать будем.
– Тогда – в драке умрем! – решил я. – Ну, ночные парикмахеры, щипачи и убивцы! Хоть одному вертухаю юшку пустим! Слабо?
Не думал даже, что удастся взять народ на «слабо». А ведь купились, как школяры! Кряхтели, ругались, но поднимались.
Подходящим местом для боя (жаль, последнего), по моему разумению, оказалась небольшая сопка, поросшая соснами и отвесная с трех сторон. Стало быть, атаковать нас будут с четвертой…
Если бы дали нам немножко времени, можно сделать преграду.
– Собирайте камни! – приказал я, подавая пример.
Подняться на горку было трудно. Еще труднее – втаскивать на нее камни. Мы сумели набрать лишь с десяток булыжников, когда услышали лай, доносящийся все ближе и ближе. Уже не соображая, удалось выкорчевать несколько мелких деревьев и сделать что-то похожее на дубинки. Сомневаюсь, что от них будет толк, но другого оружия не было.
Мы прилегли, укрываясь за деревьями, отчаянно надеясь, что преследователи пройдут мимо. Может, случаются чудеса?
Люди, возможно, еще и прошли бы, но не псы… Собаки, обежав вокруг «крепости», рассредоточились, изредка порыкивая. Следом донеслось похрапыванье коней.
Осторожно выглянув из укрытия, я попытался определить – сколько пришло по наши души и головы?
Охранники спешились и разошлись, беря нас в кольцо. В силу привычки я размышлял о предстоящей схватке, хотя понимал, что шансов у нас вообще нет… Насчитал восемнадцать человек, вооруженных мечами. Два арбалетчика. Много ли нам надо? Заберутся на «бастион» – и все! Или спустят собак. А сопротивляться не сможем, выдохлись… Зря только камни таскали…
От стражников отделилась фигура коренастого мужчины в кирасе:
– Эй, каторжники! Сдадитесь добровольно, будете жить!
– А дальше что? – спросил Жан, приподнявшись на локтях.
Я едва успел прижать его к земле, когда арбалетный болт чиркнул по волосам щипача и впился в ствол дерева.
– Спасибо, – выдохнул вор, ощупывая голову.
– Не за что, – хмыкнул я, вспоминая, что сам-то не успел поблагодарить Жана, когда он спас мне жизнь. Зато теперь мы квиты, а я не люблю быть кому-то обязанным.
Было слышно, как старший охранник распекает арбалетчика, грозя ему всеми карами небесными, самым мягким из которых будет отрывание головы, а самым жестоким – штраф в двадцать талеров. Я, между тем, принялся раскачивать болт, вытаскивая его из сосны. Все же металл не каленый, потому удалось вытянуть его наружу, словно проржавелый гвоздь. Получив хоть что-то, напоминающее оружие, приободрился. Конечно, меч был бы лучше. Впрочем, будь у меня меч, шансов против восемнадцати человек и четырех собак все равно не было. Но хотя бы одного-двух я с собой ухвачу…
– Каторжники! – не унимался старший охранник. – Именем графа фон Флика клянусь, что все останутся живы. Обещаю, что никто не будет выпорот, кроме главного зачинщика, которого вы укажете. Но за бунт и убийство стражи вы останетесь в руднике навечно, без зачетов и поблажек. Не сдадитесь – спускаю собак! Выбирайте…
– А что господин Торман скажет?
– Я, Герман фон Шлюффендорф, вассал графа и управитель его земли, – надменно пророкотал старший охранник. – Мне плевать, что скажет какой-то мастер… Я говорю от имени властителя земли. Клянусь гербом, что вы останетесь живы!
Вот тебе и на! Рыцарь – ловец беглых каторжников? Герба бы постыдился. А ведь еще с десяток лет назад любой дворянин погнушался бы пожать руку тюремщику. Или фон Шлюффендорф считает иначе?
– Надо сдаваться, – вдруг заявил Жан-щипач.
– Ты ему веришь? – удивился я. – Слово рыцаря, данное каторжникам – ничто! Сходит, покается, индульгенцию купит. А то и каяться не будет. Он поклялся, что нас не убьет и не выпорет. А если на «кобылу» посадят, то клятву не нарушит, и живыми надолго не останемся.
– Не в этом дело…. – усмехнулся Жан. – Верю – не верю… Я не невеста, чтобы на ромашках гадать. Выбора у нас нет. Что так убьют, что – эдак. А тут какой-никакой шанс.
– Драться нечем, – тоскливо протянул Бальзамо, примериваясь к камню, но тут же уронил – тяжело…
– Парни, – хмыкнул я, готовый к самому худшему. – Давайте уж смерть примем, как люди. По мне – лучше в драке умереть.
– Не будут нас убивать, – уверенно заявил Вальрас и, внимательно посмотрев на нас, пояснил: – Невыгодно! Мы еще талеры не отработали, что Флик нашим прежним тюремщикам заплатил. Сколько сегодня народа перебили? Человек пятьдесят, если не больше. Кто серебро добывать будет?
В этих словах был резон. Удивило, что их произнес Вальрас, казавшийся тупым взломщиком. Кажется, парни намерены сдаться. Жаль… Я еще раз осмотрел гнутый арбалетный болт, примериваясь – смогу ли пробить им сердце. Воткнуть – точно не смогу. А если вогнать в землю, а потом упасть на него сверху? Не то! А если так?
Как сумел, выпрямил стрелу, приставил ее острием к горлу, выискивая глазами твердое местечко, куда бы упасть и – едва не задохнулся от затрещины…
– Извини, – буркнул Жан, тряся ушибленной ладонью. – Ты что это удумал?
– На тот свет, наемник, всегда успеем! – вырвал стрелу Вальрас. – Дай-ка мне.
– Ладно… – отозвался я, потирая щеку. – Я понял…
Оплеуха получилась звонкой, но зато привела меня в чувство.
– В общем, так… – заявил Жан-щипач, выбирая соринку из заслезившегося глаза, – мы сдадимся, а ты останешься тут.
– Да ты что?! – возмутился я.
– Да так, ничего… – улыбнулся щипач и назидательно, словно ребенку, объяснил: – Слушай, наемник! Мы сейчас выйдем, а ты где-нибудь спрячешься и отсидишься. Ну, мы поможем спрятаться. Потом, когда все утрясется, вернешься за нами и освободишь. Понял?
– Жан, что ты такое говоришь? – попытался я уговорить щипача. – Как я вернусь, куда вернусь? А если и вернусь – когда это будет?
– Может, через месяц. Может – через год. Как получится…. – философски сказал Жан и сделал заключение: – Но ты должен придти за нами! Поклянись, что вернешься и спасешь! Клянешься?
– Клянусь, что вернусь и вызволю, – упавшим голосом сказал я и поспешно добавил: – Если жив останусь.
– Нет, – помотал головой Жан. – Поклянись, что останешься жив. Ты – обязан остаться в живых!
– Жан, глупости-то не говори, – буркнул Вальрас. – Откуда знать, останется он жить или нет? Все под Богом ходим….
– Э, я таких парней знаю, – усмехнулся щипач. – Если они что-то пообещают, умрут, но сделают. А не сделают – придут с того света. А нам, вроде бы, кроме как на наемника, рассчитывать не на кого! Слово наемника?
– Клянусь. Только…
– Без «только», – поспешно остановил меня щипач. – Все, ты поклялся… Слово наемника!
– Да я… – начал было что-то объяснять, но не договорил.
– Вальрас! – негромко позвал Жан, и в моей голове что-то взорвалось, будто там подожгли «черный порошок»…
* * *Не встать, не сесть, не повернуться. Руки прижаты к туловищу, ноздри и рот забиты землей…
«Замуровали! Заживо погребли! Сдали, сволочи…»
Запаниковав, я дернулся и стукнулся головой обо что-то твердое… От боли и испуга чуть не заорал. Ладно, что вовремя прикусил язык.
– Больше никого! – донесся голос, звучавший, будто сквозь вату. Потом по мне кто-то прошелся, наступив тяжелым башмаком.
Я сообразил: парни спрятали меня в какую-то яму, набросали веток и засыпали песком. Молодцы! Только – зачем по башке-то бить?
Нужно отдать должное Вальрасу – врезал качественно, но голова не болела! С таким умением парню не «медвежатником» быть, а идти в подручные к костоправу. Те, когда пилят руку или ногу, бьют деревянным молотом по башке. Вальрасу, как мастеру обезболивания – цены бы не было!