Океанариум. Повести и сказки

5

Сандра 00:21

Послушай, если бы ангел, обняв твои плечи, шепнул тебе единственное слово, каким бы оно было? Смотри, что пишет Владимир Набоков: «Я наполнился им (словом); тонким узлом билось оно в виску, влагой дрожало на ресницах, сладким холодом веяло сквозь волосы, божественным жаром обдавало сердце». А потом рассказчик позабыл, что это было за слово. А мне кажется, Набоков сделал это специально. Потому что у каждого человека своё слово. Каким было бы твоё?

Octopus 00:30

Я думаю, Набоков отталкивался от библейской фразы: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Ангел коснулся рассказчика крылом и наделил его Даром. Потом он испытывает нечто подобное вдохновению. Одна идея порождает другую, пока из них, как из пазлов, не складывается текст. С того слова, которое услышал рассказчик, и начинается настоящее творчество.

Сандра 00:32

Ух ты! Я даже не знала, что ты тоже читал этот рассказ! Наш учитель сказал, что опять отступил от программы…

Octopus 00:33

Уверен, что у вас прекрасный учитель. А какое слово выбрала бы ты?

Сандра 00:35

Хм… Может быть, душа? Ведь любое чувство и даже мимолетное ощущение доступно нам только потому, что у нас есть душа…

Octopus 00:36

Кроме того, душа – это залог бессмертия.

Сандра 00:38

Согласна! А бессмертие останавливает движение смерти и существует вопреки…

Octopus 00:39

И движение жизни тоже…

Сандра 00:40

Да… И всё-таки ты не ответил на мой вопрос. Каким было бы твоё слово?

Octopus 00:41

Душа человека имеет имя. Моё слово – Саша.

Сандра 00:42

Моё имя?

Octopus 00:45

Саша. Кажется, что время замедляется, остаётся только вечность. Тишина наполняется биением сердца. Такой псевдоним придумала себе красота.

Сандра 00:47

Ты рождён быть поэтом. Спасибо…

Octopus 00:48

Нет, всего лишь фотографом. За правду благодарить необязательно.

А мне всё время кажется, что таких умных людей, как Octopus Sapiens, не существует на земле. Я даже не знаю его имени и почему-то боюсь спрашивать. Вдруг он вслед за этим попросит прислать фотографию? Или предложит встретиться? И тогда он узнает, что я всего-навсего Страшила, и больше никогда не захочет со мной общаться. Но неужели Octopus может так поступить? Нет, конечно, не может. Просто я боюсь его потерять.

Сегодня на классном часе ЕЛ сказал, что мы будем готовиться к литературной гостиной. Это что-то вроде спектакля с музыкой и стихами. Каждый класс должен подготовить что-нибудь интересное к концу учебного года. (Удивительно, ЕЛ с нами всего три месяца, а мне кажется, что никакой Прасковьи и вовсе не было). В общем, ЕЛ разделил нас на группы и в каждой группе назначил ответственных. Я отвечаю за группу дизайнеров – буду делать эскизы и придумывать декорации, а другие девчонки сошьют костюмы. Конечно, мы должны всё время контактировать со сценаристами, и вот тут-то ЕЛ меня изумил. Главная сценаристка – Вика Кирюшина, девчонка, которую все в классе называют Тупицей. Самое удивительное, что в группе сценаристов оказался и Скворцов (наверное, учитель просто не знал, куда девать этого абсолютно бездарного ученика, к тому же Кирюшина – единственный человек в классе, который нормально с ним общается). Есть ещё группа музыкантов, чтецов, актёров, а режиссером будет сам ЕЛ. Громов и его компашка отказались участвовать в спектакле.

– Делать мне больше нечего, – фыркнул Наркоша и скрестил руки, дурацкая кепка почти совсем съехала на лоб.

– Тогда придётся сдавать экзамен по всем изученным темам, – не растерялся ЕЛ и подмигнул Громову с видом заговорщика.

Пока мы обсуждали сценарий, Скворцов преспокойно слушал музыку и вдруг запел – сначала тихо, почти неслышно, затем – громче, пока совсем не потерял над собой контроль.

А на Луне, на Луне,

На голубом валуне

Умные люди смотрят, глаз не сводя-я-ят…5

Все прыснули, Кирюшина толкнула соседа и вытащила из его ушей наушники.

– Мне тоже нравится эта песня, Егор, но сейчас мы обсуждаем не менее важные вещи, – заметил ЕЛ, тяжело вздохнув.

– Извините, Евгений Леонидович. Он просто хочет, чтобы кто-нибудь сыграл эту песню на литературной гостиной, – сказала Вика Кирюшина. Она сегодня распустила косы, и каштановые волосы красивыми волнами рассыпались по плечам. Я проглотила комок обиды (и зависти?), давно застрявший в горле.

– Что ж, пища для размышления музыкантам, – одобрил ЕЛ. – Вот только гитариста у нас, к сожалению, пока нет. Да и давайте для начала придумаем сюжет.

И я попыталась отвлечься, представить Octopusa на своём месте: что бы он предложил? Какая идея пришла бы ему в голову?

– Пожалуйста, Саша, – кивнул учитель.

– Я просто подумала, что мы все такие разные, как… подводные жители одного прекрасного океана. Есть изящные морские звезды, мудрые осьминоги, нахальные прилипалы, агрессивные акулы… Наша жизнь – это такая же борьба за выживание! Мы боремся за хорошие оценки, авторитет в классе, кем-то восхищаемся, над кем-то насмехаемся, кому-то завидуем, но каждый из нас для чего-то нужен. Да, прилипала плавает за счёт других рыб, но ведь она взамен уничтожает их паразитов! – я раскраснелась, в висках стучало, я была уверена, что сказала полную ерунду. Как хорошо, что Octopus не мог меня слышать! Но после моего монолога раздались аплодисменты – аплодировал не класс, а только один человек. Я обернулась и увидела, что Скворцов смотрит прямо на меня и улыбается. (Вполне себе ничего, симпатичный, выглядит добрым, но такой дурак!)

– Что ж, один сценарист уже одобрил, – сказал ЕЛ. – Я думаю, будет интересно. Если мы покажем спектакль о самих себе. А океан – действительно неплохая метафора. Да и Марина Ивановна обрадуется, она-то думает, что вы не учите биологию.

Мне захотелось прямо сейчас написать Octopusу, но я всё ещё не могла прийти в себя от его вчерашнего сообщения, будто слово, которое делает его счастливым, – моё имя – Саша.

Физику неожиданно отменили – учительнице нужно было срочно куда-то поехать, и я решила немного прогуляться. Как назло, за школой толпилась компашка Громова, правда, самого Наркоши ещё не было.

– О, Страшила! – крикнул рослый толстяк Степанов.

Я хотела просто пройти мимо, но он схватил меня за руку. – И всё-таки ты самая страшная девчонка, которую я знаю!

Парни громко засмеялись, и по их лицам я поняла, что они уже под кайфом.

Степанов говорил странно, немного растянуто, как будто ему что-то мешало.

– Это что, жевательный табак? – наверное, у меня глаза округлились от ужаса.

– Чёрт, ночью увидишь такое лицо – сдохнешь! – добавил малявка Антипов. Степанов с силой толкнул меня, и я почувствовала боль в животе.

– Хочешь, чтобы я рассказала учителю, что вы тут употребляете? – злобно шикнула я.

– Кому? Евгеше, что ли? Чё он нам сделает-то? – опять заржали. Я пыталась выбраться, но они меня не выпускали.

– Если ты сейчас же её не отпустишь, я тебе врежу.

Все разом обернулись, чтобы посмотреть на смельчака. Вот уж не ожидала, что за меня вступится эта хрупкая и женственная Вика Кирюшина.

– Ха, вот и Тупица пришла. Ну что, попробуй врезать! – Степанов с вызовом выставил вперёд своё круглое лицо с поросячьим носом.

– Прекратите.

Парни вмиг остепенились и с преданностью собаки воззрели на своего лидера.

Внезапно появившийся Громов выглядел расстроенным или, может быть, чем-то раздосадованным. Он устало махнул мне рукой.

– Уходи, Страшила.

– Мы тут эээ… немного повеселились, – жалобно проговорил Антипов.

– Даже не думай больше приставать к девчонкам! – пригрозил Наркоша. Иногда он кажется не таким уж и плохим.

Минут пятнадцать мы шли вместе с Кирюшиной и молчали, но я чувствовала себя неуютно и попыталась завязать разговор.

– Похоже, Громов реально распространяет наркотики.

Вика кивнула.

– Просто хочет выглядеть крутым.

– Ну да. Кстати, спасибо.

– Да не за что. Если бы Громов не пришёл, нас бы избили.

– Почему ты заступилась за меня?

– Просто. Мне показалось, что ты нуждаешься в помощи.

– Как думаешь, стоит рассказать Евгению Леонидовичу?

– Не знаю. Мне кажется, он сам скоро всё поймет.

– Тебе он тоже нравится?

Вика остановилась, её глаза блеснули.

– Я его люблю.

Какое простое и в то же время прекрасное слово! Но как сложно его порой произнести. На оставшихся уроках я витала в облаках и всё примеряла на себе это сорвавшееся с губ Вики «люблю», как какое-нибудь платье или юбку.

Не знаю, что имела в виду моя одноклассница, но с тех пор меня волновал один вопрос: могла бы и я с такой же лёгкостью сказать об Octopuse: «Я его люблю?» Да, несомненно, могла бы, потому что я его на самом деле люблю. Потому что благодаря ему я забываю, что меня называют Страшилой, и чувствую себя такой же грациозной и яркой, как Вика Кирюшина.

В школе мы остались допоздна, обсуждали с ЕЛ наш литературный спектакль и делали первые зарисовки. И вот тогда-то он мне и сказал то, о чем я не могла не написать своему Octopusy.

– Теперь я понимаю слова одного моего ученика: «Нет никого красивее человека, который не боится быть самим собой». Да… человек и вправду становится красивым, когда занимается любимым делом, – ЕЛ похлопал меня по плечу, как будто желая приободрить, а на его лице сияла искренняя улыбка.

Octopus 01:28

Он действительно так сказал? Твой учитель?!

Сандра 01:29

Да. Ты знаешь, он очень крутой.

Octopus 01:30

Он процитировал своего ученика… Да, это точно. Очень крутой.

Voice 4

«Душа была схвачена ощущеньем божественной разноцветности, воли и вышины: я знал, что я в раю»6. Я выучила эти строки наизусть. А потом ангел шепнул мне единственное слово, и я почувствовала себя на верху блаженства. В отличие от рассказчика, я не забыла то слово, которое преобразило всё моё пребывание на земле. Это слово – любовь. Именно из любви люди помогают друг другу справляться с трудностями, а иногда и просто выживать. Любящие сердца скорее откликаются на чужую беду и становятся лучшими целителями. Любовь делает нас всемогущими, и я готова вынести на плечах всю боль мироздания, потому что люблю. Когда люди научатся любить, они перестанут искать смысл своего существования, они ведь уже обретут его. Даже животные любят своих детей, а тот, кто не любит, опускается до уровня камня – холодного и безмолвного.

Да, слово, которое услышал рассказчик, — это, конечно, любовь, и именно она способна спасти целую страну и её народ. Он пропустил в себя это чувство, отбросив внешнюю оболочку за ненадобностью. Слово – только оболочка. А это уже другой поэт. Простите, Евгений Леонидович, что не запоминаю всех имен, которые вы называете.

И я люблю. Я не просто запомнила слово, которое шепнул мне ангел. Я чувствую. Я не стыжусь своих чувств, я хочу, чтобы эхо отозвалось на мою любовь.

– Потрясающе. Хочешь, я запишу?

– Скворцов! Как давно ты здесь стоишь?

– Прости. Иногда я слышу твои записи. Иногда не вслушиваюсь, потому что занимаюсь своим делом. Но сегодняшняя запись просто удивительная.

– Значит, ты знаешь, что я…

– Конечно. Но в этом нет ничего плохого.

– Спасибо… Но зачем ты притворяешься Тормозком?

– Просто от меня другого не ждут.

– Ясно. Но кое-кому ты бы мог открыться.

– Кому же?

– Той, которая тебе нравится. Думаешь, я не замечаю?

– Хм…

– Хм?

– Почему ты до сих пор не выключила диктофон?

Личный блог Кота Шрёдингера

Пять утра, а я набираю этот текст, потому что не могу успокоиться. Мать спит на кухонном столе. В последний раз я видел её в таком состоянии, когда умер отец.

Когда я сегодня пришел из школы, она бегала по квартире, разбрасывая одежду и вещи, как будто пыталась что-то найти. У неё было заплаканное лицо и дрожащие руки.

Я не умею успокаивать людей, поэтому просто растянулся на полу, надеясь, что получу хоть какое-то объяснение. Наконец, она села рядом, обняв колени.

– Нам нужно уехать. Это проклятый дом! Проклятое место!

– Где мой новый отчим? – спросил и почувствовал, как язвительно и жестоко прозвучала моя фраза.

– Не смей его так называть! – она закричала, руки затряслись сильнее. – Он тебе никто!

– Что с ним случилось? – хотя мне казалось, что я уже знал ответ

– Его арестовали. Он наркодилер. Боже, что теперь делать? Что, если он подложил нам наркотики? Нам нужно уехать.

Она не знала и не должна была знать, что её сын раздавал наркотики школьным друзьям. В комнате было слишком душно, и я больше не мог здесь находиться. – Не смей уходить, – мама вцепилась в мою ногу.

Я подчинился.

– Иди в свою комнату. Мне надо всё обдумать.

Когда я зашёл на кухню в четыре часа утра, она спала, склонив голову на жёсткий стол. Я принялся собирать бутылки в мусорный мешок. Сколько же она выпила? Знал, что ей будет стыдно, что наутро скажется больной и не пойдёт на работу, а потом отоспится и передумает уезжать. Она просто плывёт по течению, как делала это всегда. Я долго вглядывался в её постаревшее и какое-то чужое лицо, принёс плед и накинул на плечи.

Меня трясло от воспоминаний о снюсе.

Зачем я это сделал? Зачем я так дорожу своей репутацией? Знаете, просто плохим быть легче. Но боль всё равно остаётся. Значит ли это, что я всё ещё недостаточно плохой? Сегодня меня рвало в школьном туалете, и я надеялся, что умру, сожмусь до размеров бактерии и исчезну из поля зрения. Никакого удовольствия и никакой эйфории, о которой вы писали в комментариях. Мама, например, сегодня напилась. Думаете, ей стало легче?

Теперь я понимаю, почему тот чувак из рассказа Набокова забыл слово, которое ему шепнул ангел. Его счастье длилось мгновение. Это была короткая вспышка, которая погасла с такой же скоростью, как гаснет зажжённая спичка. Именно поэтому счастливые моменты всегда бледнеют, их невозможно вернуть, потому что память всё искажает. Единственное, что никогда не уходит, – это боль. На смену одному отчаянию приходит другое, а всё, что было между ними, становится слепым пятном. Значит, финал этой истории – возвращение героя в темноту. Может быть, это погружение в ещё больший мрак. И никакие ангелы тут не помогут. Ангелу – ангелово, а человеку… Да, если бы я сдал такое сочинение, меня отправили бы к психологу. Поэтому я ничего не пишу.

Не знаю, что собрался проверять литератор, который так целенаправленно схватил с парты мою тетрадь и уволок домой. Кстати, из-за этого не смог сыграть недавно сочиненные мелодии. Все аккорды на полях тетради по литературе. Супер.

И что нужно от меня этому новичку? Прасковья хотя бы не докапывалась.

Короче, до пяти утра я играл на виртуальной гитаре в наушниках, дёргая случайные струны. Я импровизировал, пока не обнаружил, что вообще ничего не вижу. Экран телефона был таким мокрым, как будто поплавал в унитазе. На самом деле это были слёзы, которые я не мог сдержать. Интересно, я когда-нибудь смогу подержать в руках настоящую гитару? А пальцы ещё помнят прикосновение твёрдых струн? Снова будут мозоли, кровь?

Чёрт, не списал математику из решебника, и меня походу не аттестуют. Училка же собралась завтра проверять наши тетради, пока мы будем решать контрошу!

Шесть тридцать. Сейчас я явно не успею даже списать. Дома оставаться тоже не хочется. Наверное, скоро отчислят из школы. Зашел на сайт «Вконтакте», Сашка, оказывается, тоже не спит. Хотя, скорее всего, уже встала, она же отличница. Интересно, бывают такие люди, у которых вообще нет проблем? Если да, то это Сашка. Единственная её проблема – это внешность.

Пишу:

– Саш, матешу сделала?

– Бли-и-ин! Совсем из головы вылетело!

– А ты чё не спишь?

– Делаю эскизы к литературной гостиной.

– Не спала всю ночь?

– Угу.

– Я тоже. Чё будем делать с матешей? Она же первым уроком.

– Скажу математичке, что принесу тетрадь завтра.

Ага, конечно, ей можно, у неё одни пятерки, а на меня наорут. Всё-таки Сашка крутая. И не потому, что всегда дает списывать. Вы бы видели её рисунки! Не знаю почему, но талантливых людей я обожаю и немного им завидую. Они-то могут заниматься любимым делом, а я всё время скрываюсь.

– Ладно, Страшила. Увидимся в школе.

Вот так мы её и прозвали, самую умную и талантливую ученицу. С моей подачи, разумеется.

Заканчиваю нажимать на клавиши. Нужно идти в школу, пока мать не проснулась. Если она увидит меня с утра, будет ещё больше себя ненавидеть. Вот что делает с людьми стыд. Всем пока. Простите за бессмысленную болтовню.

6

Наступила весна, и жизнь снова выкрасила лёгкий наряд в ярко-розовый цвет. Я заблудился где-то между Пушкиным и Тютчевым: от «и может быть – на мой закат печальный блеснёт любовь улыбкою прощальной» до «и вот – слышнее стали звуки, не умолкавшие во мне». Да ещё и Вика Кирюшина со своим сочинением, впервые подписанным собственной фамилией: «Любовь делает нас всемогущими, и я готова вынести на плечах всю боль мироздания, потому что люблю». Может быть, становлюсь слишком сентиментальным, но я действительно плакал от счастья, когда читал эти строки. И я наконец-то узнал, что Вика и была тем самым инкогнито. Конечно, у неё были попытки изменить почерк, но в этом плане меня обмануть очень сложно: было время, когда я увлекался графологией. У Громова, кстати, я тоже забрал тетрадь, но пока не смотрел.

Теперь-то знаю, что этот ученик, доставляющий мне столько хлопот, не имеет никакого отношения к тем сочинениям-беседам. Наверное, это ирония судьбы, но я чувствую себя тесно связанным с семьёй Кирюшиных. Вика-Вероника… У них определённо есть что-то общее.

Когда мы с классом пришли в цирк, я был настроен скептически. Во время выступления клоунов позволил себе неосторожность задремать, очнулся, когда Вика Кирюшина толкнула меня в бок:

– Смотрите, это моя тётя.

Она очарована Вероникой, копирует её походку и жесты. Сначала это вызывало у меня невольную насмешку, но потом… я сам очаровался. Это случилось даже не тогда, когда она летала под куполом. Тогда я испытывал нечто подобное, когда наблюдаешь за парящей чайкой и жалеешь, что у тебя нет крыльев. Маленькая и хрупкая, непостижимая, она превращалась в точку, завершающую очередное предложение. Мне приходилось задирать голову, чтобы увидеть волнообразные движения воплощённой недосказанности. И вот она будто бы спускается, чтобы стать ближе к восхищённому зрителю, но нет, иллюзия. Продолжает раскачиваться на кольце и… улыбаться. Разве можно разглядеть лицо гимнастки? Нас интересуют только её гибкость и собственные чувства. А что ощущает здесь и сейчас эта беспечная женщина, похожая на бабочку-махаона?

Готов поспорить, она улыбалась – тогда и теперь.

Я так рада видеть вас, Евгений Леонидович, – всё ещё в блестящем костюме, с сияющей улыбкой, она говорила слишком быстро и никак не могла отдышаться. Я обратил внимание, что Вероника стала шатенкой и теперь выглядит старше.

– Вы были потрясающи! – сказал я и пожал ей руку с жаром и благодарностью за испытанный катарсис.

– Спасибо. Особенно приятно слышать это от вас, – она опять широко улыбалась и, казалось, не умела (не хотела) быть серьезной.

И от этой улыбки я ощутил себя запятой в длинной строке между пушкинским и тютчевским стихотворением.

…И сердце бьётся в упоенье,

Тут жизнь заговорила вновь…

– Может быть, выпьем кофе на выходных? Просто хочу с вами кое о чём поговорить, – Вероника смахнула улыбку, – но если вам неудобно в неформальной обстановке, я могу прийти в школу.

– Вовсе нет! – поспешно замахал руками, боясь быть неправильно понятым. – Я не против выпить с вами кофе.

– Тогда… дайте пять!

Звук танцующих ладоней, на секунду соединившихся, и я, обезоруженный, опрокинутый, выброшенный на обочину… Автомобили проносятся мимо с бешеной скоростью, а я ничего не слышу и… спасён.

Потом – кружка горячего шоколада и проверка сочинений. И Вика пишет: «Я не стыжусь своих чувств, я хочу, чтобы эхо отозвалось на мою любовь». Боже мой, как я мог допустить, чтобы весна поглотила и меня, закрыв на ключ в своей картонной темнице?

На уроке читал Мандельштама:

Мы с тобой на кухне посидим.

Сладко пахнет белый керосин.

Острый нож да хлеба каравай

Хочешь – примус туго накачай.

А не то веревок собери —

Завязать корзину до зари,

Чтобы нам уехать на вокзал,

Где бы нас никто не отыскал7.

– Это стихотворение о любви?

– Не просто о любви. О любви, которая становится трагедией.

– Разве так бывает?

– Ну знаете… Стихотворение ведь написано в 1931 году. Людей арестовывали по ночам.

– Зачем?

– Хороший вопрос. За свободомыслие. Мандельштам не принял сталинскую идеологию, не желал выживать в условиях несвободы. Он поэт и хотел быть услышанным.

– Что такое примус?

– Нагревательный прибор, в который закачивали керосин, чтобы готовить еду.

– И всё же те люди… Они любят друг друга?

– Надежда Яковлевна и Осип Эмильевич? Безумно. Потом Надежда будет учить стихотворения мужа наизусть, чтобы спасти его творчество. Она настолько любила этого человека, что даже стала хранителем его вечности.