- -
- 100%
- +
— Зачем? В тюрьму? — Марат посмотрел на неё обреченно и скорбно, и это понравилось милиционерше. Она была убеждена, что только страх способен навести порядок. С высоты её опыта — это аксиома. Довольно небезосновательная.
— Возможно, посмотрим на твое поведение. Свободен, — она махнула рукой в сторону двери.
Марат машинально встал и вышел, споткнувшись о порог. Добрел до своего класса, остановился и с тоской посмотрел в окно, на школьный двор, на турники, на асфальтированную площадку, где все вместе недавно пели гимн. В душе царила такая жуткая тоска, что стало горько дышать. Его посадят в тюрьму? За что? Зачем?
Прозвенел звонок, и из класса выпорхнули ученики. Увидев удрученного Сафарова, они обступили его, расспрашивая, как прошел разговор с директором. Услышав, как всё было, они участливо погрустнели.
Дома снова переполох. Мать не спала всю ночь. Утром позвонила на работу и отпросилась. Отец был в рейсе, и на утро Марат с матерью отправились по адресу, небрежно написанному на бумажке. Это оказалось недалеко от дома. Он и не знал, что тут, поблизости, во дворах, где они с друзьями знали каждый бугорок и куст, за невзрачной обшарпанной дверью находилась детская комната милиции их Правобережного района.
Мрачный коридор, дежурный за стойкой, скрипучий облезлый пол, испачканные известью светильники. Мать подошла к нужной двери, прочитала надпись на ней и шепнула:
— Её зовут Галина Николаевна, не забудь.
Марат кивнул и тут же забыл. Они вошли в темный и тесный кабинет. За столом сидела та самая женщина в погонах. Напротив стоял пустой стул. На стул светила яркая настольная лампа.
— Вы подождите в коридоре, — повелела она матери.
Мать проворно исчезла за дверью:
— Да, да, конечно.
— Садись, Сафаров, — скомандовала Галина Николаевна.
Перед ней на столе лежали бумаги. Минуту в кабинете стояла тишина, нарушаемая её сопением и скрипом старого лакированного стула, противостоящего весу женщины. Свет слепил глаза. Марат один раз только посмотрел в сторону Галины Николаевны и снова уставился в безопасное место — в пол.
— Я же тебя насквозь вижу, — резко сказала она, и Марат от неожиданности вздрогнул.
— Хочешь в тюрьму, Сафаров? — её голос звучал, как приговор в зале суда. — Там нет мамы, плохо кормят и бьют каждый день. А? Хочешь? Если не хочешь, тогда слушай меня внимательно. Ты сейчас на учете в милиции. Это очень и очень плохо.
Она пронзила его взглядом, как и тогда в школе. Но голос был жестче. Здесь ей некого опасаться. Хозяйка кабинета, хозяйка положения, наделенная полномочиями от самого государства, а перед ней очередной шалопай.
— Если вдруг ты еще раз подерешься с кем-то, Сафаров, то я тебя лично засажу в детскую колонию, а это та же тюрьма, только хуже взрослой.
Она злобно улыбнулась.
— Все вы сначала такие тихие паиньки, сидите вот на этом стуле, крокодиловые слезы проливаете, а как выйдете на улицу, так готовы друг другу головы оторвать, — произнесла она угрожающим тоном. — Хулиган! Ты будущий малолетний преступник! Как только тебя земля носит? Ты подумал о матери, Сафаров? Каково ей? Она тебя вот здесь, под сердцем носила, а ты ей такое преподнес! Что в твоей дурной башке было, когда ты драться полез?
Марат молчал, потому что совсем не помнил свои размышления в тот момент.
— Ненавижу, ненавижу вас всех, твари собачьи! Горе своих матерей! Толку от вас никакого! Ни стране, ни семье толку нет от вас! Ненавижу, скоты! Мрази! Убила бы, будь моя воля! Не возилась бы с вами ни дня, сволочи!
Марат молчал, словно прибитый к полу словами человека от власти. Кажется, ему стала понятна фраза, часто произносимая учителями: «От стыда готов сквозь землю провалиться». Вот бы сейчас действительно провалиться. В темноту и сырость. Всё равно там, наверное, лучше, чем в этом кабинете. Однако, как ни напрягался Сафаров, никак не мог понять, почему он сразу, вот так без разбора, попал в разряд «мразей» и преступников? Эта тетка была, кажется, не права. Неужели взрослые такие же болваны, как и их дети, только у них больше власти?
— Что молчишь, Сафаров? Язык проглотил? Хулиганить все вы мастера, а как отвечать, так молчим? Из-за таких, как ты, мы, нормальные люди, не можем отпустить своих детей на улицу. Не можем быть спокойны за будущее страны, — она размахивала короткой рукой с оттопыренным вверх указательным пальцем. — Но мы не дадим вам спокойной жизни. Всех посадим куда следует. Итак, слушай сюда, Сафаров. Если еще хоть раз кто-то мне на тебя пожалуется, хотя бы разок, я с тобой буду разговаривать по-другому. Ты теперь должен быть просто шелковым, просто паинькой, иначе — смотри у меня!!!
Голос Галины Николаевны звенел в ушах. Её маленький рот с тонкими поджатыми губами, мертвецки бесцветными, открывался скупо и с сухим треском выплевывал короткие фразы, словно пулемет из амбразуры, стреляя короткими очередями. Марат больше не понимал ни слова. Не слышал. Он только чувствовал нутром, что так быть не должно. Это жутко несправедливо. Безоблачный мир, нарисованный в его воображении с малого возраста, воспитанный на хороших мультфильмах, детских книгах и пропаганде, теперь сгорал напрочь, оставляя только жирный летающий пепел вокруг. Словно теперь ему открывалась та сторона сцены, где расставляются декорации, где видны механизмы, расположены тросы и обнажена обратная сторона театра. Их в школе учили смотреть на фасад, а на чем он держится — умалчивали. Словно этого нет. Но дети намного умнее, чем думают взрослые. Вот только выводы им приходится делать свои собственные.
— Свободен, — сказала она и добавила: — Позови маму сюда.
Он очнулся от ступора только в коридоре, когда увидел страдающие глаза матери.
— Как ты? Всё хорошо? — она пригладила ему торчащий вихор на голове.
— Тебя зовет, — пробормотал он.
Мать на цыпочках прошла в кабинет, стараясь не шуршать одеждой. Дверь закрылась.
Хмурый Марат прислонился спиной к стене. Перед ним висел советский плакат, на котором рабочий огромным молотом разбивает бутылку водки и надпись: «Пьянству — бой». На соседнем плакате крепкий дядя разгружает тачку и слова: «От жаркой работы тает твой срок!» Второй плакат Марат не понял. Он вдруг почувствовал, как на него дует из замочной скважины. Сквозняк. Через отверстие Марат увидел плечо матери. Оглядевшись, он прислонил ухо к скважине. Оттуда доносился голос милиционерши, но слов не разобрать. Марат ухватил только «…и смотрите, не пожалейте потом, что не сделали аборт…»
Спустя пару минут из кабинета вышла бледная мать и со словами: «Пошли отсюда», повела его домой. Так они шли по улице. Мать с бледным лицом и хмурый сын с непослушным вихром на затылке. Подходя к дому, Марат спросил маму:
— А что такое аборт?
Мать остановилась и с ужасом посмотрела на сына:
— Ты всё слышал?
— Нет, только «аборт», — пробормотал он.
— Ты подслушивал? — ужас на её лице сменился злобой. — Нельзя подслушивать, когда взрослые разговаривают!
Мать отвесила ему крепкий подзатыльник. Веселый денек! Вообще-то это был первый и последний раз, когда его ударила мать.
Потом знакомые посоветовали родителям Марата дать Галине Николаевне «на лапу», чтобы их сына не ставили на учет в милиции. Мол, все так делают и решают подобные дела. Но сам Марат такого разговора не слышал и как поступили родители, не знал. Зато у него была тётя, которая носила брюки-клеш, рубашки с закатанными рукавами, курила, пила водку и крепко выражалась. Работала тётя водителем автобуса. Мать строго наказала не разговаривать с ней, поскольку тётя у них «плохая». Но Марату нужно было только один вопрос узнать: что такое аборт? И тётя рассказала.
Они сидели на лавочке во дворе. Рядом громко и противно скрипели качели. Маленькие детишки ковыряли песочек. Старая бабуля вынесла еду для котов, и к ней потянулись грязные, ленивые комки шерсти.
— Понимаешь, — сказала тётя и выпустила в небо облачко дыма, — когда женщина не хочет рожать ребенка, а он у неё в животе уже есть, туда засовывают такие железные щипцы и раздавливают ребенку голову. Хрясь! Отрывают и по кусочкам его оттуда всего достают. Вот и всё, тут ничего хитро-мудрого.
— А ему больно? — Марат не знал, смеяться сейчас ему или плакать.
— Ну вот если бы тебе башку раздавили, тебе было бы больно? — она обхватила его голову своими огрубевшими ладонями, словно тисками в мастерской автобазы, и сдавила. Было больно. Тётя у Марата — что надо.
Глава 6. Пока, враг
Прошло два месяца, настала снежная зима. Как-то в класс забежал Лопоух и крикнул:
— Глухарь в школе!
Ребята переглянулись. Марат нахмурился, вышел в коридор и сел на подоконник, хотя сидеть на подоконниках категорически запрещалось правилами школы. Все дни он ждал этой новости, каждый день жил в напряжении. И вот — случилось! Бойся или не бойся, а теперь нужно выруливать. Глухарев где-то рядом. Рано или поздно они встретятся.
Это случилось на перемене. Глухарев стоял с приятелями у стены, а Сафаров шел в кабинет географии.
— Эй, ты, псих! — окликнул его Глухарев.
Марат остановился. Среди парней прокатился смех. Все они стояли в ожидании. Сафаров подошел. Улыбочки стали терять былую уверенность.
— После уроков на турниках, поговорить надо, — выплюнул Марат и зашагал прочь.
В школе было два места, где располагались турники: перед школой свежеокрашенные и на заднем дворе среди кустов. Все прекрасно понимали, что встреча будет у задних турников. Место там тихое, скрытое от посторонних. А на улице лежал пушистый январский снег, слегка окрашенный выбросами металлургического комбината.
После уроков возле турников собрались ребята из разных классов. Школа быстро узнала, что здесь будет «махач», и желающие посмотреть слонялись неподалеку. В то время дрались постоянно. Была даже негласная культура драк. Свои правила. Толпа была нужна, чтобы сомкнуться в кольцо и скрыть происходящее от взрослых. Обычно договаривались драться «до первой крови» и «лежачего не бить», а старшие могли вовремя остановить поединок. Драться разрешалось только голыми руками.
Выйдя из дверей школы, Марат направился в назначенное место. Рука хоть и зажила, но кость вряд ли срослась крепко. Ей бы еще полгодика. Если будет драка, Глухарев, скорее всего, постарается сразу бить в полную силу. Будь что будет! С такими размышлениями он вышел на задний двор школы и увидел собравшихся. Все они оживились, увидев главного виновника событий. Снег хрустел под ногами, толпа становилась всё ближе, а сердце Сафарова стучало всё сильнее. Ребята расступились. В самом центре стоял Глухарев, без куртки, только в шапке, и со сжатыми кулаками. Несмотря на решительность позы, в глазах Глухарева таилась неуверенность. Сафаров небрежно посмотрел на него, подошел к самым активным из толпы и громко сказал:
— Чего собрались? Махача не будет, расходимся! Мы будем говорить одни! Расходимся!
Толпа недовольно загудела. К нему вышел старшеклассник:
— Э, я не понял, че ты захлюздил?! Че ты хлюздишь?! Давай махайся! Че ты смываешься?!
— Мы сейчас тебе сами дадим по морде, если не будешь драться, — подошел другой высокий старшеклассник.
К нему присоединились другие:
— Э, че такое?! Дерись! Ты трус, что ли?!
В какой-то момент показалось, что его сейчас и вправду изобьют. За отказ от драки. Не теряя времени, Марат подошел к Глухареву и положил ему руку на плечо. Глухарев чуть дернулся, но, видя, что всё спокойно, засунул руки в карманы.
— Давай просто поговорим, я не собираюсь драться. Где твоя куртка? Надевай, и пошли отсюда.
Глухарев ухмыльнулся, сплюнул на снег, оделся и вразвалку пошел за Сафаровым. Раздались неодобрительные окрики. Некоторые из ребят пошли следом.
— Ты классный пацан, — начал Марат, когда они отошли.
Узнай он его немного получше, в нем действительно нашлись бы хорошие черты. Кто знает, может, они даже могли бы весело проводить время. Гулять по дворам, слушать музыку, болтать о девочках.
— Я в прошлый раз перед тобой извинился за слова. В этот раз тоже извини, если тебе досталось сильно. Я не хотел. Но и мне досталось.
Глухарев молча шагал рядом с распахнутой курткой, будто ему не холодно.
— Я не хочу больше с тобой драться. Давай прекратим наш раздор. У меня к тебе претензий нет. Да и не было. У тебя ведь тоже ко мне всё чисто?
Глухарев выжидательно молчал.
— Ты ведь не хочешь получить себе еще одного врага? Врага на всю жизнь, — уверенно сказал Сафаров.
— Ха, враг, — ухмыльнулся Глухарев и снова сплюнул в снег. Они остановились, подойдя к краю школьного стадиона, недалеко от того места, где и была та самая драка.
— Еще раз, ты классный пацан, — Марат хотел было завершить разговор рукопожатием, но руки Глухарева словно прилипли к карманам. — Что было, то прошло. Забудем, хорошо?
Глухарев рассеянно пинал пушистый снег перед собой.
— Ладно, давай, пока, — Марат показал, что уходит.
Глухарев расслабленно вынул руки из карманов, достал сигарету, закурил и сплюнул:
— Пока, враг.
Они разошлись в разные стороны. После этого конфликт был исчерпан, и несколько лет они не пересекались.
Глава 7. Переезд и в гостях у директора
Этой же зимой Сафаровы переехали в деревню. Родители Марата родом из села, вот и потянуло ближе к земле. Да и в стране начиналась какая-то несусветь. Завели корову, поросят, кур, и понеслась бытовая деревенская жизнь, столь непривычная для городского парня. С раннего утра он проводил много времени в сарае, а летом на грядках. Лопата словно приросла к рукам.
В школе новенького встретили плохо. Его сразу окрестили «городским». В первый же вечер вывели за школу и слегка побили, чтобы проверить, что за фрукт. Марат стоял за себя, как мог, но здешние были заметно крепче городских. Коренастые, выросшие на физическом труде, упорные и злые от природы. После драки его оставили в покое. Кто-то зауважал, другие терпели. Только одна группа деревенских подростков, жившая в самом дальнем районе, который местные прозвали «Березки», временами задирала его. Они действовали сплочённо, словно банда. И все знали: случись что с одним из них — завтра на выручку придут остальные. Милиция в деревне вроде была, но Марат её никогда не видел. Им никто не интересовался, а все драки и склоки проходили без последствий.
Так незаметно пролетели несколько лет. В 91-м распался СССР, похоронив под обломками идеологию последних поколений. Настал 93-й, и подошло время прощаться со школой. Класс готовился к выпускным экзаменам. Сафаров возмужал и выглядел взрослее своих лет. Смуглый, ростом выше среднего, крепкий в плечах, с короткой стрижкой смолисто-чёрных волос. Он редко улыбался и смеялся, имея вид весьма серьёзный. Компании не любил. В деревне традиционно много пили. Сафаров же на попойках скучал и не понимал, в чём заключается неописуемая радость нажраться в хлам палёного суррогата. Он втихаря читал книги и не афишировал своё увлечение. Вообще в деревне не любили тех, кто читает книги. Пил бы водку как все, был бы свой, а увлечение книгами вызывало насмешки и колкости.
Директор сельской школы Владимир Сергеевич Кормушкин, человек начитанный и интеллигентный, с очками в толстой оправе и выразительными усами, вёл урок истории. Весна за окном, наполненная запахами смолистых почек и просыпающейся земли, звала прогулять урок. Сафаров мечтал, глядя на облака.
— Что вы думаете? Какой общественный строй самый успешный? — как сквозь туман до него долетел голос директора.
Наступила тишина. Марат подождал, затем вяло поднял руку.
— Сафаров.
— Такого строя ещё не придумали, — ответил он.
— Интересная мысль, — учитель улыбнулся. — И всё же, из тех, что придумали, какой самый лучший?
Снова минута тишины, которая показалась минутой молчания в память об усопшем. Учитель подошёл к доске, потянулся к мелу, но передумал, взял указку и стал ходить перед классом:
— На сегодняшний день наиболее успешным показал себя демократический строй. Несмотря на очевидные недостатки, связанные скорее с человеческим фактором, развитие демократических стран показало преимущество перед иными формами.
Марат снова поднял руку.
— Сафаров, хочешь что-то добавить?
— Владимир Сергеевич, так получается, нам столько лет врали?
— Что значит «врали»?
— Помните слова нашего гимна: «Союз нерушимый республик свободных»? Два года назад СССР распался. Как может «нерушимый» союз развалиться?
Владимир Сергеевич часто заморгал, подыскивая ответ.
— Ну, Союз не сам распался, ему помогли. Горбачёв, например…
— Как один или несколько человек могут развалить «нерушимый» союз? Получается, он оказался вовсе не таким «нерушимым»? Колосс на глиняных ногах? Значит, мы всё это время верили в ложь?!
Класс оживился. Спорить с директором школы осмелится не каждый.
— А где тогда правда? Может, и то, что он «созданный волей народа», это тоже вранье? — не унимался Сафаров.
— Ну постойте, молодой человек, Союз был нерушимым. Например, мы победили фашизм, а это очень серьёзно, — ответил Владимир Сергеевич.
— Это да, но я читал, что первые десять лет у нас победу не отмечали. Не праздник это был. Тихо пили от горя. Слишком большую цену отдали за победу. Хотя это совсем другая тема.
— Сафаров, ты че споришь с учителем? — насмешливо сказала одна из девочек. — Самый умный, что ли?
Класс поначалу захохотал, но, увидев хмурое лицо директора школы, затих. Усы Владимира Сергеевича оттопырились, как у кота. Он прошел перед доской, похлопал по ладони указкой и ответил:
— История показывает, что люди, даже наделенные властью, могут заблуждаться. Мы еще до конца не знаем, почему такое государство, такое мощное, как СССР, распалось. Но мы должны сделать выводы и жить дальше, строить новую страну, стремиться к лучшему.
— А где гарантия, что теперь нам будут говорить правду? — не унимался Марат. Учитель строго посмотрел на него, неожиданно расплылся в добродушной улыбке и сказал:
— Интересные у тебя рассуждения, Сафаров. Знаешь, приходи-ка сегодня вечером к нам домой, и мы побеседуем на эту тему за чашечкой чая. И Лариса Федоровна, моя жена, будет очень рада. Нам нравятся такие беседы. А почему бы нет?
— А можно и нам? — подала голос Светка Лавочкина с соседней парты.
— И вы тоже приходите. Знаете, все приходите. Все, кто хочет об этом поговорить. Приходите к нам сегодня к семи, — радушно пригласил директор школы. Ученики оживились, зашумели, и на этой веселой ноте прозвенел звонок.
В итоге к директору пришли двое: Марат и Светка. Они случайно встретились у магазина и вместе зашагали по улице. Это не дискотека какая-нибудь, а настоящее культурное мероприятие! Светлана принарядилась в курточку кремового цвета и демисезонные сапожки, а на голове у неё красовалась привычная в то время «химка», прозванная в народе «взрыв на макаронной фабрике». Марат надел модную дерматиновую куртку черного цвета, называемую «кожанка», которую мать купила на рынке в городе.
Директор школы жил в самом центре поселка. Его дом ничем не выделялся. Типичная постройка позднего Союза. Его жена работала вместе с ним в школе учителем литературы. Когда гости вошли во двор, Лариса Федоровна поила коров.
— Проходите в дом, я сейчас приду. Володя уже дома, — пригласила хозяйка. Светка задержалась во дворе, наблюдая за Ларисой Федоровной в фуфайке. Непривычно видеть учителя в таком виде.
— Пошли, чего уставилась, — Марат первым прошёл в дом.
— О, гости дорогие, — радушно встретил их директор школы. — Раздевайтесь, заходите в зал. Сейчас будем пить чай.
Посередине зала их встречал разложенный стол-книжка, покрытый сиреневой клеенкой, а на нем стояла выпечка и красивый чайный сервиз с позолотой. Раньше сервизы служили визитной карточкой хозяйки. Их ставили в зеркальные серванты, периодически протирали пыль, а по случаю прихода дорогих гостей доставали и пили из него чай. Во время чаепития хозяйка любовалась своим сервизом, словно это не обычная керамика из сельмага, а золотые приборы из персидского дворца, повод гордости и зависти одновременно.
— Садитесь, располагайтесь, — учитель указал на диван. — А я думал, больше ребят придут. Выпускной класс все-таки, больше не увидимся.
— Владимир Сергеевич, они просто стесняются к директору школы домой прийти, — сказала Светка.
— А вы, значит, не стесняетесь, — наливая в заварной чайник крутого кипятка, с иронией произнес учитель.
— А чего стесняться, вы такие же люди, — сказал Марат, понимая, что произнес нечто неоспоримое, а значит, умное.
— А вот и хозяйка.
— Извините, не успела всё сразу, — запыхавшись, в комнату вошла жена директора и принялась хлопотать вокруг стола.
— Ой, как вкусно вы готовите, — Светка откусила вишневый пирог.
— Да вот, после уроков прибежала и сразу пирог поставила.
В те годы выпечку готовили сами. Так экономнее, да и в магазинах ассортимент был еще не велик. Если хочешь порадовать гостей, включаешь фантазию и из того, что есть в погребе и дома, готовишь нечто с чем-то. Причем получалось всегда по-разному. То подгорит, то вытечет, то не пропечется. Владимир Сергеевич с шумом отпил из чашки и начал разговор:
— Ну, Марат, интересные вопросы ты задал сегодня на уроке. Прямо сказать, для твоих лет это очень даже зрело. Жаль, времени не было ответить. Я жене рассказал, знаешь, она тоже заинтересовалась. Ведь вы — наша смена, молодое поколение, которое и будет строить жизнь дальше. От вас всё зависит, от ваших решений. И знаете, я всё-таки думаю, что вы будете жить лучше.
— Да, хотелось бы лучше, — согласился Марат.
— Ты спросил, почему нам говорили неправду, — Владимир Сергеевич улыбнулся и почесал за ухом. — Правда или неправда — это вопрос неоднозначный. Вы еще молодые, и вам кажется, что всё в мире просто. Это черное, а это белое. У меня, кстати, даже после института сохранялся такой взгляд на жизнь. Поэтому я тебя, Марат, хорошо понимаю. Но на самом деле в жизни всё намного сложнее, чем кажется на первый взгляд, — директор в раздумьях пригладил усы и продолжил. — Вы не допускаете, что, может быть, они, то есть строители коммунизма, верили в то, о чём говорили? Может, они искренне верили, что наш путь единственно верный? Этот путь идеологического насаждения и принуждения.
— Верили, а теперь признали, что ошибались. Странно как-то. Неужели все ученые, академики, министры, все они ошибались? — спросил Сафаров. — Они же умные люди, взрослые. А если была возможность ошибиться, почему же они вели себя так, словно ошибка исключена? Почему не сказали всем людям честно, что мы «возможно» построим светлое будущее? Что мы — часть эксперимента. Столько лет подряд твердили, что мы движемся к светлому будущему. Неужели они не видели, что за рубежом живут лучше? Даже во время войны наши солдаты это видели, когда шли по Европе. Зачем нам врали? Почему не сказали прямо: «Мы живем лучше, чем в Африке, но хуже, чем на Западе». Не было бы так обидно. Почему внушали, что мы живем лучше всех, когда не лучше? Зачем они врали своему же народу? — Марат говорил с горячностью. Юноша, полный сил и надежд. Искренний и откровенный.
— Видать, эта тема тебя сильно волнует, Марат, — улыбнулась хозяйка, элегантно ставя на стол чашку. Светка заметила, какой красивый у неё маникюр. Иметь в деревне маникюр непросто.
— Чтобы строить дальше, надо разобраться с прошлым, — произнес Владимир Сергеевич. — Марат, а что, если это был единственный наш путь? Если можно так выразиться. Наш исторический путь. Наш менталитет, культура и прошлое привели нас именно к этому. А если по-другому было нельзя?
— Единственный? Почему тогда другие страны пошли другим путем и у них всё хорошо? Мы же такие же люди, как и они, только говорим на другом языке. Вы говорите про менталитет. У немцев после войны страну разделили на ГДР и ФРГ. Это немцы, «фрицы», они одинаковые. Почему тогда лучше стали жить именно западные немцы? Может, всё дело в идеологии?
— Ну, я бы не сказал, что у них всё хорошо было и хорошо сейчас. Мы многого не знаем. Всё же у каждого народа свои особенности, своя культура. В нашей стране принято не утруждаться, а много отдыхать, много праздновать, а в других культурах отношение к труду несколько иное. Переломить такое вряд ли получится сразу.
— Ладно, у них свои особенности, но зачем врать? Кому мне теперь верить? Кто мне ответит, где светлое будущее, которое мы всей страной с такими жертвами строили? И где гарантия, что дальше будет всё правильно?
— Ну, Марат, не принимай это так близко к сердцу. Общество устроено намного сложнее. В тебе говорит юношеский максимализм, — посоветовал учитель.
— То есть это пройдет, и я потом буду как все, спокойно смотреть, как мне вешают лапшу на уши? — Сафаров непокорно прищурился.
— Ну зачем же? — Владимир Сергеевич поправил очки.