- -
- 100%
- +
Сегодня сценарий был такой: выброс газа на буровой П-18, «грифон», угроза разрушения внутрискважинного оборудования, необходимость экстренной эвакуации персонала и дистанционного глушения скважины.
Услышав надсадный вой сирены, Гоша бросился к своему пульту в центре управления. На голографическом экране уже мерцали красные строки:
<ДАВЛЕНИЕ В ЗАТРУБНОМ ПРОСТРАНСТВЕ ВЫШЕ НОРМЫ.
УТЕЧКА ГАЗА. СРАБАТЫВАНИЕ ДАТЧИКОВ ЗАГАЗОВАННОСТИ>
Щелкали реле блокировки, выпуская из специальных отсеков ремонтных роботов. Каждый раз, слыша эти щелчки во время тестовых прогонов, Горелов иронически похмыкивал — настолько нелепыми казались механические устройства посреди царства сенсорики и виртуальных переключателей. Но сейчас он вдруг понял — это не старье, это последний рубеж обороны. Как в сказке про бой на Калиновом мосту.
Сердце забилось быстрее, хотя Гоша понимал, что это всего лишь симуляция. Но Круглов умел делать свои учебные тревоги такими реалистичными, что забыть об условности было легко.
— Горелов! — раздался в наушниках голос Круглова. — Не спи! Данные телеметрии! Где параметры утечки?
Гоша лихорадочно забегал пальцами в контакт-перчатках по сенсорным панелям, окружая себя облаком графиков с датчиков давления и акустической эмиссии. Он видел, как на трехмерной модели скважины расцветает красное пятно — зона аномального давления. Нужно было точно определить, на какой глубине произошел выброс. Искин невозмутимо вывел первичную оценку, вывесил ее прямо поверх паутины облачных данных.
— Ай, спасибо, мой железный друг, — буркнул себе под нос оператор, не прекращая свои пассы. — Глубина три двести! — доложил он. — Интервал три двести — три двести пятьдесят. Разгерметизация обсадной колонны в районе муфтового соединения. Газ мигрирует вверх по затрубному пространству.
— Принимаю, — голос Круглова был возмутительно спокоен. — Аварийной бригаде — эвакуация. Шкипер — готовь дистанционное глушение.
Гоша продолжал следить за данными, ухитряясь периферийным зрением охватывать практически весь инфомассив. И вдруг… Это было почти незаметно, какая-то секунда, но Горелов заметил, что один из датчиков показывает не совсем то, что ожидалось. По логике симуляции, давление в затрубье должно было расти равномерно, но на графике был небольшой провал — словно газ нашел какой-то дополнительный путь для выхода. Гоша нахмурился. Это могло быть ошибкой в симуляции, а могло — и реальной особенностью скважины, которую ИИ сперва не учел, а потом попытался встроить в общую систему.
Пару мгновений он колебался, потом быстро ввел коррекцию и доложил Круглову. В ответ из интеркома послышалось ворчание Карася, которое можно было понимать, как угодно. Но, похоже, в нем было одобрение.
— Молодец, Горелов, — сказал Главный, когда тревога была отменена. — Заметил нюанс. Но все равно, слишком уж долго ты думал. Пока спишу на молодость и неопытность. Вот только в реальной ситуации эти секунды могли стоить жизней. Запомни: на Марсе спешка — смерть, но и промедление — тоже. Банальщину говорю? Ну извини, за что купил, как говорится — за то продаю. Ищи баланс, Георгий. Ищи.
Гоша кивнул, чувствуя, как горят уши. Он понимал: Круглов прав. Надо учиться. «Сто тысяч раз эти тесты прогоню!» — яростно подумал он.
6
Вечером, когда все разошлись по каютам или собрались в кают-компании на традиционные посиделки, Гоша остался в центре управления один. Можно было спокойно уйти, никто бы и слова не сказал, но ему очень нужно было закончить калибровку «Двойника» перед завтрашним началом бурения. Так он сказал Топазу, но на самом деле Горелов хотел заодно еще раз проверить ту самую аномалию на глубине четырех тысяч метров, которая не давала ему покоя.
Он снова загрузил данные предварительного сканирования и запустил углубленный анализ. Надел на лицо маску виртуал-контроля, полностью отсекая себя от внешних раздражителей, привычно вздрогнул, когда перед глазами завертелись фракталы оптической подстройки глазных нервов — не самые, конечно, приятные ощущения, сразу начинает неудержимо тошнить, и тут главное — перетерпеть эти несколько секунд… На этот раз Горелов полностью отключил автоматическую фильтрацию шумов и отсек от интерпретационного анализа искин, чтобы увидеть сырые данные.
И то, что он увидел, было очень странным.
В сейсмическом профиле, на глубине четыре тысячи сто двенадцать метров, отчетливо проступали засветки зон с аномально низкой плотностью. Это была не просто «дырка в сыре», как такие места любила называть Елена. Засветки образовывали структуру — правильной, почти геометрической формы. Прямоугольник с закругленными углами, размером примерно сто пятьдесят на двести метров. Слишком правильный, чтобы быть природным образованием.
Гоша откинулся на спинку стула и потер глаза. Он не был геологом, но даже ему было ясно: такие структуры точно не возникают сами по себе. Либо это какая-то неизвестная науке форма карста, либо… Очень хотелось верить в то, что на глубине четырех километров под марсианской пустыней, скрывается нечто, созданное не капризом природы. С другой стороны, сто лет назад на фотографиях Марса ученые на полном серьезе находили лица и пирамиды, а потом все это оказалось просто игрой природы и теней.
— Либо это сенсация, либо дурят нашего брата болваны электронные, — вслух сказал он в тишине. — Ох, дурят…
Горелов еще некоторое время прокручивал данные, размышляя, стоит ли рассказать кому-нибудь об увиденном. Решил: только не Круглову. Потом снял маску, проморгался от остаточных фрактальных узоров перед глазами, и сделал пометку в журнале: «Обсудить с Ковальчук. Возможно, артефакт искусственного происхождения. Требуется дополнительное исследование». Потом сохранил все данные на защищенный носитель и выключил терминал.
7
В коридоре, по пути к своей каюте, Гоша, к своему удивлению, столкнулся с Жаровым. Сергей стоял у технического люка, ведущего в вентиляционную шахту, и что-то делал с панелью управления. Увидев Гошу, он вздрогнул и быстро захлопнул панель, съежившись и пряча лицо.
— Сергей, ты чего не спишь? — спросил Гоша, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Второй час ночи же, все честные люди давно баиньки. А ты крадешься по коридорам, как шпион.
— Да какой шпион, скажешь тоже… Вот, фильтры проверяю, — торопливо ответил Жаров, и Гоше опять показалось, что техник слишком быстро отводит взгляд. — Пыли много после бури, боюсь, забьются. И бессонница у меня. Накрутил за ужином кофемашину, сварила мне слишком крепкий эспрессо… Вот и маюсь сейчас. А ты чего бродишь?
— Работал. Завтра бурение начинаем, надо было кое-что проверить. Серега, ну какой эспрессо на ночь глядя-то? Ты чего чудишь? Я понимаю, мы с тобой молодые, но режим-то соблюдать надо.
— Ой, ну как будто ты сам его всегда соблюдаешь! — возмутился Жаров. Теперь он выглядел более уверенно, даже приободрился. — Ворчишь как пенсионер!
— И то правда. Ну тогда вот о чем подумай, кофеман: у Круглова тоже бессонница от недокура. И вот если ЭТОТ пенсионер тебя здесь поймает — мало не покажется.
— Это точно, — вздохнул опять приунывший техник. — Что-то я и в самом деле… В общем, ладно, пойду я. Ну, бывай. Утром увидимся.
Он быстро, пару раз оглянувшись на ходу, пошел по коридору в сторону жилого модуля, и Гоша заметил, что даже шаги у коллеги какие-то дерганые, нервные. «Странный он все-таки, — подумал Гоша. — Вечно один, вечно что-то проверяет. И глаза бегают. Может, просто неврастеник? А как тогда его вообще сюда взяли? На Марсе такие долго не живут, нервы сдают. А может…»
Он со злостью оборвал сам себя. Нечего ерунду городить. Шпионы, как же! Может и правда эспрессо виноват. Ну подумаешь, крепкий кофе на ночь, мало ли у кого какие странности. У каждого свой способ справляться со стрессом. Вот он, Горелов, например, жует без остановки и болтает без умолку. Есть такая слабость, глупо отрицать. Дед травит свои бесконечные побасенки. Круглов чаи гоняет сутками и литрами. Жаров… А что — Жаров? Жаров проверяет фильтры по ночам. Тоже вариант, не хуже прочих.
8
В своей каюте Гоша долго не мог уснуть. Ворочался на кровати, так и сяк перекладывал тощую жесткую подушку, потом просто глядел в потолок, где кто-то из предыдущих жильцов приклеил маленькую звездочку из светоотражающей пленки — такую же, как в каюте Артема, а может, и ту же самую, переклеенную чьей-то заботливой рукой, — и думал.
Думал о завтрашнем дне, о скважине Р-17, об аномалии на глубине. О том, что они, возможно, стоят на пороге открытия, которое изменит все. О том, что Марс — это не просто холодная пустыня, а планета с историей, древней и, возможно, трагической. Или это все ерунда, а полость — это просто причуда геологии. Потом подумал, что Круглов, Дед, Топаз, Шкипер — давно уже сыты такими приключениями по горло, но делают свое дело, потому что так надо. Потому что тайны тайнами, открытия открытиями, а страна, которая их сюда отправила, ждет марсианскую нефть и отговорок не принимает.
Потом, уже засыпая, он подумал о себе. О том, как мальчик из Екатеринбурга, любивший разбирать всякие гаджеты и читать фантастику, однажды оказался здесь, на Марсе, в двухстах миллионах километров от дома. О том, что он, Георгий Горелов, инженер-телеметрист, наконец-то доволен собой. Еще бы — делает важное дело! Настолько важное, что от него, от его внимательности, от его умения видеть то, что не видят другие, зависит многое.
За иллюминатором медленно угасал марсианский закат — полоса фиолетового света над оврагами Терры Киммерии. Гоша закрыл глаза и разом, как в колодец, провалился в сон. Ему снилось, что он, прямо так, без корабля, раскинув руки летит над кратерами и плато, а внизу, под толщей породы, ворочается что-то огромное и непонятное. Которое зовет его по имени — тихо, почти неслышно, но настойчиво. «Видишь нас? Слышишь нас?».
«Слышу… А кашу я завтра возьму в столовой другую, вкусную», — совершенно невпопад подумал он уже во сне.
ГЛАВА 4. ГОЛОС БЕЗДНЫ
«Сложные органические молекулы, обнаруженные в марсианских метеоритах, долгое время считались результатом абиотических процессов. Однако новые данные сейсмического зондирования позволяют предположить существование на глубине крупных резервуаров с веществами, которые могут иметь биогенное происхождение. Вопрос о том, является ли это следствием древней жизни или ее предшественником, остается открытым и требует прямого исследования».
(Из статьи «Биогенные углеводороды на Марсе: гипотезы и факты», журнал «Астробиология», №3, 2149 год)
1
Марсианский рассвет наступал медленно и как-то даже торжественно. Планета будто нехотя пробуждалась от долгого, холодного сна, длившегося миллиарды лет.
Сначала край горизонта, там, где красноватая пустыня встречалась с фиолетовым небом, налился тусклой, почти болезненной голубизной. Потом этот цвет начал расползаться вширь, захватывая все новые и новые участки небосвода, и на его фоне проступили неровные, изломанные скальных гребней, обрамляющих глубокие овраги и расщелины, которые помнили времена, когда по Марсу еще текли реки, а атмосфера была достаточно плотной, чтобы удерживать тепло. Пылевая взвесь, всегда присутствующая в марсианском воздухе, рассеивала свет, создавая эффект гигантского купола, под которым лежала мертвая, но все-таки завораживающе красивая в лучах рассвета пустыня. Звезды, еще недавно яркие, бледнели и исчезали одна за другой, уступая место Солнцу — холодному и неяркому здесь, висящему в пустоте над вымершим миром.
Артем Новиков стоял у обзорного экрана в своей каюте и смотрел на этот рассвет, чувствуя, как внутри него борются два чувства: восхищение новичка перед неизведанным («Целая планета!») и глухое, ноющее беспокойство, которое он гнал от себя, но которое возвращалось снова и снова. Он вспоминал слова Деда о том, что Марс не прощает ошибок, опять, сам того не желая, прокручивал в голове байки о «Красном шепоте» и «Черной метели». Вспоминал историю Юрковского, погибшего в скважине со словами: «Здесь есть жизнь. Только она не такая, как мы думали». И чем ближе был час начала бурения на Р-17, тем отчетливее он чувствовал: сегодня точно что-то произойдет.
— Да сколько можно себя накручивать! — процедил Новиков сквозь зубы. — Соберись! Что за упадничество? Вот чертов Дед, байками своими всю голову мне забил, от каждого чиха дергаюсь. Камни, песок и пустыня, бояться нечего, смотреть не на что… В Гоби было так же.
В Гоби, конечно, все было совсем не так. Но Артем уже решительно ткнул в сенсорную кнопку, выключающую экран. Рассвет погас, оставив темноту, и парень с облегчением оторвался от бессмысленного любования пейзажем. Больше не мешкая, он надел комбинезон и вышел в коридор. База «Королев» уже просыпалась: слышались шаги, приглушенные голоса, где-то в техническом модуле мерно гудел реактор. В кают-компании Анна Петровна уже раскладывала завтрак — на каждом подносе одноразовые контейнеры с овсяной кашей и сырниками, привычные витаминные кубики «от Нины», зелень из оранжереи, и, конечно же, горячий сладкий чай — как всегда без нормы. Артем взял свою порцию и сел за стол, где уже сидели Елена Ковальчук и Гоша.
— Доброе утро, — сказала Елена, поднимая на него глаза. Вид у нее был усталый — она снова работала допоздна, изучая образцы из Эллады и данные сейсмики. — Как спалось?
— Так себе, — честно ответил Артем. — Все думал о сегодняшнем дне. Есть у меня предчувствие…
— О-о, старик! Рискуешь! Предчувствия — это не научно, особенно для Круглова, который верит только в то, что получено эм-пи-ри-чес-ким путем, — усмехнулся Гоша, но тут же добавил: — Хотя знаете, я сам всю ночь ворочался. И вот что странно? «Цифровой двойник» тоже какой-то нервный. Я сегодня рано утром прогнал еще одну симуляцию — он снова выдал предупреждение о возможной аномалии на глубине четыре тысячи сто метров. Ровно там, где у нас та самая «дырка» на сейсмике, о которой мы сейчас с тобой, Лена, говорили.
— Что за предупреждение? — спросил Артем. Про «дырку» он уже знал, потому что Горелов вчера, после долгих колебаний все-таки решился и сбросил ему отчеты сканирования.
— Да не конкретное, в том-то и загвоздка. Просто пометил зону как «потенциально опасную для продолжения бурения». А потом сбросил маркер. И снова выставил. Как будто искин… сомневается, что ли. Я такого раньше не видел. Обычно он выводит вполне конкретные предупреждения: «риск обрушения», «вероятность выброса», плюс проценты и корелляция данных. А тут — абстрактная «опасность». Как будто сам не понимает, с чем мы можем столкнуться.
Круглов, вошедший в кают-компанию с кружкой своего знаменитого крепчайшего чая, услышал последние слова.
— Искин и не обязан все понимать, Горелов, — сказал он, грузно усаживаясь за стол и помешивая ложкой в дымящемся дегтярно-черном отваре. Ножки стула, которые здесь не были привинчены как на «Витязе», взвизгнули по полу, и Главный поморщился. — Он — инструмент. Да, хороший. Да, это дополнительные глаза и уши. Но не мозг, и об этом мы сто раз говорили на инструктажах и лекциях. Мозг — вот он, — Круглов постучал себя по лбу. — И если «Двойник» говорит «опасно», значит, мы будем вдвойне осторожны, но доверять на сто процентов все равно будем только собственным глазам и ушам. При этом не надо забывать, что, кроме природных и технических опасностей, могут быть и другие.
— Какие? — недоуменно спросил Артем. Главный покосился на него и нехотя ответил:
— Нефть нужна не только нам, Новиков.
— Но… — начал было Гоша, однако начальник поднял широкую ладонь и легонько, но весомо прихлопнул по столешнице, поставив точку в споре.
— Но работу не отменяем. Москва ждет нефть, а нас с вами ждут метры и гигабайты. Готовность тридцать минут. Не засиживайтесь.
2
Дорога до буровой занимала около двадцати минут. Рабочая лошадка — марсоход «Бык» — шел как обычно, ровно, мягко переваливаясь на ухабах и без натуги преодолевая сложные участки рельефа. Мощный двигатель шелестел еле слышно, как и положено движку, который любят и регулярно перебирают.
Артем сидел рядом с водителем. Шкипер — на этот раз он сменил Крюка — вел машину молча, не отвлекаясь на разговоры. Механик-водитель даже не поднял заслонку своего триплекса — гнал марсоход уверенно и даже вроде бы небрежно, лишь изредка бросая короткие взгляды на навигационный экран. В салоне, кроме них, были еще трое — Елена, Гоша и сам Круглов. Главный решил проверить «молодежь» в настоящей работе, у Ковальчук были свои соображения, которыми она ни с кем, кроме шефа, не поделилась. Впрочем, никто и не спрашивал — геология дело тонкое, и что там почему и зачем, разберется не каждый. Остальные сменщики должны были подъехать позже, на втором марсоходе.
Огромные колеса «Быка» с титановыми грунтозацепами мерно перемалывали красный реголит, оставляя за собой широкую колею, которая, впрочем, уже через несколько часов будет занесена вездесущей пылью. За бортами марсохода проплывал однообразный, но никогда не надоедающий пейзаж, отображающийся на внутренних экранах: бескрайняя равнина, усеянная камнями самых причудливых форм, за миллионы лет отполированными ветром и песком, и далекие скалы на горизонте, почти затерянные в дымке. Небо над головой было уже не фиолетовым, а светло-розовым с желтоватым отливом — цвет, который Артем никогда не видел на Земле и который каждый раз вызывал у него странное тянущее чувство.
Буровая установка «Кольская-М» показалась из-за бархана внезапно, надвинулась на восьмиколесную машину, сразу показавшуюся крошечной, раскидывая сплетения труб, словно гигантский металлический паук, вцепившийся в поверхность планеты. Ее сорокаметровая вышка уходила в небо, а рядом с ней громоздились цистерны с «Криосивом-Нео», контейнеры с бурильными трубами и жилой модуль для вахтовиков, которые могли оставаться здесь на несколько суток, не возвращаясь на базу. Все это хозяйство было окружено периметром из датчиков движения и автоматических турелей. Датчики — стандартная мера безопасности на случай пылевых бурь, а вот турели, о которых в первый раз Артем с изумлением и оторопью узнал на инструктаже, теперь, после утреннего разговора, стали очень даже понятным средством защиты от возможного появления незваных и недружелюбных гостей.
Внутри буровой было шумно, каждый полезный сантиметр пространства здесь был занят какими-нибудь механизмами. Стоя в ожидании подъемника, Новиков подумал, что именно так, наверно, выглядела изнутри та самая атомная подлодка, на которой служил прапрадед. Человек несведущий мгновенно потерялся бы среди манифольдов, маховиков, труб и указателей с непонятными цифрами. А еще все это скопище механики, гидравлики и автоматики — шумело на разные голоса. Гул систем вентиляции смешивался с лязгом антипылевых заслонок, а тот, в свою очередь, сплетался с низким, вибрирующим звуком работающих насосов, закачивающих промывочную жидкость в скважину.
Рубка управления размещалась на самом верху основного бурового комплекса (выше была только ажурная конструкция вышки), и, в принципе, мало чем отличалась от резервного центра. Такое же не очень большое помещение с такими же панорамными голографическими экранами, занимавшими всю переднюю стену. На этих экранах в реальном времени отображалась трехмерная модель скважины, графики давления, температуры, вибрации, акустической эмиссии — сотни параметров, за которыми должен был следить оператор. Перед экранами стояли кресла операторов — массивные, с амортизаторами, массажными валиками и встроенными сенсорами, непрерывно считываюшими биометрию, чтобы вовремя заметить признаки усталости или стресса. Рядом — пульты телеметрии, связи и управления вспомогательными системами. Все тысячу раз знакомое по симуляторам и тренажерам. Но сейчас все настоящее.
Когда Артем, Гоша и все остальные вошли в рубку, их встретил голос — спокойный, лишенный эмоций, но при этом какой-то удивительно «живой». Это был ИИ буровой, которого все называли просто «Гефест», хотя его официальное наименование звучало куда более громоздко: «Интегрированная система управления опорным пунктом бурения и геологоразведки, поколение 5, версия 7.2.4». В отличие от «цифрового двойника», полномочия этого искина были гораздо шире. Артем не раз ломал голову, пытаясь понять, почему ИИ назвали в честь древнегреческого бога-кузнеца, пока однажды, после его недоуменного вопроса в кают-компании, Дед со смехом не ответил:
— Тема! Вот вечно ищешь ты загадки там, где их нет. Представляешь, Земля, я тебе открою страшную тайну: его так назвали, потому что другая компьютерная программа случайным образом выдала это название. Любят у нас что военные, что конструкторы разные красивые имена. «Гиацинты» всякие, «Акации» … А выпало бы что-то другое — ну и был бы сейчас у нас искусственный интеллект «Афродита», переправили бы ему голос на женский, да и все дела. Эх ты, исследователь очевидного-невероятного!
Артем отлично помнил, как в первый раз познакомился с «Гефестом» — это было во время бурения второго ствола П-18, — и как с удивлением узнал, что назначение искина выходит далеко за рамки собственно бурения и скважинной разведки. Как любезно пояснил сам «Гефест», под формулировкой «опорный пункт» подразумевалась собственно база «Королев» сама по себе, а буровая «Кольская-М» являлась просто ее удаленным рабочим модулем. Так что «Гефест» участвовал не только в работе буровой, но и в управлении базой, хотя эту его вторую специализацию особо не афишировали. «Ничего себе, — несколько растерянно подумал тогда Новиков, — а нам-то рассказывали на лекциях…»
«Гефест» был разработан российскими учеными специально для марсианской программы и представлял собой вершину развития технологий искусственного интеллекта, какими они стали к середине двадцать второго века. Конечно, он не был разумен в человеческом смысле — не обладал самосознанием, не испытывал эмоций, — но его способность к анализу данных, прогнозированию и принятию решений в стандартных ситуациях превосходила возможности любого человека.
И все-таки без человека он оставался всего лишь набором нолей и единиц.
— Доброе утро, операторы, — произнес «Гефест», когда Артем занял место за пультом. — Расконсервация скважины завершена. Все системы буровой установки функционируют в штатном режиме. Температура промывочной жидкости — шестьдесят два градуса Цельсия, вязкость в пределах нормы. Давление в затрубном пространстве стабильно. Прогноз проходки на ближайшие четыре часа: двадцать метров в час при механическом бурении, после достижения базальтового слоя рекомендуется переход на плазменный перфоратор.
Дальше были еще числа, цифры и советы. Артем слушал этот ровный бесполый голос и невольно вспоминал лекции в Новосибирском университете нефти и газа. Старый профессор Воронцов, седой, совсем уже ветхий и прозрачный, с дрожащими руками, но преподавательской хватки с возрастом не потерявший ни на грамм, рассказывал им о том, как развивались системы управления бурением на протяжении последнего столетия.
— Вплоть до начала двадцать первого века, — говорил он, расхаживая по виртуальному амфитеатру аудитории и тяжело опираясь на старомодную трость, — бурильщик мог полагаться в основном на свой опыт и интуицию. Компьютеры только начинали внедряться, и доверия к ним было мало. Потом появились первые автоматизированные системы, которые могли подсказать оптимальные режимы бурения. Потом — нейросети, обученные на тысячах реальных схем, ситуаций и аварий. А к середине века мы пришли к тому, что ИИ может вести бурение полностью автономно, от начала до конца. Но, — тут профессор назидательно поднял палец, — полностью заменить человека искусственный интеллект так и не смог. Все вы знаете, какие трагические события произошли потом, и как непросто людям было буквально из пепла восстанавливать утраченные позиции во многих отраслях науки и не только… Но это не тема нашей лекции. А тема вот в чем: любой сегодняшний ИИ, несмотря на функционал самообучения, пусть и урезанный — не понимает контекста, даже если вам кажется, что это не так. Он мониторит тысячи показателей, но не чувствует, когда вибрация становится «какой-то не такой», когда запах промывочной жидкости меняется едва уловимо, и буровой мастер говорит: «Носом чую, пробку хватанули». Когда порода начинает вести себя не так, как предсказывает модель… Это понимает только человек, который провел на буровых много лет. Мы изобрели квантовые компьютеры и космические полеты. Но мы так и не смогли устранить из уравнения одну переменную, — констатировал Воронцов, — которая превратилась в константу. Эта константа — человек. Люди. Вы.