- -
- 100%
- +
Артем на собственном опыте убедился в правоте профессора, когда работал на Штокмане. Однажды тамошний искин предложил изменить траекторию бурения, основываясь на данных мониторинга и формальных расчетах, но Артем, почувствовав что-то неладное, настоял на дополнительном анализе — и оказалось, что они чуть не вошли в зону аномально высокого пластового давления, что могло привести к выбросу. С тех пор он относился к искинам с уважением, конечно, но без слепого доверия.
— «Гефест», — сказал он, налепив на шею прозрачную гибкую пластинку «трепача», как на жаргоне нефтяников назывался микрофон, — доложи о состоянии датчиков на глубине четыре тысячи метров.
Краем глаза он увидел, как напрягся Жилин, повернул голову Круглов, и как Гоша Горелов недоуменно вздернул плечи. Но Артем должен был убедиться еще раз.
— На указанной глубине фиксируется аномалия плотности породы, — ответил ИИ. — Отклонение от прогноза составляет тридцать два процента. Рекомендуется дополнительное сейсмическое зондирование перед продолжением бурения.
— Интересно, — задумчиво сказал Гоша, усаживаясь в кресло соседского пульта и нахлобучив на голову сетку нейроконтактов, — все-таки аномалия, значит.
— А ты говоришь — предчувствия не научны, — хмыкнул Артем.
3
Первые несколько часов бурение шло в штатном режиме. «Кольская-М» методично вгрызалась в марсианскую породу, и «Гефест» докладывал о параметрах каждые пятнадцать минут. Артем, который сначала волновался, постепенно встроился в рабочий ритм и теперь следил за графиками, только иногда корректируя скорость вращения ротора или давление промывочной жидкости, но в целом все шло ровно. Елена сидела в углу рубки, воткнув планшет в разъем, соединяющий его с главным компьютером, методично, одну за одной, изучала сейсмокарты и время от времени сверяла их с какими-то своими записями и данными, поступающими с глубины. Круглов удобно устроился прямо за спиной Артема, целиком погрузившись в чтение полученных от Топаза аналитических документов по какому-то постороннему проекту. Он молчал, но сейчас это молчание действовало успокаивающе — оно означало, что пока все под контролем.
Артем бросил взгляд на цифры, мигающие в углу голографического экрана: с момента начала проходки прошло три часа семнадцать минут. Для него, впервые оказавшегося на марсианской буровой не в качестве стажера или отрабатывающего занятия на тренажере, а как полноправный оператор, все эти часы были до краев наполнены особым, почти осязаемым напряжением — тем самым, какое испытываешь, когда делаешь знакомую работу в совершенно новых, непривычных условиях. Вроде бы все то же самое, что и на Земле: ротор, бурильная колонна, промывочная жидкость, датчики. Но здесь, на Марсе, каждый звук воспринимался иначе, каждая цифра на экране имела другой вес, потому что за ней стояла не просто очередная скважина, а огромная, неизведанная планета, которая за два миллиарда лет своего безмолвия накопила столько загадок, что хватило бы на десяток поколений исследователей. Пусть физика та же, а геология подчиняется одним и тем же законам — но при этом все другое.
Остроты ощущений добавляла легкость в теле от пониженной марсианской гравитации, которая хоть и почти перестала уже ощущаться в силу привычки, но сейчас почему-то снова дала о себе знать.
— «Гефест», — негромко, но отчетливо сказал Новиков, обращаясь к ИИ, с которым уже вроде как сработался, — дай текущие параметры по интервалу глубин от трех тысяч семисот до четырех тысяч метров. Особенно интересует температурный градиент и акустическая эмиссия.
— Выполняю запрос, оператор Новиков, — отозвался искин своим бесстрастным, лишенным интонаций голосом, который звучал точно так же, как и в симуляторах Звездного городка. — Температурный градиент в указанном интервале составляет 2,3 градуса Цельсия на сто метров, что на пятнадцать процентов выше среднего значения по данному региону. Акустическая эмиссия — фоновая, без признаков микротрещинообразования. Прогноз стабильности породы на ближайшие четыре часа — благоприятный.
— Понял, — кивнул Артем и повернулся к Гоше. — Ну, что мы видим? Температура в пределах нормы. Но дальше, на глубине, мы можем упереться в зону аномального теплового потока. Сталкивался с таким?
— Только в симуляциях, — отозвался Гоша, не отрывая взгляда от своих графиков.
— На Штокмане, конечно, все было попроще, там ИИ просто сигналил, а решение принимал старший оператор, — вздохнул Артем.
— Жаль, что мы там с тобой не пересеклись, — вздохнул Горелов.
— Ну, понятно, почему. Ты же на пару лет позже меня универ окончил.
Круглов за спиной Артема непонятно хмыкнул.
— И что там с тепловым потоком? — спросил вдруг он.
Артем внутренне напрягся, но ответил спокойно:
— Это значит, что форсировать охлаждение не нужно, — не ожидая ответа Главного, он переключил несколько тумблеров на пульте, физически ощущая, как отличается эта работа от всего, что он делал раньше. На земных платформах, на «Приразломной» или на Сахалине, можно было выйти в машинный зал, услышать шум механизмов, почувствовать вибрацию палубы под ногами, стоя на ледяном ветру. Здесь, на Марсе, центр управления был герметичным, изолированным миром, где о процессах, происходящих в недрах, можно было судить только по цифрам и графикам. — «Гефест», пересчитай прогноз с учетом коррекции.
— Прогноз пересчитан, — мгновенно отозвался ИИ. — Температура промывочной жидкости остается в расчетных параметрах. Запас по вязкости сохранится в полном объеме.
— Принято, — Артем еще раз окинул взглядом панель управления, проверяя, не упустил ли чего. Круглов молчал. Покопавшись в своих ощущениях, Новиков вынужден был признать, что ритм работы на «Кольской-М» его поражает. Там, на старых платформах и шельфовых комплексах, с жестко урезанным в правах ИИ — бурильщик, как полководец, глядящий на расстановку сражения, был вынужден постоянно держать в голове десятки параметров и вручную корректировать работу множества систем. Здесь же, на марсианской буровой, человек выступал скорее стратегом, принимавшим ключевые решения на основе данных, которые «Гефест», получивший неслыханную «волю», собирал, анализировал и подавал в максимально удобоваримом виде.
Искусственный интеллект управлял ветвями процессов: он с точностью до миллиметра выдерживал траекторию бурения, он автоматически корректировал состав промывочной жидкости в зависимости от типа проходимой породы, он контролировал вибрацию колонны и сотни других параметров, которые человеческий мозг просто не способен отслеживать одновременно. Но окончательные решения по ключевым позициям всегда оставались за человеком. И именно это, как понимал Артем, было самым трудным — особенно здесь, где каждая ошибка могла стоить не просто срыва плана, а жизней.
Он задумчиво покачал головой.
— Знаешь, Артем, — Гоша откинулся на спинку кресла и потянулся, хрустнув суставами, — я тут подумал: а ведь то, что мы сейчас делаем, еще сто лет назад показалось бы чистой магией. Помню документалку, где один спец, который на «Приразломной» работал в середине прошлого века, рассказывал, какие у них были приборы, какое оборудование… А потом я вспомнил, как у них бурильщик вручную крутил вентиль и на слух определял, как идет проходка. На слух, Артем! Вот оно, мастерство! А у нас тут полным-полно разного — тут тебе и сенсоры, и роботы, и искин с расширенным самообучением и плазма, которая режет базальт, как горячий нож масло. И все равно так получается, что эта махина без нас не работает.
— И? — вопросительно отозвался Артем.
— Я в том смысле, что решать-то — нам.
— Потому что программа, даже самая крутая, не чувствует никакой ответственности, — ответил Артем, не отрываясь от экрана, и сам удивился тому, как уверенно прозвучал его голос. Еще месяц назад он раз за разом представлял в темноте каюты, как будет сидеть в рубке марсианской буровой и какие решения ему придется принимать. И уж точно не мог подумать о том, что будет обсуждать такие вещи как нечто само собой разумеющееся. — Она не боится ошибиться. А мы еще как боимся. Не-ет, я тебе вот что скажу: «Гефест» может хоть тысячу раз объявить, что все в порядке, но, если мне что-то покажется подозрительным, я все равно перепроверю.
— А потом приду и перепроверю я, — ворчливо вклинился в их разговор Круглов. — И еще раз перепроверю за вами, охламонами. Так уж мы, люди, устроены.
Гоша с Артемом дружно рассмеялись.
— Слушай, — спросил Горелов, — у вас же профессор Воронцов тоже читал лекции?
— Читал, — кивнул Новиков, следя за графиками на экране.
— Помнишь, он рассказывал про концепцию «человеко-машинного симбиоза»? Да ты должен помнить! Он всегда так горячился, как только этой темы касался… Мы всей группой боялись, что пол пробьет своей тростью.
— Он ее сломал один раз.
— Да? Черт, надо было мне тогда с Сашкой Кудрявцевым поспорить… ну да ладно. В общем, Воронцов говорил, что, мол, идеальная система — это не полностью автономный робот и не полностью ручной труд, а именно связка человека с ИИ, где каждый делает то, что у него получается лучше. Мы — стратегия, интуиция, ответственность. ИИ — тактика, расчет, скорость реакции. По отдельности мы вроде как оба неполноценны, а вместе — сила. Я тогда думал, что он просто красиво говорит. Все-таки старая школа, люди всегда на первом месте и все такое… А теперь, вот здесь, — он обвел рукой рубку, — я понимаю, что старик-то был абсолютно прав. Интересно, он жив еще?
Артем молча кивнул, и в этот момент «Гефест» подал голос:
— Внимание. Достигнут интервал глубин три восемьсот метров. Рекомендуется переход на плазменный перфоратор «Заря-4». Базальтовая плита прогнозируется в интервале три девятьсот — четыре тысячи сто метров. Механическое бурение на указанном интервале неэффективно.
— Уф-ф. Дождались светлого праздничка, — Артем повернулся к Круглову, который не спеша, молча поднялся из своего кресла. — Семен Борисович, разрешите переходить на плазму?
Круглов, отложив аналитику в сторону, медленно кивнул, не сводя глаз с главного экрана, на котором трехмерная модель скважины подсвечивалась разными цветами в зависимости от плотности породы.
— Добро. Начинаем операцию замены турбобура. И оба будьте внимательны — на этих глубинах может быть все что угодно.
Помолчал и добавил свое извечное:
— Марс, он, знаете ли, сюрпризы любит.
В его голосе Артему почудилась странная, едва уловимая нотка — не то тревога, не то мрачное предчувствие, — и парень невольно поежился, прежде чем отдать «Гефесту» команду на активацию плазменного перфоратора. В конце концов, Круглов был здесь далеко не в первый раз, и, если уж он говорил, что на этих глубинах может быть «все что угодно», к этому стоило прислушаться.
— «Гефест», остановка бурения, — отрывисто сказал Новиков.
— Принято.
— Выполнить продувку скважины от жидкости. Извлечь буровую колонну. Заменить турбобур на плазменный перфоратор. Пересобрать колонну с учетом дополнительных силовых кабелей.
— Подтверждено. Начинаю выполнение последовательности операций.
Он мог бы просто приказать искину выполнить операцию по установке плазменного перфоратора, но подробности были нужны Круглову, который сейчас оценивал, как справляется оператор.
Следующие сорок минут Артем попросту бездельничал, ожидая, пока будет завершена установка плазмы и спуск в скважину заново собранной трубной колонны. Он подумал, что раньше такая сложная работа занимала несколько часов. Сейчас роботы справлялись быстро, но ждать все равно приходилось.
— Последовательность операций завершена, — бесстрастно доложил искин.
— Переход на плазменный перфоратор разрешаю.
— Принято.
Внезапно в рубке послышался низкий, утробный вой — это заработала система ионизации аргона, разогревая газ до температуры в пятьдесят тысяч градусов. На голографическом экране появилось изображение ствола скважины, подсвеченное ослепительным сиянием плазменной струи. Скорость проходки резко возросла — «Гефест» докладывал о десяти, двенадцати, пятнадцати метрах в час.
— Снижение сопротивления породы… Проникновение в нефтяной пласт! — голос искина хлестнул, как электрический разряд. Елена хлопнула в ладоши, Шкипер победно вскинул вверх сжатый кулак.
И вдруг, в одну секунду, все изменилось.
Сначала на графике акустической эмиссии появился странный всплеск — короткий, но очень интенсивный, словно кто-то в глубине ударил гигантским молотом. Потом дрогнула метка датчика давления промывочной жидкости. А еще спустя мгновение «Гефест» произнес фразу, которая заставила всех на миг остолбенеть:
— Внимание. Зафиксирована массовая потеря промывочной жидкости, резкий спад циркуляции. Давление в скважине падает. Высокая вероятность карста. Прогноз вскрытия полости — девяносто семь процентов. Аварийная остановка бурения.
— Стоп! — рявкнул Круглов. — Перекрыть превентор!
Артем дернул вниз горящий рубиновым огоньком рычаг ручной аварийной остановки. Но «Гефест» уже исполнял свою же команду — тот самый случай, когда искин имел право принять решение сам.
Плазменный перфоратор отключился, вой стих, но на смену ему пришел другой звук — шипение, доносившееся, казалось, из самого устья скважины. Из-под превентора начала сочиться черная, вязкая жидкость, перемешанная с газом.
— «Гефест», после оценки опасности отбери образец, дегазируй, проведи спектрометрический газоанализ, — резко приказал Круглов.
— Выполняю. Оценка проведена. Пробник предоставлен. Анализ выполняется… Обнаружены сложные углеводородные соединения с высоким содержанием ароматических циклов и примесью неизвестных минеральных и органических молекул.
В углу пульта открылась небольшая круглая задвижка, и оттуда выехала металлическая колба размером с небольшой стаканчик. Круглов выхватил колбу из креплений и со щелчком повернул крышку. В рубке мгновенно распространился запах — приторно-сладкий, густой, совершенно не похожий на запах земной нефти, не похожий вообще ни на что, и даже на запах тех марсианских образцов, которые Новикову до этого довелось видеть. Запах вроде бы не был неприятным, но отчего-то Артем почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Усилием воли он подавил рвотный позыв. Елена ойкнула.
— Что это за дрянь? — прошипел Гоша, прикрывая нос рукавом.
Круглов мрачно защелкнул крышку колбы и поставил ее обратно в приемник анализатора.
— Респираторы, — приказал он негромко. Подчиняясь сенсорной команде, из шейного ободка скафандра у каждого человека в рубке выскользнул и развернулся с тихим треском мембранный респиратор, плотно облепив нижнюю половину лица.
— Вентиляцию на максимум.
За круглыми решетками звонко заныли вентиляторы вытяжки, унося отвратительный запах прочь из рубки.
— Анализ завершен, — вновь ожил «Гефест». — Точный состав идентифицировать не удается. Вещество не соответствует ни одному известному образцу земной или лунной углеводородной формации. Внимание! Обнаружена слабая радиоактивность.
— Это оно, ребята… — прошептала Елена, и ее голос задрожал, но не от страха, а от возбуждения ученого, стоящего на пороге величайшего открытия. — Вот же оно! Я была права, Семен Борисович! Я же вам говорила! Все подтверждается, это не просто аномалия. Это же может оказаться той самой «жизнью», о которой говорил Юрковский… Она действительно живая. Посмотрите на акустические субдиапазонные графики!
— Ковальчук! Увлекаешься чересчур! — Главный повысил голос, и девушка обескураженно отшатнулась от него.
Артем и Гоша замерли, глядя на мониторы. Круглов, напряженно ссутулившись, перебирал сенсорные датчики, смахивал ненужные экраны, делая это с невероятной быстротой. Шкипер стоял в углу неподвижно как статуя, с полуприкрытыми глазами. А датчики безостановочно транслировали акустический сигнал, исходящий из полости. Он пульсировал с частотой около семи герц — той самой, которая, как говорят биологи, является резонансной частотой человеческого тела. И пульсация эта была не хаотичной, а ритмичной, почти музыкальной.
— Оно поет, — сказал Горелов, и в его голосе смешались ужас и восхищение. — Товарищи, черт возьми, да оно же поет!
Елена, немного успокоившись, не отрывала взгляда от графика, который выводил на экран сложные волны. Пальцы ее, хоть и подрагивающие от волнения, привычно бегали по сенсорной панели, масштабируя, приближая, выделяя отдельные участки. Голографический дисплей тоже пульсировал — в такт непрекращающемуся ритмичному гулу, который шел из глубины.
— Смотрите, — наконец сказала Ковальчук. — Это не просто акустический шум. Это сложный, многокомпонентный сигнал. Я вижу здесь частоты, кратные друг другу. Своего рода составной музыкальный аккорд, разложенный на составляющие. Но он не меняется, а застыл, как кристаллическая решетка. Просто поверьте человеку с абсолютным слухом и музыкалкой в биографии.
Она повернулась к Новикову, и он увидел в серых глазах восторг и тревогу.
— А теперь смотрите на это, — девушка мгновенным движением переключила режим, и на экране вместо волн появилась карта тепловых полей. — Температура в центре пульсации на полтора градуса выше, чем по краям! Это не просто тепло от химической реакции.
— Стоп! Я понял! Это похоже на то, как если бы миллиарды микроскопических процессоров одновременно вычисляли что-то! — выпалил Горелов.
— Да. Похоже, — Елена замолчала, и в рубке повисла звенящая тишина. — И что же происходит? Оно думает? Или… нас слушает?
Шкипер, стоявший у стены, медленно выпрямился, открыл глаза, и его рука сама собой легла на рукоять аварийного пистолета. Круглов, до этого сидевший неподвижно, нахмурился и, не говоря ни слова, подошел к главному пульту, вводя команды повышенной готовности в систему безопасности. В наступившей тишине слышно было лишь, как Гоша нервно сглатывает.
4
Главный принял решение быстро, но обдуманно. За минуту он взвесил все «за» и «против», глядя на затихающее устье скважины, из которого уже не вытекала черная жидкость. Глубинные датчики по-прежнему передавали вибрирующий ритмичный гул.
Сказал медленно, крепко вбивая слово за словом:
— Пошлем зонд.
— Который? — подняв брови, переспросил Новиков.
— У нас их не вагон, Артем. Пошлем «Окунь-2», с обвеской высшей защиты. Не знаю как вы, а я хочу увидеть, что там, внизу. Горелов, на тебе аппаратная проверка, все системы, все железо. Жилин, настрой каналы связи и держи их открытыми. Новиков, Ковальчук — следите за данными в четыре глаза, не отрываясь! Если увидите что-то подозрительное — докладывайте немедленно.
«Окунь-2» был компактным автономным зондом, похожим на бронированного червя, тело которого состояло из множества металлических сегментов и могло менять форму. Он был оснащен мощным фонарем, сонарами разной частоты, позволяющими строить картинку окружающей породы, фрезерным манипулятором с пробоотборниками и набором датчиков, способных работать в самых агрессивных средах. Подготовка к спуску этого механического монстра в скважину заняла около часа — «Гефест» неустанно контролировал скорость, чтобы не спровоцировать повторный выброс. За этот час Круглов исходил все тесное пространство рубки вдоль и поперек, намотав, наверно, не меньше нескольких километров. Все остальные, не занятые подготовкой зонда, буквально изнывали от нетерпения, но дисциплинированно выполняли свои обязанности.
Через час у главного пульта собрались все, кто был на буровой в этот момент: Артем, Елена, Гоша, Шкипер, Круглов и подъехавший по вызову Главного на втором марсоходе Топаз. Они молча смотрели на голографический экран, куда транслировалось изображение с камер зонда.
Сначала на экране был только темный, залитый черными потеками ствол скважины, подсвеченный прожектором «Окуня». Потом свет погас — искин счел более целесообразным использовать сонарную графику. Ее холодная картинка развернулась перед людьми. «Окунь-2» скользил вниз, ствол тянулся с унылым однообразием.
Как вдруг…
Ствол исчез — зонд буквально провалился в огромное пустое пространство, размеры которого сонарный дальномер оценил как сто восемьдесят семь метров в поперечнике. Автоматика оказалась быстрее реакции человека — никто в рубке и дернуться не успел, как сработали зацепы «Окуня», который повис на краю пробитой дыры.
— А где нефть? — растерянно спросил Гоша.
Ему никто не ответил.
Тут же снова вспыхнул ксеноновый фонарь, на полной мощности заливая пространство впереди ярким холодным светом. И тогда люди в рубке увидели то, что заставило Круглова медленно нашарить рукой спинку кресла и опуститься в него с коротким выдохом.
Стены глубинной пещеры не были созданы природой, в этом не было никаких сомнений. Они были сложены из гигантских шестигранных плит, напоминавших пчелиные соты. Вот только «соты» эти были не из камня, а из какого-то матового, тускло поблескивающего материала, похожего на застывшую ртуть или какую-то пленку. На поверхности плит слабо проступал сложный, очень детальный узор — спирали, переходящие в ломаные линии, которые, в свою очередь, ветвились и соединялись под невозможными углами, образуя, как показалось Артему, подобие гигантской печатной платы или, скорее, схемы кровеносной системы неведомого организма. Ощущение полнейшей чужеродности усиливалось тем, что в центре каждой «соты», словно желток в яйце, покоилось «гнездо» — сфера диаметром около трех метров из полупрозрачного, янтарного вещества, внутри которого медленно, как густая кровь, пульсировала черная маслянистая жидкость. От каждого «гнезда» отходил толстый блестящий жгут, похожий на пуповину, свитую из множества трубок, и уходил вглубь стены, соединяясь там с другими такими же жгутами в единую, невообразимо сложную сеть.
— Ох ты мать честная! — выдохнул Топаз. Обычно грубый и громкий, его голос прозвучал почти шепотом. — Я не сплю, нет? Что за… Все же это видят, правда? Похоже на какой-то улей… Братцы, я всякое видал, я пять лет Марс топчу, но такого…
— Нет, это не улей, — тихо, но твердо сказала Елена, не отрывая взгляда от экрана. Странно, но сейчас, когда произошло ошеломительное, невероятное открытие, она, все это время нервничавшая, вдруг успокоилась. — Я бы сказала, что это завод. Или, если угодно, ферма, а может быть, хранилище. Я могу ошибаться, но посмотрите на структуру, товарищи. Эргономика пусть и нечеловеческая, но на высоте, это совершенно очевидно. Шестигранные соты — это же максимально эффективная форма для размещения максимального объема при минимальных затратах материала.
— А узоры на этих плитах? — спросил Новиков.
— Это не просто орнамент…
— Да, похоже, это какие-то микроканалы, — пробормотал Гоша. — «Гефест», приблизить участок структуры в квадрате пять-три! — приказал он, и ткнул пальцем в увеличившееся изображение.
— Видите слабое свечение? По ним циркулирует какая-то жидкость. «Соты» эту штуку хранят или вырабатывают? Если да, то черная жидкость внутри — продукт их работы.
— Или это та самая нефть, которую мы ищем, — голос Круглова, твердый и уверенный, разрезал нависшую тишину.
— Но как же… Ведь в других местах марсианская нефть выглядит совершенно иначе! — удивился Новиков.
— В других? — Главный иронически покосился на него, не прекращая сортировать виртуальные диаграммы. — И сколько их, других? Да, несколько промыслов, но участки Марса, интересующие нас, все в одном регионе, хоть и разные. Но статистики пока что маловато, это точно…
— Несколько… — Артем почувствовал, что краснеет, и разозлился на себя за то, что голос дрогнул, как у школьника, которого вызвали к доске. — В других местах она все-таки идет из-под земли как обычно. Ладно, пусть нефть. Тогда… кто мог построить такое? — спросил он, стараясь перевести разговор на другую тему и проклиная себя за то, что мысли шевелятся слишком медленно. — И когда?
— Возраст породы над этой полостью, — Елена сверилась с данными на планшете, — не менее двух миллиардов лет. Двух миллиардов, Артем. Первые многоклеточные организмы на Земле появились примерно тогда же. А здесь уже была цивилизация, способная создавать такие сооружения. Они опередили нас на целую геологическую эпоху.
— Не факт, — рассудительно сказал Топаз. — Вырубить полость могли значительно позже. Допустим, зашли наклонной проходкой, а не сверху…