Берлинская охота

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава первая

СССР, Москва; начало сентября 1945 года

По пустым улицам ночной Москвы ехал кортеж из шести легковых автомобилей. Пассажиры явно спешили – автомобили мчались на небольшой дистанции друг от друга, а крутые повороты проходили, не сбрасывая скорости, с тонким визгом покрышек. Подъезжая к пересечению Рождественки и Пушечной, кортеж сбавил скорость и остановился аккурат у освещенного входа в гостиницу «Савой».

Из автомобилей горохом высыпались крепкие мужчины – кто в гражданских костюмах, кто в темно-синей милицейской форме. У некоторых в руках поблескивали автоматы.

Рослый тридцатилетний брюнет в темном гражданском костюме никуда не спешил. Заложив руки за спину, он задумчиво осматривал фасад здания. Рядом суетился пожилой мужчина в форме полковника милиции; он, напротив, был чрезмерно активен.

– Ларин, Лойко, Соколов – служебный выход! Сыч, Говорков, Панченко – фойе с главной лестницей и лифтом! – отдавал он команды хорошо поставленным голосом. – Кондратюк, Богданович, Бондарев – к окнам гостиницы!

Осмотрев здание, брюнет в штатском бросил взгляд влево вдоль Рождественки, через квартал упиравшейся в широкий Театральный проезд. Прищурившись, он чему-то усмехнулся.

– Все готово, Александр Иванович, – шагнул к нему полковник.

– Что ж, действуйте, как мы условились, – кивнул тот. И напомнил: – Четвертый этаж, номер 412.

– А вы?

– Я останусь здесь.

– Александр Иванович, начальство сотрет меня в мелкую пыль, если с вами что-то случится.

– Не волнуйтесь, поживете еще, – улыбнулся брюнет. – Да и мне рановато на суд божий.

Полковник неуверенным жестом поправил милицейскую фуражку и негромко напомнил:

– Волошин лютует. Его банда за последний месяц отправила на тот свет шестерых.

– Я в курсе…

Полковник и пять его подчиненных исчезли внутри гостиницы. На ночной улице остались трое милиционеров, расположившиеся между легковыми автомобилями.

Брюнет, которого полковник уважительно называл Александром Ивановичем, не спеша направился по Пушечной. На ходу он вынул из кармана американский револьвер, проверил наличие патронов в барабане и вскоре исчез в темноте…

Минуты через три ночную тишину разорвали крики и стрельба внутри гостиницы. Дежурившие на улице милиционеры встрепенулись, двое поправили автоматы.

Внезапно послышался резкий удар. Стекла одного из окон четвертого этажа со звоном разбились – наружу вылетел стул. К выстрелам добавились грохот и звон падающих на асфальт осколков.

Из разбитого окна проворно вылез парень – босой, в одних темных брюках. Цепляясь за подоконники и выступающие архитектурные элементы фасада, он начал спускаться.

До тротуара оставалось метров пять, когда коротко огрызнулся один из милицейских автоматов. Веер свинца полоснул по серой штукатурке здания, задев спину парня. Тот вскрикнул, разжал ладони и полетел вниз. Удар о землю был несильным, но парень так и остался лежать на асфальте в расползавшейся луже крови.

Сверху снова раздался звон разбитого стекла. Дежурившие на улице милиционеры подняли головы, но вместо очередного стула заметили высунувшуюся руку с пистолетом.

В ночи прозвучало восемь быстрых пистолетных выстрелов. Один сотрудник получил пулю в голову, второй схватился за плечо. Третий пригнулся и проворно спрятался за автомобилем…

Гордей Волошин и молодой Васька, подобно ловким обезьянам, быстро спустились по карнизам, спрыгнули на асфальт и бросились к Пушечной. Позади запоздало протрещала автоматная очередь. В молоко. Ни одна из пуль беглецов не задела.

Нырнув за угол, Волошин пробежал до конца гостиницы и оглянулся:

– Живее, Васек! Живее!

Прихрамывающий и державшийся за бедро Васька приотстал.

– Не могу, Гордей! В номере зацепило!

Позади, за углом здания гостиницы, послышались топот и громкие команды. Волошин огляделся по сторонам. До Неглинной было далековато – не успеть. Единственным укрытием оставался подъезд соседнего с гостиницей дома. В тридцатых годах в этом здании располагался Дом учителя, во время войны в него заехали несколько учреждений, позже внутренние помещения переделали под служебные квартиры, и единственный подъезд за высокой деревянной дверью всегда оставался открытым.

– Сюда! – прошипел Волошин.

Схватив Ваську за шиворот, он рванул старинную медную ручку. Скрипнув, массивная дверь приоткрылась, пропуская в спасительную прохладу подъезда…

В небольшом холле пахло пылью и было очень темно, но чуть дальше пробивавшийся с верхних этажей свет очерчивал контуры чугунной лестницы.

Едва Волошин прикрыл за собой дверь, как снаружи послышались топот и голоса. Бандиты замерли…

С десяток преследователей пробежали мимо высокой двери. Эхо от шагов металось между зданиями пустынной Пушечной и постепенно угасало.

Выдохнув с облегчением, Волошин прислонил Ваську к стене, вынул из пистолета пустой магазин и принялся снаряжать его патронами. Васька согнулся пополам, тяжело дышал и ощупывал рану на бедре.

– Нога плохо слушается – вся штанина в крови, – прошептал он. – Не уйти мне, Гордей.

– Не тушуйся, Васек, со мной не… – начал Волошин, но вдруг осекся, обмяк и повалился на холодный каменный пол.

Васька вздрогнул, распрямился. Настороженно вглядываясь в темноту, прислушался… И вдруг почувствовал, как в бок уперлось что-то твердое.

– Не дури, – послышался строгий мужской голос. – Одно резкое движение – и получишь вторую за ночь пулю.

Сглотнув вставший в горле ком, Васька прохрипел:

– Понял.

Неизвестный мужчина ловко обыскал его, вытащил из-за пояса маленький браунинг и приказал:

– Медленно открой дверь, заведи руки за голову и выходи на улицу.

Молодой бандит подчинился: толкнул тяжелую дверь, пристроил ладони на затылке и, припадая на поврежденную ногу, протиснулся наружу.

Добежав по Пушечной до Неглинной, полковник остановился. Остановились и бежавшие следом подчиненные. Все тяжело дышали.

Полковник прищурился, всматриваясь в пустынную улицу. Беглецов видно не было ни слева, ни справа. Он в недоумении покачал головой – не могли пропитые и прокуренные бандиты так быстро миновать двухсотметровый квартал и раствориться в ночной Москве. Не могли! Они явно где-то схоронились. Но где?!

– Товарищ полковник! – окликнул молодой сержант. – Гляньте, позади у гостиницы какое-то движение.

Полковник резко обернулся.

– Верно. А ну за мной…

Милиционеры поспешили в обратном направлении.

Через сотню метров полковник разглядел Александра Ивановича, стоящего у подъезда соседнего с гостиницей здания и держащего за шкирку молодого бандита.

– Вы опять нас обставили! – крикнул он, сбавляя темп.

– Волошин лежит за дверью, – сообщил Александр Иванович.

Несколько милиционеров тотчас вошли в подъезд.

Полковник, тяжело дыша, остановился рядом.

– Надеюсь, вы… когда-нибудь поделитесь секретом…

– Каким?

– Как у вас все это так получается… Легко и непринужденно…

– Нет никакого секрета, – улыбнулся Александр Иванович. – Четыре года службы в дивизионной разведке, около сотни вылазок за линию фронта, шесть ранений. Плюс хорошие наставники в Московском уголовном розыске.

Глава вторая

Советская зона оккупации Германии, Берлин; середина сентября 1945 года

До рассвета оставалось около часа, когда в окнах дома под вывеской BÄCKEREI[1] загорелся свет. Это был обычный ритуал, связанный с началом рабочего дня. Умывшись и выпив чашку морковного кофе, пожилой Алоиз принялся разжигать большую печь; его супруга Марта, надев фартук и ополоснув руки, достала выдержанное тесто и начала ловко раскладывать его по смазанным маслом формам.

Они занимались этим ремеслом каждый день на протяжении почти тридцати лет. Просыпались в половине пятого и не разгибая спины трудились, чтобы к восьми утра – к окончанию действия комендантского часа – в магазинчике при пекарне появлялся свежеиспеченный хлеб. Потом Марта вставала за прилавок и до пяти часов вечера продавала румяные булки, приветливо улыбаясь постоянным покупателям. Алоиз в это время разъезжал на повозке по северным предместьям Берлина, закупая дрова, пшеничную муку, свежие яйца, растительное масло, живые дрожжи, сахар, соль… в общем, все то, без чего не обошлась бы выпечка настоящего, а не суррогатного хлеба. После распродажи хлеба и возвращения Алоиза супруги обедали, а в шесть вечера весь процесс начинался с самого начала: чистка печи, уборка в пекарне, просеивание муки, замешивание теста…

Утро было обычным. В столь же раннее время поднимались рабочие-путейцы, дворники, водители общественного транспорта, а также горожане, назначенные военной администрацией на работы по разбору разрушенных зданий. Всем этим людям при наличии соответствующих документов разрешалось выходить из дома и следовать к местам работы, невзирая на действие комендантского часа. Однако имелось сегодняшним утром и одно отличие, заметить которое суждено было не всем.

Когда небо на востоке просветлело, из подступавшего к городской окраине леса вышли шестеро немецких военнослужащих в полевой эсэсовской форме. Оглядываясь по сторонам и стараясь не производить шума, они быстро направились к ближайшей улице…

В пекарне все было расписано по минутам. Алоиз подкидывал в печь дрова и прибирался в крохотном магазине, состоявшем из одного прилавка. Марта раскладывала по формам вторую партию теста. Когда поспевала первая, супруги ловко выхватывали ее из раскаленного жерла. Затем с той же проворностью помещали туда следующие формы, а горячие булки раскладывали по чистым деревянным лоткам.

Все это Алоиз с Мартой делали молча, понимая друг друга по одному лишь взгляду или короткому жесту. Работа спорилась – болтать или отвлекаться по пустякам было некогда. Упустишь минуту – и дюжина булок отправится в отходы. Такой «роскоши» в нищем послевоенном Берлине никто позволить себе не мог…

Тем временем группа немецких солдат осторожно пробиралась по сонным улочкам городской окраины. Возглавлял группу Матиас Фукс – штурмшарфюрер СС[2], опытный вояка, впервые понюхавший порох в апреле 1940 года в Датско-норвежской операции. Последние три года Фукс провел на Восточном фронте, после чего взгляд его стал злым и холодным.

На одном из перекрестков он подошел к краю здания, остановился, осторожно посмотрел за угол и вскинул правую руку. Подчиненные замерли. Жест означал, что неподалеку находятся те, с кем не следовало встречаться.

Развернувшись, штурмшарфюрер быстро пошел назад, стараясь бесшумно ступать по мощеному тротуару. Его стремительное возвращение тоже не предвещало ничего хорошего, и эсэсовцы завертели головами в поисках временного укрытия.

«Сюда!» – кивнул Фукс на развалины сгоревшего дома.

Шестеро вояк, считавших, что война еще не проиграна, быстро исчезли в развалинах. Спустя несколько секунд по прилегающей улице прошли трое мужчин. На боку одного висела сумка почтальона, двое других были похожи на путевых обходчиков.

Алоиз бросил взгляд на супругу: «Пора!» Как только она вооружилась длинной тряпкой, он распахнул дверцу печи и невольно отвернул в сторону лицо от обжигающей волны раскаленного воздуха.

Марта подхватила формы с готовыми булками, сделала шаг назад, повернулась к столу. Прикрыв дверцу, Алоиз помог высыпать булки и тотчас принялся наполнять ими деревянный лоток.

На стеллажах у дальней стены уже стояло несколько покрытых рогожей лотков с горячими булками. Через полчаса Алоиз перетащит их к прилавку магазинчика, откроет его входную дверь, и Марта начнет торговлю. Ну а пока следовало заняться последней партией выпечки…

За четверть часа до открытия магазинчика при пекарне к двери дома подошли эсэсовцы. Фукс негромко постучал.

Дверь открыла Марта, думая, что кому-то срочно понадобилось купить хлеб до открытия магазина. Такое раньше случалось – в неурочный час приходилось продавать горячие булки служащим железной дороги или рабочим, назначенным на ремонт дорог далеко за городом. Однако на этот раз за дверью оказались вооруженные люди в полевой униформе СС.

Марта удивленно вскинула брови, но сказать ничего не успела – Фукс стиснул ее рот ладонью и затолкал в мрачное нутро коридора. Остальные проворно двинулись следом…

Не прошло и двух минут, как немецкие военнослужащие покинули дом пекарей. Штурмшарфюрер по-прежнему шел первым. За ним, не отставая, тащили мешки со свежим хлебом четверо подчиненных. Последним из темного дверного проема вынырнул худой небритый Пауль. Поправив поясной ремень с болтавшимся в ножнах длинным кинжалом, он трусцой пустился догонять товарищей.

Так же воровато оглядываясь и стараясь не попадаться на глаза горожанам, эсэсовцы проследовали по узким улочкам до крайних домов, соседствующих с лесом. Затем, пригнувшись, пересекли неширокое открытое пространство и исчезли за высоким кустарником.

В лесу, негромко радуясь удачной вылазке, они отыскали спрятанные под ветвями мотоциклы. Затарахтели моторы. Штурмшарфюрер Фукс надвинул на глаза защитные очки и махнул рукой в сторону густой чащи.

Оставив над круглой полянкой сизый дымок, три мотоцикла исчезли за частоколом деревьев.

За десять минут до открытия магазина в пекарне было непривычно тихо. Лишь в раскаленном печном жерле весело потрескивали дрова, а из открытой топочной дверки с низким гулом вырывались лепестки желто-красного пламени.

Рядом с печью лежал Алоиз, устремив в потолок наполненный болью взгляд. Его грудь несколько раз судорожно вздыбилась, наполняя легкие воздухом и… навсегда успокоилась. Побелевшие пальцы левой ладони впились в березовое полено. Правая ладонь медленно прочертила по полу кровавый след и остановилась.

Его супруга Марта лежала в темном коридоре, уткнувшись лицом в сморщенный самотканый половик. Из ее перерезанного горла растекалась большая черная лужа…

Глава третья

СССР, Москва; 20 сентября 1945 года

Солнечным осенним утром по Москве неторопливо ехал старенький «Опель Кадет». Управлял автомобилем Васильков – тот самый тридцатилетний брюнет, которого полковник милиции уважительно называл Александром Ивановичем. Рядом с ним, прижав к груди небольшого плюшевого пса, сидел его четырехлетний сын Андрей.

Александр был хмур и задумчив. Сосредоточенно глядя на дорогу, он гадал, зачем его вызвал в Управление старый друг – Иван Старцев. Несколько дней назад Александр наконец-то выхлопотал двухнедельный отпуск, чтобы побыть с сыном, и вдруг этот странный телефонный звонок в половине двенадцатого ночи. Да, он был раздражен, потому что не ждал от внезапного вызова в Управление ничего хорошего. Выражение его лица становилось мягче лишь в те моменты, когда он бросал взгляды на маленького сына.

Свернув на Петровку, «опель» подъехал к зданию Московского уголовного розыска и остановился. Александр вышел из машины, открыл правую дверцу и помог Андрею спрыгнуть на асфальт. Мальчуган не раз бывал в Управлении, поэтому, вцепившись в ладонь отца, уверенно зашагал к главному входу.

– Доброе утро, Александр Иванович, – тотчас узнал его пожилой старшина Гордеев. Приметив Андрея, расплылся в улыбке: – Здравия желаю, молодой человек!

Проходя мимо старшины, тот выпрямился и отдал ему честь.

– Достойная растет смена, – довольно прогудел Гордеев.

В коридоре первого этажа было, как всегда, шумно: голоса, топот, стук пишущих машинок. В холле у широкой лестницы навстречу попался майор Егоров, возглавивший оперативно-разыскную группу после повышений Старцева и Василькова.

– О, Александр Иванович! Андрейка! Рад вас видеть!

Он тепло поздоровался с Васильковым, присев на корточки, пожал ладошку мальчугану. А поднявшись, с удивлением спросил:

– Разве ты не в отпуске?

Васильков поморщился:

– Был до вчерашнего звонка Старцева.

– О-о… если вызвал сам Старцев, то об отпуске можно забыть.

– Умеешь ты подбодрить.

Отец с сыном направились к лестнице.

– Сегодня в пять обмываем мои майорские звездочки, – крикнул вслед Егоров. – Если тебя не отправят дальше Подольска, – заходи, буду рад…

На втором этаже бывших Петровских казарм и Корпуса жандармов было несравнимо тише. Здесь находились начальственные кабинеты, бухгалтерия, секретный, вещевой и квартирный отделы, телефонная станция, а также часто пустовавший актовый зал.

Васильков и маленький Андрей подошли к кабинету с табличкой «Заместитель начальника Московского уголовного розыска подполковник Старцев И.Х.».

– Подождешь? – нагнулся к сыну Александр.

– А ты долго?

– Дядя Ваня – очень занятый человек. Надеюсь, он не задержит меня дольше пятнадцати минут.

– Пятнадцать минут, – задумчиво повторил Андрей. – Это больше десяти?

– Да, на чуть-чуть.

Кивнув, сынишка залез на один из стульев, стоявших в коридоре напротив кабинета. Обняв плюшевого пса, он замер в ожидании.

Дважды стукнув в дверь, Александр заглянул в кабинет:

– Прошу разрешения…

Кабинет Старцева представлял собой образчик рабочего пространства советского чиновника тридцатых-сороковых годов. Большой письменный стол на двух массивных тумбах. На обтянутой зеленым сукном столешнице – три телефонных аппарата, настольная лампа под стеклянным абажуром, пишущая машинка, пепельница, письменный прибор, стопка картонных папок. Над удобным мягким стулом два портрета – Иосифа Сталина и Феликса Дзержинского. Напротив стола – несколько стульев для посетителей. На внешней стене пара высоких окон с плотными шторами; между окон столик с граненым графином и стаканами. У противоположной стены – стальной сейф и книжный шкаф, доверху заполненный документами.

Старцев разговаривал с кем-то по телефону. Пожав товарищу руку, он кивнул на стул. Александр не стал закрывать дверь, специально оставив небольшую щель для визуального контакта с сыном. Присев, он достал из кармана пачку папирос и потертую бензиновую зажигалку. Скорее по привычке – курить пока не хотелось…

Никакое количество сахарной пудры не могло исправить тот горький факт, что с некоторых пор неразлучные друзья, воевавшие в одной разведроте, стали встречаться гораздо реже. Нет, дружба не прошла, и кошки между ними не пробегали. Просто после назначения на высокую должность Иван Харитонович с головой погрузился в кабинетную круговерть – изучение бесчисленных документов и приказов, составление отчетов и пояснительных записок, участие в бесконечных планерках и совещаниях.

Внешность Ивана изменилась мало. Врачи который год обещали полное исцеление от полученных на фронте ран, но он по-прежнему ходил, опираясь на трость. Он был таким же худощавым, но костистым, широкоплечим. Лицо его оставалось грубоватым и скуластым, большие крестьянские ладони от кабинетной работы стали чуть белее и глаже. Но одно изменение во внешности не подметить было невозможно – пышный рыжеватый чуб Ивана, вечно выбивавшийся из-под пыльной офицерской фуражки, вдруг стал короче и местами приобрел серебристый блеск.

Васильков являл полную противоположность Старцеву. Он был хорошо образованным интеллигентом, мысли, манеры и речь которого формировались строгим и правильным воспитанием, а также тоннами прочитанных книг. Помимо прочего он имел превосходную внешность: высокий, широкоплечий, осанистый. Уверенная походка и цепкий внимательный взгляд серых глаз заставляли многих женщин задерживать дыхание и унимать пускавшееся вскачь сердце. Его открытое лицо с правильными чертами изредка озарялось приятной белозубой улыбкой, а в густых темных волосах, невзирая на километры испорченных фронтом нервов, не появилось ни одного намека на седину.

Положив трубку на черный аппарат, Старцев воскликнул:

– Ты можешь представить платиновую тиару, усыпанную бриллиантами?!

– Нет, – ответил Александр и добавил: – В сорок втором нашу ротную полевую кухню возила худая кобыла по кличке Тиара. Ее я представляю.

Старцев отмахнулся, будто отгоняя назойливую муху:

– Какая кобыла, Саня! Речь о головном украшении королевы Бельгии Елизаветы Баварской! Ее тиара изготовлена в тысяча девятьсот десятом году фирмой Луи Картье. Центральный бриллиант весит более двадцати карат, а общая стоимость сопоставима с бюджетом Подольска.

«Опять этот Подольск! – проворчал про себя Александр. – Сговорились, что ли?!»

Вслух же сказал:

– Характеристика смахивает на некролог. Не означает ли это, что тиара исчезла и мне предстоит…

Старцев снова замахал руками.

– Не-не-не, это нас не касается! По исчезнувшей тиаре бельгийцы ведут переговоры с нашими военными представителями в Германии.

– И то слава богу… Как нога? – справился Александр.

– А-а… – поморщился друг. – Я устал переживать по этому поводу, и я устал быть уставшим. Сам-то как?

– Был весел, пьян и счастлив до твоего вчерашнего звонка.

В этот момент Старцев заметил приоткрытую дверь.

– Ты с сыном?

– Я же в отпуске. Андрей со мной, а няня отправилась в деревню навестить свою дочь и трех внуков.

Старцев подался вперед, высматривая сквозь щель мальчугана.

– Удивительно спокойный и воспитанный парень, – восхищенно прошептал он. Упав обратно на стул, перешел к делу: – Ладно, Саня, давай о главном. Скажи, что нужно сделать, если враг не сдается?

– Найти другого.

– Ха, я помню, как эта шутка родилась в нашей разведроте, – рассмеялся Иван. Потом, став серьезным, подвинул поближе к товарищу пепельницу: – Кури. К сожалению, нам сейчас не до шуток. Ты не хуже меня знаешь – оружия с окончанием войны в Москве стало в разы больше. Банды пополняются бывшими фронтовиками, не нашедшими себя на гражданке. МУР завален работой, и нам срочно нужна твоя помощь.

Александр достал из пачки папиросу и, разминая ее двумя пальцами, недовольно спросил:

– Что за срочность, Ваня? Эта непростая ситуация в Москве родилась не вчера, она была такой же в течение всего лета.

– Да речь не совсем о Москве, – поморщился друг. И, помедлив, сообщил нечто странное: – Видишь ли, в Берлине кто-то терроризирует местное население.

Брови Василькова сами собой поползли вверх – он готов был услышать что угодно, только не новости про далекий Берлин.

Не дав ему опомниться, Старцев пояснил:

– Ничем не объяснимый всплеск преступной активности – полсотни трупов за последний месяц, и почти все убийства связаны с ограблениями.

– Полсотни трупов за месяц – это очень прискорбный показатель, Ваня, – тихо ответил Васильков, с жалостью глядя на друга. – Но поясни мне, неразумному, с каких пор правовой беспорядок в Берлине стал головной болью Московского уголовного розыска?

– Справедливый вопрос.

Старцев выдвинул один из ящиков стола и положил перед товарищем лист бумаги, испещренный ровными строчками печатного текста.

– Читай.

Тот повернул листок к свету и с минуту внимательно изучал…

Это было официальное письмо, адресованное наркому внутренних дел. Внизу стояла подпись Военного коменданта Берлина генерал-полковника Горбатова[3].

Ознакомившись с текстом, Васильков пробормотал:

– Похоже на просьбу о помощи.

– Так и есть. Комиссар Урусов[4] при мне разговаривал по телефону с помощником Горбатова – генерал-майором Судаковым. Впечатление такое, что военная комендатура Берлина в полной растерянности. С мая по июль этого года там тоже совершались преступления, и военные дознаватели в рабочем порядке справлялись с расследованиями. А с середины августа начался настоящий кошмар – убийства происходили каждый день. Среди горожан поползли нехорошие слухи о терроре, зародились панические настроения, а кое-где дошло до саботажа – люди отказываются выходить из дома и требуют, чтобы власти навели порядок и гарантировали безопасность. Короче, маршал Жуков[5] нервничает, требуя в кратчайшие сроки закончить расследование и положить конец террору.

– Что ж, картина понятная, – кивнул Александр. – Но скажи на милость, неужели у Советской военной администрации в Германии не хватает своих кадров для оперативно-разыскной и следственной работы? В ее распоряжении Военная прокуратура, Чрезвычайная госкомиссия, контрразведка.

– Ты прав. Но есть одна деталь… – Иван закурил, поднялся и, стуча тростью по паркету, принялся расхаживать вдоль приоткрытых окон. – Нападениям за последний месяц подвергались не только мирные жители Берлина. Убиты три дознавателя – все младшие офицеры, тяжело ранены подрывом автомобиля два полковника – Военный прокурор и старший следователь Военной прокуратуры. По странному совпадению, все пятеро имели отношение к расследованию серии загадочных убийств. Так что с кадрами там тоже большая проблема.