Станция расплаты

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Для москвичей июнь 1975 года выдался жарким. Пятого числа стрелка термометра с комфортных девятнадцати градусов подпрыгнула сразу до двадцати девяти. И это в тени! На солнце же температура доходила до невероятных для Москвы тридцати пяти градусов. Государственные служащие, вынужденные и летом ходить в темных брюках и пиджаках, обливались потом. Ребятня, вопреки запретительным табличкам, установленным у каждого уличного бассейна, раздевшись до трусов, ныряла под теплые струи фонтанов. Дворовые собаки, высунув язык, валялись в пыли, птицы и те старались не вылетать без особой надобности из тени. К трем часам дня город словно вымер. С улиц ушли все, даже туристы, которых летом в столице бывает больше, чем самих москвичей. И только городские вокзалы продолжали жить в обычном ритме.

Ярославский вокзал, расположенный на Комсомольской площади, не был исключением. Пассажиры, прибывающие с одноименной станции метро по Сокольнической линии, широким потоком вливались в гудящую толпу, смешиваясь с приезжающими, станционными служащими, торговками и носильщиками.

– Носильщик, кому носильщика! Подходи, не стесняйся!

– Пирожки! Горячие пирожки!

– А вот картошечка, только из печи! Огурчики соленые, хрустящие!

– Па-а-а-аберегись! Па-а-аберегись!

Во все стороны сновали люди, кто с чемоданами, кто с узлами, кто налегке, с тонким портфельчиком. Продирались к железнодорожным кассам, где им предстояло отстоять длиннющую очередь, прежде чем заполучить вожделенный билет на поезда дальнего следования. Толкаясь, двигались через помещение вокзала, мечтая оказаться в относительной прохладе железнодорожной платформы. Покупали пирожки и отварной картофель, чтобы перекусить ими в поезде. Прихватывали в киоске «Союзпечать» свежую газету, которая спасет от скуки в пути. И говорили, говорили, говорили… А из громкоговорителя каждые полминуты, перекрывая общий гул, вещала гнусавая тетка:

– На второй путь прибывает электропоезд Кострома – Москва. Повторяю: на второй путь прибывает электропоезд Кострома – Москва. Нумерация вагонов с хвоста поезда.

Или:

– Кто оставил багаж в буфете железнодорожного вокзала? Просьба подойти к начальнику вокзала.

А следом:

– Со второго пути отправляется поезд Москва – Киров. Провожающих просим покинуть вагон. Повторяю…

И так до бесконечности. Поезда следовали один за другим: Архангельск, Череповец, Кинешма, Ярославль. Пассажиры забрасывали сумки в тамбур, карабкались на подножки, добирались до нужного купе и, распихав по багажным полкам чемоданы и баулы, устраивались у окна и радостно махали провожающим. Их задача была выполнена: попали в вагон в срок – вот и славно. У служащих железной дороги работа продолжалась до последней минуты, пока поезд не тронется, и гнусавая тетка не объявит об отправлении очередного состава.

Носильщики поспешно загружали чемоданы в багажный вагон, работники вагона-ресторана получали продукты питания, которые задержались в пути и прибыли на платформу в последний момент, проводники проверяли наличие воды и средств гигиены. Но самая кипучая деятельность разворачивалась возле почтового вагона. Он представлял собой обычный вагон, в котором вместо привычных купе организовали багажный отсек, а вдоль стен, где обычно располагались окна, собрали полки-ячейки для сортировки почтовых отправлений. Теперь сортировать почту можно было на всем пути следования, экономя на этом время доставки почти в три с половиной раза. С начала шестидесятых это нововведение охватило всю систему почтовой связи и к 1975 году превратилось в целую индустрию. Чаще всего почтовые вагоны прикрепляли к пассажирским поездам, но существовали и отдельные единицы, так называемые почтово-багажные поезда, где таких вагонов было несколько.

Почтовые вагоны, входящие в состав скорых или обычных пассажирских поездов, производили погрузку-выгрузку почтовых отправлений только на крупных узловых станциях. Для почтово-багажных составов было предусмотрено особое расписание, и они могли забирать почту на всех остановках, запланированных на пути следования. Во время пути в почтовых вагонах трудились от четырех до десяти человек, в зависимости от маршрута следования. Здесь же, в вагонах, служащие ели, спали, проводили свободное время и, конечно, загружали и разгружали почтовые отправления. Как правило, для работы в почтовых вагонах нанимали самых опытных сотрудников почтамта, потому что человеку без опыта легко было запутаться в такой массе мешков и контейнеров с письмами, бандеролями и посылками, которые предстояло обработать за время пути. Но случались и исключения.

Ленька Седых и был таким исключением. Всего три дня назад он окончил курс машиниста железнодорожного училища. Осенью ему предстояло послужить Родине в войсках Советской армии, а пока он чувствовал себя вольной птицей. Лети, куда душа пожелает! Его душа желала лишь одного – быть поближе к железной дороге. Но, увы, помощником машиниста его не взяли, потому как до совершеннолетия предстояло ждать долгих три месяца, поэтому он напросился в помощники почтальона в почтовый вагон. В этом вагоне служил его сосед Егор Демидович Пашков. Егор когда-то был дружен с отцом Леньки, погибшим под колесами поезда пятнадцать лет назад, и отказать парнишке в просьбе взять его работать помощником не нашел сил. А зачем, собственно, отказывать? Проявил парнишка рвение к труду – поощри рвение, так считал Егор Пашков.

В этот день Ленька поднялся ни свет ни заря. Шутка ли, первый рейс в почтовом вагоне, и сразу на Владивосток! Это ж сколько дней на колесах провести! Мечта, да и только. Мать собрала ему в дорогу съестного, положила в рюкзак три футболки, пару спортивных штанов, пару носков, целую стопку трусов и теплую кофту «на всякий случай». Ленька не возражал. Он почти никогда не возражал матери, жалел ее. Не каждому доведется в двадцать три года овдоветь, и не каждый при этом не потеряет интерес к жизни. Ленькина мать не потеряла, и за это он уважал ее еще сильнее.

Оказавшись на вокзале, Ленька с наслаждением вдыхал неповторимый запах железной дороги, навевающий мысли о путешествиях и приключениях. И пусть он припахивал моторным маслом и креозотом, которым щедро пропитывали шпалы, для него, Леньки, лучше этого запаха не было ничего на свете. Он во все глаза таращился на специальные приспособления почтового вагона, ощупывал мешковину, в которую складывали письма и бандероли, поглаживал большим пальцем сургучные печати на ящиках с посылками и нюхал, нюхал, нюхал…

До полудня грузили мешки с почтой, затем пошли обедать в вокзальную столовую. После обеда пятнадцать минут кемарили в вагоне и снова пошли грузить. К трем часам жара достигла своего пика, почтовые работники сгибались под тяжестью мешков и потели в толстых суконных униформах. Они проклинали лето и жару, а Ленька наслаждался непривычной суетой, наблюдал за прибывающими поездами и глазел по сторонам, позабыв о том, что пришел сюда работать.

– Ленька, коза тебя задери, ты чего прохлаждаешься? – зычный голос Егора Пашкова вывел парнишку из состояния эйфории. – Сейчас с «международки» мешки привезут, а ты ворон считаешь! Шевели оглоблями!

«Международкой» почтовики называли отправления, прибывающие с Международного почтамта, расположенного около Ленинградского вокзала и запущенного в эксплуатацию в 1962 году. Первый в стране почтамт, который собирал почтовые отправления из десятков стран мира. Раз в четверть часа от почтамта отходила машина, груженная мешками, полными ценных посылок, бандеролей и писем. И раз в час сам Международный почтамт принимал точно такие же мешки, готовые к отправке за границу. Пропустить доставку с «международки» грозило выговором, а потеря хоть одной единицы почтовых отправлений – увольнением. Вот почему к встрече «международки» готовились особо тщательно. Об этом знали все, кроме новичка Леньки.

– Чего кричишь, дядя Егор? Тут я, на месте. На пассажиров малясь засмотрелся. Уж больно смешные попадаются, – Ленька миролюбиво улыбнулся, глядя на строгого начальника. – Вот хотя бы та тетка в красном сарафане. Надо же было в такую жару красное надеть! У нее кожа того же цвета, что и сарафан. Рак вареный! Умора, да и только!

– Будет тебе сейчас умора, – Егор замахнулся на Леньку, но бить не стал. – Шевелись, тебе говорят, иначе мигом на берег спишу!

– Да чего делать-то? – расстроился Ленька. – Нету же никого.

– А ты все равно будь готов. Вон, видишь, вдалеке телега едет? Это по нашу душу.

Ленька вгляделся в дальний конец платформы, там и правда двигалась железная телега на четырех колесах, которую тянули два грузчика. Телега была доверху завалена фанерными ящиками и пакетами из мешковины. Дождавшись, когда груз подвезут к вагону, Ленька начал перегружать мешки и ящики. Он носился туда-сюда со скоростью молнии. Забрасывая на свои плечи сразу по четыре мешка, он легко вспрыгивал на подножку и исчезал в вагоне, а спустя полминуты появлялся вновь, и все повторялось сначала. Благодаря силе и молодости парнишки выгрузка заняла в два раза меньше времени, и довольный ее результатом Егор потрепал Леньку по плечу:

– Вот это по-нашему, Леня. Теперь вижу, что ты не только ворон считать умеешь, – похвалил он. – Иди, полежи чуток. Скоро тронемся.

Ленька вскочил на подножку и скрылся в вагоне. Егор постоял еще немного, наблюдая за привычной суетой вокзала. Когда он собрался войти в вагон, к нему подошел парнишка в форме солдата Советской армии. На вид лет двадцать, фуражка на макушке, китель расстегнут, на груди значков куча. Сразу видно – дембель!

– Здорово, служивый, – поприветствовал парня Егор.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался солдатик.

– Давно дембельнулся?

– Четыре дня назад. А вы как узнали? – лицо парнишки удивленно вытянулось.

– Невелика премудрость. У кого еще пряжка на яйцах висеть будет? – осклабился Егор. – Тебе на наш рейс? Поторопился бы, отправление через пару минут.

– Да тут такое дело, – протянул солдатик и смущенно потупил взор. – Вряд ли меня в него пустят.

– Что, билет потерял? – выдвинул предположение Егор.

– От поезда отстал, – солдатик поднял глаза на Егора. – Глупо так вышло. Мы с приятелями немного отметили и не заметили, как время пролетело. А когда опомнились, наш поезд уже ушел.

– Хреново, – посочувствовал Егор. – Теперь придется за свой счет билеты брать. Ну да не беда, пожалитесь кассиру, он вам из брони билеты выдаст. Дороговато, зато ждать не придется. В летний сезон с билетами всегда туго.

– В этом еще одна проблема, – солдатик снова опустил взгляд.

– Что, деньги все прожрали? – Егор весело рассмеялся. – Ох, парень, знал бы ты, сколько таких вот дембелей я за десять лет работы повидал! Остается одно – родственникам писать и надеяться, что перевод быстро придет.

– Это уж совсем позорно, – солдатик с печальным видом вздохнул. – Хочется героем в родную деревню прийти, а не нахлебником. Да и перед родителями стыдно.

– Тут уж выбирать не приходится, – рассудительно заметил Егор. – Не здесь же тебе оставаться.

– А вы бы не могли нас к себе взять? – после минутной паузы выдал солдатик. – Мы много места не займем. Сядем в уголочке, вы нас и не заметите.

– Нет, солдатик, подсаживать посторонних в вагон нам строго воспрещается. Сам понимаешь, груз ценный везем, можно сказать, головой за него отвечаем. За такое не ваша армейская гауптвахта, а что похуже полагается, – Егор похлопал парнишку по плечу. – Мой тебе совет – не глупи, пиши родне, пусть деньги высылают. Уверен, мамка твоя так обрадуется, что ты домой едешь, что любую сумму вышлет.

– Не могу я, – с надрывом произнес парнишка. – У нее и так пять ртов, отец неделями дома не появляется, старается лишнюю копейку зашибить. Нет, нельзя мне мамке писать.

– Так у друзей попроси, – снова дал совет Егор. – Друзья-то уж найдут сколько нужно. Тебе далеко ехать?

– В Дуляпино.

– Это где ж такое водится? – шутливо спросил Егор.

– Пятьдесят километров от Иваново, – охотно поделился информацией солдатик.

– Ошибся ты, служивый, нам не по пути, – у Егора от сердца отлегло, уж больно не хотелось отказывать дембелю.

– Так мне бы только до Нерехты добраться, а там приятель обещал на «зилке» подхватить. Он в Нерехту по работе каждый день гоняет, так что с этим проблем не будет, – солдатик воодушевился. – Возьмите до Нерехты, тут езды всего ничего. А мы с ребятами вам грузиться поможем.

– Экий ты шустрый, – рассмеялся Егор. – Мы уж погрузились, долго ждал.

– Кто же знал-то? Я бы раньше подошел, да решиться никак не мог, – признался солдатик.

– А друзья твои где же?

– В здании вокзала сидят. Сначала по другим вагонам ходили, доброго человека искали, – солдатик вздохнул. – Видно, перевелись на свете добрые люди.

– Чего же ты за всех говоришь? Сам вляпался, а на людей наговариваешь, – Егор вдруг рассердился. – Тебе государство деньги на билет выделило, чтобы ты как человек до дома добрался, а ты напился, от поезда отстал, и сам же виноватых ищешь.

– Простите, я совсем не то хотел сказать, – парнишка тронул Егора за рукав. – Правы вы. Конечно, правы. Надо было не водку в глотку заливать, а о доме думать. Ладно, пойду я.

Солдатик подтянул ремень, стянул с головы фуражку и зашагал прочь от почтового вагона. Егор смотрел ему вслед, а на душе кошки скребли. В чем-то парнишка был прав: боязливый стал народ, каждый за свою шкуру трясется. А ведь, помнится, и сам на перекладных с армейской службы до дому добирался. Давно это было, двадцать годков прошло, но и теперь нет-нет да и вспомнит, как в поезде его, парнишку, баба Глаша курочкой отварной подкармливала да рассолом домашним отпаивала. И ведь никаких нотаций не читала. Гладила по волосам и приговаривала: «Ничего, милый, похмелье вещь недолгая. Поспишь, и все пройдет».

– Эй, служивый, постой! – окликнул Егор солдатика. Тот развернулся на каблуках и с надеждой взглянул на почтальона. – Поди сюда!

Солдатик бросился обратно.

– Тебя как звать-то? – спросил Егор.

– Леха. Алексей Спиридонов.

– Беги за друзьями, Леха.

– Возьмете? – переспросил Леха, не веря в удачу.

– Куда ж от вас деваться? Только чур, из вагона до самой Нерехты ни ногой, – предупредил Егор. – Мне неприятности не нужны.

– Обещаю! – глаза парнишки заблестели. – Мы вас не стесним.

Он опрометью бросился к вокзалу, на полпути обернулся и прокричал:

– Спасибо!

– Чего уж там, – пробурчал себе под нос Егор. На душе стало тепло и как-то щекотно.

Он поднялся в вагон и покричал Леньку, но тот либо не услышал, либо поленился отвечать. Егор заглянул в единственное купе, предназначенное для отдыха почтальонов. Оно ничем не отличалось от любого другого купе проводников: те же две полки для сна, откидной столик, да еще шкафы для личных вещей вдоль стены. «Ничего, до Нерехты вряд ли кому-то спать приспичит, – размышлял он, глядя на спальные места. – А там солдатики выйдут». Он бросил пару одеял на нижнюю полку и снова вышел на перрон. Солдатик уже стоял у дверей почтового вагона, за его спиной Егор углядел еще двоих. Один такой же салажонок, как и Леха, а вот второй его озадачил. На вид Егор дал бы ему все тридцать, а то и тридцать пять. В темных волосах поблескивала седина, фигура давно потеряла юношеские формы, губы сжаты в узкую полоску. Глаз Егор разглядеть не смог, их закрывал козырек форменной фуражки.

– Это твои приятели? – перегородив вход в тамбур, обратился Егор к Лехе.

– Они самые, – радостно вещал Леха. – Это Димка Лопахин, мы с ним с учебки вместе. А это Григорий Шацков.

– Не поздновато на дембель собрался, Григорий? – обратился к мужчине Егор.

– Так вышло, отец, – не поднимая глаз, вежливо ответил Григорий. – Сначала институт окончил, а уж потом служить пошел, вот годки и набежали.

– Что ж, заходите, – Егор посторонился, пропуская дембелей. – До Нерехты придется сидеть в купе безвылазно. Так что, если кто курит, придется потерпеть.

– Потерпим, отец, – за всех ответил Григорий и первым прошмыгнул в вагон.

– И никакого спиртного, – бросил Егор вдогонку.

– Этого добра мы уже напились, – выдал тот, кого представили как Димку Лопахина, и разразился громким, неприятным смехом.

– Надо бы вещмешки ваши проверить, – поздновато спохватился Егор. – Да уж ладно, не дурни ведь вы? Должны понимать, что мигом ссажу вас, если что не так.

– Мы понимаем, – на этот раз ответ дал Леха. – И очень вам благодарны.

– Да чего уж там! – Егор махнул рукой, идея подсобить солдатикам уже не казалась ему такой приятной. – Заходите в купе, дверь открыта.

Из громкоговорителя зазвучал голос, сообщающий об отправлении поезда Москва – Владивосток, менять решение не оставалось времени. Егор поднял подножку, захлопнул дверь вагона и, ворча что-то себе под нос, прошел внутрь.

– Чего так долго? – обратился к нему Иван Громов, по прозвищу Профессор. Прозвище это он получил за заумные речи, а еще за очки в круглой роговой оправе, которые не снимал даже ночью.

– Дело было, – коротко ответил Егор, решив немного повременить с объяснениями. – Все на месте?

– Если ты про Леньку, то он спит в багажном отделении, – сообщил Профессор. – Дрыхнет, как медведь в спячке. Эх, молодость, молодость, все у них легко и просто.

Егор усмехнулся, пару месяцев назад Профессору стукнул тридцатник, и это событие он воспринял как угрозу, приближение смерти или по крайней мере завершение лучшего этапа человеческой жизни, по завершению которого его ждет лишь скука и тоска по прошлому. Приближающемуся к своему сорокалетию Егору такое отношение к возрасту казалось по меньшей мере глупым.

– Трофимыч, ты его слышал? – со смешком обратился Егор ко второму напарнику, седовласому Анатолию Трофимовичу Вырикову, из бригады он был самым старшим по возрасту. Собственно, Трофимыч, как именовали его коллеги, три года находился на заслуженном отдыхе. В шестьдесят он, как и положено, получил пенсию, но любимое дело не бросил. Его жена, женщина активная, целыми днями пропадала то у внуков, то у подруг, а то и на выделенном почтовым профсоюзом клочке земли, гордо именуемом «приусадебный участок». При таком раскладе никто Трофимычу палки в колеса не вставлял, и он продолжал работать.

– А то как не слыхать! – Трофимыч включился в игру. – Профессор у нас если уж выдаст, то по полной. Да и чему удивляться? В его-то почтенном возрасте в таких вещах пора разбираться.

– Да ну вас, – надулся Иван Громов. – Мог бы и не отвечать, знал ведь, что вы все к шутке сведете.

– Разве плохо повеселиться перед долгой дорогой? – резонно заметил Трофимыч. – Вон Егор уже по мешкам глазами шарит, примеряется, с чего вперед начать. А так позубоскалили чуток, и на душе веселее.

Егор опустился на скамью, прикрученную к полу в центре вагона специально для почтальонов. Окинув взглядом горы посылок, загруженных Ленькой, он покачал головой. Ни о какой системе Ленька знать не знал, и винить его вроде как было не за что, но перспектива потратить лишний час на систематизацию почтовых отправлений не слишком радовала. Да еще это его решение подсадить в почтовый вагон, битком набитый ценностями, пусть и молодых, но все же мужиков. Теперь решение казалось ему ребяческим, совершенно не обдуманным, и это портило настроение. А ведь придется сказать об этом товарищам, и кто знает, как они отнесутся к его решению.

– Тут такое дело, – откашлявшись, начал Егор. – У нас попутчики организовались. Никто не против?

– Чего? Не понял, – протянул Трофимыч. – Ты, Егор, не мямли, объясни доходчиво.

– Да солдатики, дембеля, в компанию напросились, – нарочито беспечным тоном пояснил Егор. – От поезда отстали, вот и пришлось подсобить.

– К нам в вагон? – в один голос воскликнули Трофимыч и Иван Громов.

– Ну не в вагон-ресторан же, – пожал плечами Егор. – Да вы не переживайте, до Нерехты докатят и отвалят. На этом перегоне дозагрузки нет, так что все путем.

– Все путем? Все пу-тем!!! – выдохнул Трофимыч. – Ты что, Егор, совсем сбрендил? Да за такие штуки нам бошки поотрывают, если узнают!

– Это если узнают, – многозначительно протянул Егор. – Только мы ведь не собираемся никому докладывать.

– Вот это ты учудил, Егор, – Громов нервным жестом поправил очки. – Такого за тобой еще не водилось. И это тогда, когда вагон переполнен заграничными отправлениями.

– Брось, Профессор, нормально все будет. Подумаешь, большое дело, – Егор старался выглядеть спокойным и уверенным. – Ну не пешком ведь им идти?

– Да какое наше дело, пешком они пойдут или верхом на палочке? – прорычал Трофимыч. Он сильно рассердился, а когда он сердился, начинал брызгать слюной во все стороны. Вот и сейчас его беззубый рот искривила недовольная гримаса, и при каждом произнесенном слове оттуда вылетал фонтан брызг. – Ты, я вижу, решил в начальника поиграть?

– Не кипятись, Трофимыч, – Егор попытался урезонить старшего товарища. – В жизни всякое бывает. Мой племяш сейчас на Камчатке службу несет. Что, если и он на радостях все деньги пропьет и не на чем ему будет домой вернуться?

– Если пропьет, значит, дурень бестолковый, – отрезал Трофимыч. – И нечего его жалеть. Пусть прежде головой думает.

– Ну, хватит, – оборвал Вырикова Егор. – Дело сделано, и больше об этом не будем. Хотите донести на меня почтовому начальству – дело ваше, но до Нерехты солдаты поедут с нами.

– Мы-то не донесем, – высказался более практичный Громов, – но ведь не все от нас зависит. Мало ли кто их увидеть может? И что тогда? Все трое с работы полетим, а у меня, между прочим, квартира казенная.

Егор поморщился: вечно Профессор о житейском печется. Да, Егор знал, что Громов проживает в квартире, выделенной ему почтовым начальством под ведомственное жилье. За право проживать в квадратных метрах, принадлежащих Главпочтамту, следовало отработать на почте десять лет, и тогда квартира оставалась тебе вне зависимости от места работы. Из положенных десяти Громову оставалось отработать всего два года. Егор об этом знал и сожалел, что так необдуманно подставил товарища под удар. Но что теперь он мог поделать? Исправить ситуацию уже не получится, поезд набрал ход, и следующая остановка случится только через сто двенадцать километров, а это треть пути до Нерехты.

– Ладно, виноват, – совершенно внезапно Егор пошел на попятный. – Сейчас уже ничего не поделаешь, придется ждать остановки. Но в Александрове, если вы не передумаете, я их ссажу. Такой расклад всех устроит?

– Странный вопрос, – протянул Громов. – По-моему, ты не оставил нам выбора.

Трофимыч промолчал, и Егор облегченно вздохнул.

– Значит, на том и сойдемся, – произнес он. – А теперь за работу, ребятки.

– Лежебоку будить не будешь? – вставая с места, поинтересовался Трофимыч.

– Леньку-то? Нет, пусть поспит чуток. Он сегодня славно потрудился, – ответил Егор и взялся за холщовый мешок, под завязку забитый письмами.

– Что верно, то верно, – Трофимыч в знак согласия кивнул и подцепил с пола второй мешок. – Давайте, ребятки, поработаем на благо Родины.

Эта его присказка была известна всем присутствующим. Всякий раз перед тем, как начать обработку корреспонденции, Трофимыч выдавал перл про «блага Родины», и это означало, что последующие четыре-пять часов в вагоне должна стоять гробовая тишина. Как всегда, «на правах» самого молодого, Громов начал разбирать ящики с посылками и ценными бандеролями, доставленными с Международного почтамта. Он оттаскивал посылки к багажному отсеку и складывал их штабелями в алфавитном порядке, согласно пункту назначения. При этом он не забывал отмечать распределенную корреспонденцию в толстом журнале отчетности и ставить штемпель «ПВ» на отсортированные посылки и письма, что означало «почтовый вагон».

Трофимыч вытряхнул письма из мешка прямо на пол, подобрал запечатанные в отдельный мешок письма и бандероли с объявленной ценностью и начал распределять их по ячейкам. Беззвучно шевеля губами, он читал адрес места назначения и шлепал на него штамп. Затем подходил к нужной ячейке и вкладывал туда корреспонденцию. После этого возвращался к беспорядочной куче писем и начинал все сначала.

Егор работал чуть в стороне от остальных. Он сортировал письма по своей системе: сперва раскидывал по городам, затем вносил в журнал, ставил штамп и только потом, набрав приличную стопку, раскладывал в ячейки. Так, по его мнению, работа шла быстрее, и он не единожды говорил об этом Трофимычу, но тот всякий раз отговаривался поговоркой: «Старого учить – что мертвого лечить». В какой-то степени он был прав. И вот ведь чудеса – работал Трофимыч при этом ничуть не медленнее Егора.

С момента начала работы прошло чуть больше получаса, когда дверь купе проводников открылась, и в вагон вошел Леха. При его появлении все головы повернулись к проходу. Трофимыч, выражая недовольство, покачал головой и вернулся к прерванному занятию. Иван Громов чуть заметно нахмурился и перевел взгляд на Егора, словно говоря: «Вот видишь, начинается». Егор вопросительно взглянул на Леху и произнес: