Вход только для мертвых

Иллюстрация на обложке Алексея Дурасова

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Это было древнее городское кладбище с кривыми старыми ветлами. В их кронах, в густом переплетении толстых ветвей, зловещими наростами топорщились черные гнезда. Там жили многочисленные стаи грачей, беспрестанно загаживающие серым пометом могилы, кресты, надгробия, склепы. Вечно галдящие, каркающие, они как будто накликали беду. Зрелище представлялось жутким даже в солнечный день, свет которого сюда не проникал.

Вокруг кладбища некогда был выкопан глубокий ров, со временем он осыпался, зарос бурьяном и крапивой в человеческий рост. Проезжая дорога, с цветущими по обочине и посередине просвирником[1] и пастушьей сумкой, проходила так близко, что свисавшие через ров сучья деревьев касались голов и плеч прохожих. В сумерках привычные предметы имеют свойства менять свои очертания и становиться зловещими. Было похоже на то, будто кто-то невидимый пытается схватить одинокого путника и утянуть вглубь, где в сырых кущах пребывают лишь тленный дух и безмолвные могилы.

Мимо этого жуткого кладбища и пришлось сейчас идти старшему лейтенанту уголовного розыска Илье Журавлеву. В район старого кладбища его отправил Клим Орлов – его непосредственный начальник. Обойти же кладбище не представлялось возможным: справа сразу начинался глубокий овраг, в котором цвела застоявшаяся вода, росли осока и камыши. Уже на подходе к страшному месту в воздухе ощущалось что-то нехорошее, и ноги сами убыстряли шаг.

Журавлев, конечно, много чего успел повидать на фронте. Но тут обстоятельства были иные, мистические, и ему слегка было не по себе, хотя по-настоящему в такую чепуху, как загробная жизнь, он не верил. И не потому, что был комсомольцем, а в силу своей профессии оперативного сотрудника УГРО по Тамбовской области и по личному опыту знал, что мрачные кущи запущенного кладбища являются самым подходящим местом для преступлений, особенно связанных с жестокими убийствами.

Только он так подумал, как внезапно кусты сирени слева раздвинулись и оттуда выскочил белобрысый мальчишка лет девяти-десяти. Увидев человека в милицейской форме, он понесся ему навстречу с такой прытью, что его линялая, выцветшая до белесого цвета, некогда голубая рубаха на спине надулась пузырем. Мелькая босыми, в цыпках, грязными ногами, ступни которых трогательно выглядывали из-под коротких замызганных штанишек, пацан бежал по зарослям низкорослой жгучей крапивы, не обращая внимания на ожоги.

– Дя-а-аденька ми-лици-и-ионер! – еще издали закричал он, широко разевая рот с двумя отсутствовавшими передними зубами, тараща округлившиеся от испуга глаза. – Там тетя валяется… мертвая!

С разбегу влетев в Журавлева, мальчишка остановился, дыша часто и отрывисто. Снизу вверх заглядывая в суровое лицо милиционера, попеременно почесывая загорелые остреканные голени то одной стопой, то другой, он принялся торопливо рассказывать, глотая от волнения слова, тыча указательным пальцем с обгрызенным ногтем в сторону кладбища:

– Мы, дяденька милиционер, с Кольчой играли в казаков-разбойников возле склепа одного буржуя… Тетикова. А потом я побежал прятаться… в этот самый склеп. Пролез через дырку внутрь, а там… ноги торчат из-под веток. Синюшные такие, холодные… как ледышка. Бр-р-р… Я скорее назад вылезать. Лезу, а сам думаю, вот сейчас этот упокойник схватит меня самого за ногу… Ох и натерпелся я страху. Но вы не думайте, я все равно успел заметить, что эти ноги… тетеньки. Там еще шапка такая… бабья валялась… и волосы длинные торчали… Я Кольче как сказал про мертвую бабу, так он сразу в церковь побежал от страха. Должно быть, молиться, – презрительно усмехнулся мальчишка и с пренебрежением сплюнул. – Он трус еще тот. – Присутствие рядом милиционера с пистолетом, очевидно, придавало мальчишке уверенности. – Пойдемте, я вам покажу место, где эта мертвая тетенька лежит. – Пацан цепко ухватил Журавлева за руку, потянул за собой на кладбище.

Накануне на станции на вагон с сахаром было совершено разбойное нападение. Опломбированный вагон следовал в Ленинград, временно находился на запасном пути, дожидаясь ночного отправления. Охранявший его сторож был оглушен фомкой, которой обычно орудуют опытные воры. Ее обнаружили неподалеку от места преступления сами железнодорожники, проезжавшие мимо на дрезине для ремонта путей на ближнем полустанке. Они-то нечаянно и спугнули расхитителей социалистической собственности. Судя же по тому, что обошлось без выстрелов, налетчики, скорее всего, были не ярыми уркаганами, а местными жителями, из разряда мелкой шпаны. В спешке бросив два мешка с сахаром, они в панике скрылись в ночи. Правда, один из налетчиков, которого успел ухватить за рукав бывший кузнец, а ныне мастер-путеец товарищ Курдюмов, неробкого характера мужчина, порезал ему финкой руку, чтобы вырваться.

Сейчас путейцы находились в мастерской, расположенной в полутора километрах от кладбища. Вот к ним-то Журавлев и направлялся уточнить у пострадавшего железнодорожника кое-какие вопросы, связанные с ночным налетом. В связи же с открывшимися новыми обстоятельствами – обнаруженным трупом неизвестной женщины – теперь приходилось задание майора Орлова временно отодвинуть на второй план.

– Может, нам лучше все же пройти через вход? – заколебался Илья, с неудовольствием оглядывая раскинувшиеся перед ними непроходимые зеленые джунгли. – Еще напорешься на что-нибудь… босиком-то.

– Мы привычные, – солидно отозвался его провожающий, вытер ладошкой под носом и первый решительно полез в чащу глухой крапивы и сухой полыни, бесстрашно раздвигая перед собой упругие толстые стебли. – Здесь неподалеку. А то пока обойдем… Чего время-то зря терять.

– Тебя звать-то как? – спросил Илья, с трудом пробираясь следом за отчаянным мальчишкой через какие-то высокие, в пояс, исходящие желтыми, не иначе как ядовитыми соками травы, густо переплетенные между собой, вдобавок колючие и липкие, как репейник.

– Савка, – не оборачиваясь, ответил мальчишка, отклоняя от лица очередную ветку.

– Савелий, значит.

– Савелий. Только меня так никто не называет. Савка да Савка. А Савелием я буду, когда вырасту. Может даже статься и Савелием Трофимычем… по папке. Он у меня еще на фронте… Но обещал скоро приехать. У него знаете сколько наград? Я на фотке видел…

– Геройский, выходит, у тебя отец?

– А то, – с гордостью отозвался Савелий по отчеству Трофимыч. – Ле-о-отчик.

Под сводами было сумрачно и сыро, пахло тленом, гнилой древесиной. В раскидистых кронах суетились черные грачи, вниз падали кора, сухие ветки, белые с темными прожилками птичьи испражнения. То и дело натыкаясь на спрятанные среди зарослей надгробия и низкие ограды, двое осторожно продвигались по кладбищу. Всюду торчали покосившиеся кресты, полуразрушенные кирпичные изваяния в виде высоких островерхих четырехгранных столбов. К ним были прикреплены медные окислившиеся таблички, на которых надписи о похороненном под надгробиями человеке были исполнены замысловатой старинной вязью.

На кладбище Савка ориентировался довольно хорошо, было видно, что здесь он бывал не один раз.

– Савелий, живешь-то где? В городе или…

– В Покрово-Пригородном… – ответил мальчишка и неожиданно остановился против серого надгробия, спрятавшегося под низко свисавшими ветками ракиты. Кивнув на мутного вида медальон с ликом молодой женщины, который из-за давности лет разглядеть было не так-то просто, сдержанно сказал, невольно приглушая голос: – Тут Розалия похоронена… Бабка Ивеня говорит, что она будто бы цыганкой была… И дюже красивой. Вроде бы она сбежала из табора и поженилась с русским… А он ей потом изменил с какой-то… вертихвосткой. Дюже он этим ее обидел, она и отравилась самым сильным ядом, который бывает на свете. Говорят, что теперь в полнолуние она выходит из могилы и убивает всех женщин, которые ей встретятся. Может, она и кокнула ту тетку? – спросил мальчишка, обернувшись, и мотнул головой куда-то вглубь темного кладбища, откуда веяло холодом и невыносимой печалью, невольно навевая мысли о скоротечности жизни. – Как думаете?

– Враки все это, – убежденно ответил Журавлев. – Пережитки…

– Ну, не знаю, – пожал костлявыми плечами Савка. – Может, и в самом деле брехня это… Мы как-то хотели с Кольчой в полнолуние прийти сюда и проследить за ней… Да что-то боязно… Ну ее к лешему, а вдруг правда.

– Бояться надо живых, а не мертвых, – поучительно сказал Журавлев. – А то, что вы не пошли ночью на кладбище, правильно сделали. Ну, так где, говоришь, тот склеп? – напомнил он.

– Тут неподалеку. – Мальчишка деловито высморкался, поочередно зажимая ноздри большими пальцами, по-хозяйски распорядился: – Пошли.

Пройдя пару десятков шагов по едва приметной песчаной узкой тропинке, которая замысловато виляла среди густой травы, пробравшись через заросли молоденькой ольхи, неимоверно разросшейся в низине, они вышли на вытянутую полянку между деревьями. Когда-то это была широкая аллея, а теперь тут росли лопухи, папоротники, какие-то высокие травы со стреловидными листьями, которые любят произрастать на заболоченных местах. Удивительного в этом ничего не было, потому что здесь земля была перенасыщена влагой, мягким войлоком стелилась под ногами, хлестала по голенищам милицейских сапог, мочила непросыхающей росой невзрачные штанишки Савелия.

– Вот мы и пришли, – неожиданно перешел на шепот провожатый. – Вон он склеп… буржуя Тетикова.

Склеп выглядел как квадратное приземистое сооружение из серого камня, покрытого зеленым, с проплешинами мхом. Вход в вечное упокоение купца первой гильдии буржуя Тетикова состоял из двух створок железных дверей, завершавшихся вверху аркой. На кованом пробое висел огромный ржавый замок, очевидно не отмыкавшийся со дня свершения Октябрьской социалистической революции.

Кто-то из ближних родственников покойника успел своевременно сбежать за границу, другие погибли в сражении с красноармейцами, защищая свои несметные богатства, заработанные на эксплуатации трудового народа. Вот и не осталось людей, кто бы мог навестить этого купчика.

– Дыра там… сзади, – подсказал все тем же шепотом Сава и, звучно сглотнув, настороженно оглянулся по сторонам.

Журавлев решительно вошел в настежь распахнутую калитку в вычурном чугунном ограждении, которая тоже проржавела и не закрывалась. Мягко ступая по сизому влажному мху и густо устилавшей его перепревшей коричневой хвое, прошел на другую сторону. На уровне земли там зияло отверстие, образовавшееся вследствие того, что камни разошлись и нижняя часть стены за долгие годы глубоко ушла в грунт, а верхняя часть осталась на месте. Дыра была овальной, размером с небольшую тыкву, в которую взрослый человек пролезть при всем своем желании не мог, но достаточно просторная для того, чтобы в нее легко проник подросток вроде Савелия.

Илья стал на колени, снял фуражку и, тщательно пригладив волосы, просунул голову внутрь. Из темноты пахнуло ледяной затхлостью и давно слежавшейся сырой землей. Продолжая вглядываться в дегтярную тьму, Журавлев на ощупь вынул из кармана галифе трофейную зажигалку Zippo, звучно щелкнул металлическим колпачком.

Слабый огонек фитиля осветил колеблющимся желтым пятном крошечное пространство мрачного склепа, и он неожиданно увидел прямо перед своим носом зачерствелую пятку воскового цвета. Подвернутая неловко вторая нога, обутая в белую туфлю, виднелась из-под хвороста немного в стороне. Судя по бесстыдно раскинутым ногам, можно было с уверенностью предположить, что перед тем, как убить свою жертву, преступник жестоко ее изнасиловал.

– Твою ж Лексевну, – вполголоса выругался Журавлев, выбираясь назад.

Савка стоял за его спиной и расширенными глазами выжидающе смотрел на милиционера. В темно-синих его зрачках читались одновременно страх и неприкрытое любопытство.

– Ну, брат, ты, к сожалению, прав оказался, мертвая тетенька, – надевая фуражку, нехотя молвил Илья, про себя соображая: догадался ли парнишка о том, что здесь на самом деле произошло или нет?

– Убили?

– В этом следствие, думаю, разберется. Чего заранее гадать-то. Ты вот чего, ты беги домой, а мне еще побыть здесь надо. Спасибо тебе, Савелий, за бдительность, за то, что своевременно сообщил в милицию о своей… находке. – Журавлев по-дружески с необыкновенной теплотой, осторожно пожал мальчишке его непромытую ладошку своей широкой шершавой пятерней. – Только ты пока про это никому не говори. Договорились?

– И Кольче не говорить?

– И Кольче. Скажи, что ты пошутил, чтобы его попугать. Ну, давай беги. Да впредь на кладбище со своим другом не играйте. Не надо, нехорошо это… Обещаешь?

– Обещаю, – заверил Савелий, но, как Журавлеву показалось, не очень-то и охотно, как будто его приневолили. Мальчишка сломал ветку, очистил ее от листьев и убежал, мелькая грязными пятками, лихо размахивая прутом, словно саблей.

Илья беглым взглядом окинул прилегающий к дыре заросший участок в ограде. Следов волочения тела и других каких-либо признаков, явно указывающих на то, что здесь побывал преступник или его жертва, не было. Но главным аргументом того, что все же побывали, для опытного оперативника стал труп незнакомой женщины, которая, судя по ее стопам небольшого размера, имела рост хоть и ниже среднего, все же в злополучное отверстие протиснуться никак не могла.

Тогда он зашел спереди, где находился вход в склеп. Присев на корточки, принялся внимательно разглядывать мощенный камнями подход к дверям. На позеленевших от времени выпуклых камнях в одном месте он заметил подсохшую грязь, оставленную обувью неизвестного человека. По смазанному отпечатку подошвы даже примерно определить, кому принадлежала обувь, было невозможно. Это мог быть мужчина как рослого, так и субтильного вида. Вот если бы отпечаток сохранил более отчетливую форму, то размер обуви многое сказал бы о человеке, его оставившем.

По-гусиному неловко передвигаясь на корточках, осторожно раздвигая лопухи, крапиву, папоротники и другие дикие травы, которые в изобилии произрастали почему-то именно в этом месте, Журавлев все же пытался обнаружить хоть какую-то зацепку, даже самую незначительную, которая дала бы следствию возможность выйти на след преступника. Однако на податливо-влажной земле на глаза ему все время попадались гладкие отпечатки множества босых ступней подростков, как будто здесь играли в казаки-разбойники не его новый знакомый Савелий Трофимыч со своим другом Кольчой, а половина их деревни. Долго же здесь играли мальчишки, пока не наткнулись на спрятанный в склепе труп незнакомки.

– Со следами преступника, по всему видно, у нас выходит самый настоящий пшик, – задумчиво проговорил Илья, не сводя прищуренного взгляда с четкого отпечатка босой ноги, оставленного под широким лопухом. На отпечатке даже была заметна вмятина от большого чуть искривленного пальца, расположенного на значительном расстоянии от других. Это говорило о том, что его обладатель еще недавно ломал палец. – Не повезло тебе, Кольча, – невесело произнес Журавлев, на секунду припомнив грязные, но здоровые ноги Савки.

Все так же продолжая сидеть на корточках, он взглянул на железную дверь с массивным висячим замком.

– Если только отпечатки пальцев не остались на дужке замка. Но это вряд ли, там такой слой ржавчины, что мама не горюй.

Журавлев со вздохом поднялся, подошел к дверям. Не трогая замок, со скрупулезным вниманием исследовал его со всех сторон. На верхнем краю корпуса и нижней части дужки был поврежден слой ржавчины, который из коричнево-бурого стал светло-рыжим. В глаза эта незначительная деталь не бросалась, если пристально не разглядывать. Было очевидным, что неизвестный человек ломом или другим металлическим предметом довольно ловко сломал внутреннее устройство замка, которое за послереволюционные годы основательно проржавело, став очень хлипким. Если принять во внимание, что преступник это сделал заблаговременно, значит, он специально готовился к убийству. Не будет же он постоянно всюду носить с собой ломик или фомку. А может, давно уже знал, что замок не заперт и в склеп можно попасть без особого труда. И это жестокое преступление им было совершено по наитию. Вопросы, вопросы, вопросы…

Узнать же о том, принес ли преступник труп с собой, чтобы надежно спрятать его в старом склепе, куда давно уже не ступала нога человека, или обманом заманил еще живую женщину в это скрытное место, можно было только после того, как будет тщательно осмотрено внутреннее пространство жуткого склепа и, конечно же, сам труп.

Следовало срочно сообщить об обнаруженном трупе начальнику уголовного розыска Климу Орлову, чтобы он с ребятами незамедлительно подъехал на Петропавловское кладбище. Если сейчас метнуться в УВД, расположенное в пяти километрах от кладбища, то пройдет довольно много времени, что, безусловно, скажется на расследовании. Любому мало-мальски сведущему в этом деле человеку известно, что чем меньше времени пройдет с момента обнаружения совершения преступления, тем больше имеется вероятности раскрыть его по горячим следам.

«В мастерской должен быть телефон, оттуда и позвоню. Заодно и с потерпевшим товарищем Курдюмовым побеседую», – решил Журавлев.

Выбравшись на улицу по своим же следам, чтобы ненароком не заблудиться на территории обширного кладбища, на котором он, собственно, и находился-то в первый, но, судя по всему, не в последний раз, Илья почувствовал некоторое облегчение. Здесь, на просторе, светило солнце, беспечно порхали бабочки, неумолчно стрекотали в траве кузнечики, а там, в холодном и сыром склепе, лежал начавший уже синеть труп незнакомой женщины, которой уже никогда не придется пробежаться босиком по теплой траве, вдохнуть свежего, настоянного на душистых цветах медвяного воздуха.

– Паскуда, – вслух произнес Журавлев, имея в виду пока еще неизвестного ему насильника и убийцу, и побежал в сторону мастерской, глухо топая каблуками сапог, держа в одной руке фуражку, другой прижимая к боку офицерский планшет, чтобы не болтался.

Глава 2

Журавлев в мастерской надолго не задержался, помня о том, что надобно встретить товарищей из УГРО. Они хоть и считались большими профессионалами в своем деле, все-таки не обладали парапсихологическими знаниями, а если без выпендрежа – телепатией, чтобы точно определить, в каком месте находится склеп буржуя Тетикова.

Наскоро расспросив пострадавшего товарища Курдюмова, а заодно поинтересовавшись его здоровьем и сделав соответствующие пометки в блокноте, Илья спешно вернулся к кладбищу. Здесь по-прежнему стояла тишина. Но эта обычная для загородной отдаленной местности тишина теперь казалась милиционеру гнетущей, даже зловещей. А тут еще неожиданно в заросшем осокой и камышом глубоком овраге, где цвела застоявшаяся вода, принялась обморочно надрываться лягушка, затаившись где-то среди тины и ряски.

Журавлеву не терпелось поделиться с Орловым мыслями, которые возникли у него после визуального осмотра места преступления. Илья жадно выкурил три папиросы, но того все не было.

– Вот зараза, – сорвал он злость на лягушке, поднял камешек и с великим удовольствием запустил им в то место, откуда раздавался нудный и противный голос мерзкого существа. Послышался глухой всплеск, и наконец-то наступила желаемая тишина. Но и это не помогло.

Илья уже стал проявлять явное неудовольствие, что ребята задерживаются, когда вдалеке появился автобус «ЗИС-8», изготовленный на базе грузовика «ЗИС-5». Дребезжа плохо закрепленными стеклами, гремя просевшими рессорами, он приближался не спеша, переваливаясь с боку на бок на неровной проселочной дороге. За ним так же с ленцой катилось серое облако пыли, поднятое изрядно изношенной старой резиной.

– Не прошло и трех лет, – ничуть не обрадовавшись, а даже с видимой досадой буркнул Журавлев, каблуком растер окурок, беспокоясь, чтобы не загорелась трава, и не в силах дальше сдерживать себя, пошел навстречу автобусу, выискивая глазами за пыльным стеклом смуглое лицо майора.

Клим Орлов выпрыгнул на ходу, пока водитель Ваня Заболотнов искал место, чтобы удобно встать на стоянку. Лелеявший вверенный ему автомобиль, пожалуй, побольше, чем иной парень любимую девушку, сержант, в отличие от Орлова, который бесцеремонно обзывал автобус «драндулетом», иначе как «ласточка» его не называл и не мог бросить посреди дороги, даже находясь на важном задании. Из-за этого между Климом и им часто возникали мимолетные, ничего не значащие ссоры. Орлов перебрехивался с легкой душой, в шутливой форме, а Заболотнов с затаенной обидой, искренне заступаясь за свою «ласточку».

В этот раз Клим тоже не упустил случая подшутить над простодушным парнем. Когда тот взялся было за кривой рычаг, чтобы закрыть за ним дверь, он еще с подножки быстро оглянулся и весело крикнул, сохраняя на лице серьезное выражение:

– Ты, Ваня, особо не суетись. Сегодня тебе придется катафалком поработать. Смогешь?.. Вот и ладно!

Широким уверенным шагом он подошел к Журавлеву, без всяких предисловий распорядился:

– Давай рассказывай, чего там у тебя?

Поджидая, когда подойдут остальные сотрудники, Илья вкратце, но довольно живо пересказал, как получилось, что он узнал о трупе, спрятанном в старинном склепе, о сломанном замке, об отсутствии каких-либо следов преступника и его жертвы, не забыв упомянуть и про Кольчу, и про красноречиво раздвинутые женские ноги; высказал несколько, как ему казалось дельных мыслей.

– На месте разбер-р-ремся, – раскатисто выговаривая «р», ответил Орлов, катая по-над скулами тугие желваки. Его нахмуренные брови дрожали. – Давненько у нас не было слышно об изнасилованиях. А тут сразу два в одном, и убийство, и… – Он крепко-накрепко сжал пальцы левой руки в твердый, словно свинчатка, кулак и коротко выбросил перед собой на уровне выпуклого заслона тугой груди. – Своими бы руками душил таких… мерзлотных людишек. Да какие они, к черту, людишки, – вдруг взъярился он. – Самые что ни есть отбросы, которым дорога в один конец… Лоб зеленкой намазал… и к стенке… Ну чего вы там как неживые! – прикрикнул он, оглянувшись на двух своих сотрудников, которые едва ли не вразвалочку шли от автобуса.

Оперативник Васек Федоров был человеком хотя и скромного роста, но зато обладал довольно ретивым неустрашимым характером. Малость располневший, находившийся уже в почтенном возрасте фотограф Капитоныч был неповоротлив, отчего выглядел довольно солидно. В одной руке он нес увесистый саквояж с фотокамерой, в другой – неудобный штатив для камеры. Гладкая лысина Капитоныча блестела от пота.

– Да шевелите же вы ногами за ради бога!

И вдруг Клим расхохотался. Он смеялся так, что у него выступили слезы. Через минуту он вытер глаза рукавом защитной гимнастерки, внезапно перестав смеяться, как будто себя оборвал.

– Нервы ни к черту. – Он сокрушенно махнул рукой.

Журавлев сразу догадался, над чем он смеялся, и невольная улыбка тоже тронула его по-юношески пухлые губы. Причина была в обуви оперативников. Мелкорослый Васек носил сапоги большого размера, и их просторные голенища болтались. Капитоныч же не расставался со своими пижонскими коричневыми туфлями со стоптанными подметками, которые держались на честном слове.

За спинами Федорова и Капитоныча маячила согбенная фигура судмедэксперта Емельяна Самойлова. В уголовном розыске он был человек новый и еще не привык к вольным отношениям между оперативниками, которые за годы совместной работы сроднились в силу своей нелегкой профессии душами. А души, как известно, у каждого человека бывают разные: кто-то таит в себе какие-то вещи, как бы ему ни было больно и одиноко, у кого-то, наоборот, душа нараспашку. Но в тесном коллективе Орлова что-либо утаить от товарищей было невозможно, здесь каждый знал, что творится на душе у его коллеги. Так что известная пословица о том, что чужая душа потемки, в коллективе майора Клима Орлова не действовала.

Самойлов торопился, запинаясь тяжелыми башмаками с облезлыми носами о низкорослую мураву, переплетенную не хуже паутины. Фанерный чемоданчик, в котором судмедэксперт хранил необходимые для своей работы инструменты, он бережно прижимал двумя руками к груди, боясь ненароком выронить. Из-за основательно вытертого дерматина этот чемоданчик выглядел как бесхозная вещь, неизвестно где им подобранная. Серая тень от шляпы обрезала его снулое вытянутое лицо наискось. Старенькие очки держались на кончике острого носа с помощью резинки от мужских семейных трусов.

Судя по тому, что Самойлов носил гражданский пиджак на несколько размеров больше его тщедушной фигуры, мешковато обвисавший на его узких покатых плечах, а в придачу еще мятые, топорщившиеся спереди на причинном месте просторные брюки, он мало уделял внимания своей одежде. Одним словом, имел вид человека унылого, которому претили любые шутки, лишенного каких-либо радостей в жизни.