Очень странная история английского языка

Предисловие к истории английского языка

Есть языки, производящие впечатление тщательно спроектированных зданий. Смотришь на них — и кажется, будто некие серьёзные люди столетиями сидели за массивными столами, бережно шлифуя правила, выравнивая конструкции и следя, чтобы всё было логично, гармонично и прилично.

А потом смотришь на английский.

И возникает ощущение, что его собирали:

— пьяные викинги,

— французские чиновники,

— деревенские торговцы,

— лондонские актёры,

— колониальные авантюристы,

— американские рекламщики

— и, в финале, люди из Twitter1, которым лень дописывать слова до конца.

Причём собирали без инструкции.

Английский — удивительно нелогичный язык для того статуса, который он сегодня имеет. Человечество почему-то решило сделать международным именно тот язык, который:

— пишет through, though, thought и tough почти одинаково, но произносит их как будто назло,

— хранит буквы, давно умершие фонетической смертью,

— ворует слова у всех соседей подряд,

— ненавидит собственные правила,

— а половину грамматики растерял где-то между викингами и Шейкспиром.

Если смотреть на английский глазами рационального человека, он вообще не должен был победить.

Но языки редко побеждают благодаря логике.

Они побеждают благодаря:

— деньгам,

— пушкам,

— торговле,

— кораблям,

— кино,

— поп-культуре,

— интернету,

— и способности безконечно пожирать чужое, оставаясь при этом собой.

История английского — это не история «чистого» языка. Чистых языков вообще не существует. Это одна из любимых человеческих иллюзий: будто где-то есть стерильная, благородная версия речи, не испорченная улицей, иностранцами, торговлей и живыми людьми. На практике любой большой язык напоминает старый портовый город. В нём всегда шумно, грязновато, многолюдно и полно чужих слов, пришедших неизвестно откуда.

Английский в этом смысле особенно безстыден.

Он тащил лексику:

— из скандинавских языков,

— из французского,

— из латыни,

— из арабского,

— из индийских языков,

— из испанского,

— из африканских,

— из китайского,

— практически отовсюду, куда дотягивалась Британская империя или американская поп-культура.

Причём делал это без малейших комплексов.

Некоторые языки заимствуют слова осторожно, словно спрашивая у академиков разрешения войти. Английский действует как человек, который увидел чужую красивую куртку и немедленно ушёл в ней домой.

И именно поэтому он оказался невероятно живучим.

В сущности, английский никогда не был языком порядка. Он был языком адаптации. Языком людей, которым постоянно приходилось:

— торговать,

— завоёвывать,

— договариваться,

— выживать,

— смешиваться,

— пересекать границы,

— объясняться с чужаками.

Из-за этого он приобрёл удивительное качество: английский почти не боится меняться.

Французская академия может годами спорить, как правильно защищать язык от иностранных влияний. Английский же обычно смотрит на новое слово, пожимает плечами и говорит:

«Ладно. Заходи.»

Потом это слово оказывается в Oxford English Dictionary.

А через десять лет — в рекламе банковских услуг.

Но самое интересное в истории английского даже не это.

Самое интересное — насколько случайным был его путь.

Когда германские племена англов, саксов и ютов приплывали в Британию в V—VI веках, никто не думал, что их язык однажды станет мировым. Это были вовсе не величественные архитекторы будущей цивилизации. Скорее шумные люди с мечами, плохими санитарными привычками и довольно суровым взглядом на дипломатию.

Их язык — древнеанглийский — современный носитель почти не поймёт. Не «с трудом поймёт». Не «угадает отдельные слова». А именно почти не поймёт.

Вот, например, начало знаменитого «Беовульфа»:

Hwæt! We Gardena in geardagum

þeodcyninga þrym gefrunon

Для современного человека это выглядит не как «ранний английский», а как последствия древнего проклятия.

И всё же именно из этого языкового тумана постепенно вырос английский, на котором:

— пишут голливудские сценарии,

— ругаются в Call of Duty,

— проводят переговоры о нефти,

— записывают TikTok,

— и отправляют пассивно-агрессивные письма коллегам.

Причём вырос он не благодаря стабильности, а благодаря непрерывным катастрофам.

Викинги пришли грабить Британию — и подарили английскому слово sky.

Норманны завоевали Англию — и превратили язык аристократии во французский.

Печатный станок внёс хаос в правописание.

Авторы проекта «Шейкспир» начали придумывать слова так, словно им платили за каждое новое.

Британская империя растащила английский по планете.

Америка превратила его в язык рекламы, кино и массовой культуры.

Интернет окончательно сорвал с него поводок.

И всякий раз находились люди, уверенные, что теперь язык окончательно испорчен.

Это вообще одна из самых забавных вещей в истории лингвистики: каждое поколение убеждено, что именно оно живёт в эпоху гибели языка.

В XVIII веке людей раздражали сокращения.

В XIX — американизмы.

В XX — джазовый сленг.

В XXI — интернет.

Человек, жалующийся на «ужасную современную речь», — древнейшая языковая традиция человечества.

Можно представить себе римлянина, устало закатывающего глаза:

«Молодёжь уже не говорит на нормальной латыни.»

Особенно комично это выглядит в отношении английского, потому что он никогда не был особенно послушным языком. Его невозможно окончательно «починить». Он слишком долго рос в:

— тавернах,

— портах,

— на рынках,

— в колониях,

— на сценах театров,

— в газетах,

— на улицах Нью-Йорка,

— в рэпе,

— в интернете

Даже знаменитая «правильная английская грамматика» во многом является сравнительно поздним изобретением. Причём придумали её люди, которые отчаянно пытались сделать английский более «приличным» и похожим на латынь. Иногда доходило до совершенно очаровательных ситуаций, когда живой язык объявлялся неправильным просто потому, что не соответствовал вкусам образованных господ XVIII века.

Именно тогда появились многие школьные мифы:

— что нельзя заканчивать предложение предлогом,

— что split infinitive — ужасное преступление,

— что certain forms are «illogical».

Проблема лишь в том, что сам английский никогда об этих запретах особенно не переживал.

Он продолжал жить своей жизнью.

Вообще история английского — это постоянная борьба между двумя силами.

С одной стороны: люди, пытающиеся язык контролировать.

С другой: миллионы носителей, которым совершенно некогда читать инструкции.

И носители почти всегда побеждают.

Потому что язык принадлежит не словарям.

Он принадлежит тем, кто:

— влюбляется,

— врёт,

— торгуется,

— ругается,

— пишет песни,

— флиртует,

— шутит,

— спорит,

— делает мемы

— и иногда случайно меняет историю фонетики

В этой книге мы пройдём длинный путь — от кельтской Британии до TikTok, от бородатых скандинавов до Netflix, от монастырских рукописей до интернет-сленга. Но это будет не учебник «правильного английского».

Скорее история о том, как язык:

— выживал,

— мутировал,

— приспосабливался,

— ошибался,

— крал,

— терял,

— изобретал себя заново.

И если после этой истории у читателя возникнет ощущение, что английский — не строгая академическая конструкция, а живое, хитрое, хаотичное существо с прекрасной памятью и ужасным характером, — значит, всё было не зря.

Потому что именно таким он и является.

Кельты, римляне и остров, который пока не знает, что станет языковой империей

Есть особая ирония в том, что английский язык — главный мировой экспорт Британии — появился там далеко не первым.

Когда современные люди слышат слова:

— Britain,

— London,

— English,

— Oxford,

— King,

— Shakespeare

…им кажется, будто английский был на острове всегда. Как туман, овцы и вечное недовольство погодой.

Но если бы мы каким-нибудь чудом перенеслись в Британию две тысячи лет назад и попытались заговорить по-английски, нас бы не поняли примерно так же, как если бы мы начали читать инструкцию к микроволновке диким пиктам.

Потому что Британия очень долго вообще не говорила по-английски.

И даже не подозревала, что однажды станет родиной языка, на котором человечество будет:

— смотреть Netflix,

— ругаться в комментариях,

— подписывать нефтяные контракты,

— и писать «Sent from my iPhone».

В те времена остров был совсем другим местом — более лесистым, более племенным, значительно менее цивилизованным и, что особенно важно, гораздо более кельтским.

Именно кельты были одними из первых крупных народов, чьи языки звучали на территории Британии. Не «ирландцы» в современном смысле, не шотландцы и не валлийцы как современные нации, а огромное и довольно разрозненное кельтское языковое семейство, растянувшееся когда-то по половине Европы.

Сегодня это трудно представить, но в те времена кельтские языки звучали:

— во Франции,

— в Испании,

— в Центральной Европе,

— на Британских островах,

— и даже частично на территории современной Турции.

Да, история языков вообще любит странные маршруты.

Однако именно Британия стала одним из последних крупных убежищ кельтской речи после того, как почти всю континентальную Европу постепенно латинизировали римляне.

Впрочем, и сама Британия долго от них не скрылась.

Но до прихода Рима остров жил своей жизнью. И жизнь эта, если верить античным авторам, была весьма живописной. Римляне описывали местных жителей примерно с той смесью ужаса и снобизма, с какой позднее британцы будут описывать чужие колонии.

Кельты казались римлянам:

— шумными,

— воинственными,

— плохо организованными,

— склонными красить себя,

— и чрезмерно увлечёнными друидизмом.

Особенно их поражала любовь островитян к боевому энтузиазму без достаточного уважения к дисциплине. Для римлянина это выглядело почти неприлично.

Но с языковой точки зрения Британия тогда была удивительно интересным местом. Люди говорили на разных кельтских диалектах, многие из которых исчезли без следа, оставив после себя лишь:

— названия рек,

— холмов,

— областей,

— и загадочные куски топонимики, над которыми потом веками будут ломать головы филологи.

Вообще названия рек — настоящие археологические окаменелости языка. Имя города можно сменить. Имя государства — тоже. Имя улицы — хоть десять раз за столетие. Но реки переживают всё:

— войны,

— империи,

— религии,

— королей,

— даже сами языки.

Именно поэтому в Британии до сих пор полно очень древних гидронимов.

Например, знаменитая река Avon.

Туристу кажется, что Avon — просто красивое британское название. Но лингвист начинает тихо смеяться. Потому что avon происходит от кельтского слова afon (уверен, вы сразу подумали про Новый Афон), которое буквально означает:

«река».

Иными словами:

River Avon = «река Река»

Это не ошибка. Такое происходит постоянно в истории языков. Когда один народ приходит на чужую территорию и спрашивает:

— Как называется эта река?

Местные отвечают:

— Река.

Пришельцы радостно записывают:

— Отлично. Значит, называется Avon.

Человечество так делало удивительно много раз.

Есть даже знаменитая теория, что Sahara буквально означает «пустыня», а потому выражение:

Sahara Desert

…по сути является:

«пустыня Пустыня».

Язык вообще обожает подобные тавтологические шутки. И гора Фудзияма — тому молчаливый свидетель…

Но затем на остров пришёл Рим.

Точнее, сначала он пришёл не очень уверенно.

Юлий Цезарь в I веке до нашей эры предпринял несколько экспедиций в Британию, после чего вернулся домой с характерным для римских политиков стилем отчётности: всё было сложно, опасно, но в целом, конечно же, успешно.

Настоящее завоевание началось позже — при императоре Клавдии, в 43 году нашей эры. И вот тогда Британия впервые столкнулась с одной из величайших машин культурного поглощения в истории человечества.

Рим редко просто завоёвывал территории. Он их постепенно перепрошивал:

— дорогами,

— законами,

— банями,

— армией,

— бюрократией,

— торговлей

— и, конечно, латынью

Причём латинский язык в Британии существовал сразу в нескольких версиях.

Была:

— официальная латынь администрации,

— военная латынь легионов,

— разговорная народная латынь,

— а рядом продолжали жить кельтские языки.

Получалась весьма шумная языковая экосистема.

Можно представить британский рынок II века: римский чиновник ругается на латыни, местные торгуются на кельтских диалектах, где-то рядом солдаты из других провинций империи говорят на своих акцентах, а купец из Галлии пытается продать вино.

То есть Британия начала становиться многоязычной задолго до английского.

И вот здесь появляется одна из самых любопытных тем: Лондон.

С происхождением London всё довольно туманно — а филологи вообще обожают такие ситуации, потому что можно безконечно спорить на конференциях. Скорее всего, корни названия уходят либо в кельтские формы, либо были переработаны римлянами в латинизированное Londinium.

Во всяком случае, именно римляне превратили маленькое поселение на Темзе в серьёзный город. Они построили:

— дороги,

— мост,

— стены,

— инфраструктуру,

— административный центр.

Иными словами, без римлян Лондон, возможно, остался бы довольно скромной точкой на карте. Вместо этого он постепенно стал ядром будущей языковой империи.

Хотя сами римляне об этом, разумеется, не подозревали.

Вообще история Британии полна таких прекрасных недоразумений. Люди постоянно строили что-то ради одних целей, а получалось совершенно другое.

Римляне хотели северную провинцию.

Получили фундамент страны, которая позже будет править морями.

Кельты хотели просто жить на острове.

Оставили топонимические головоломки для будущих лингвистов.

А будущий английский язык в это время вообще ещё не существовал.

Точнее, где-то на территории современной Германии и Дании уже жили германские племена:

— англы,

— саксы,

— юты.

Они пока не знали, что через несколько столетий:

— переплывут море,

— устроят Британии грандиозный культурный переворот,

— вытеснят большую часть кельтских языков,

— и принесут речь, из которой вырастет английский.

Пока же Британия оставалась:

— кельтской,

— римской,

— многоязычной,

— и совершенно не англоязычной.

Но история языков любит пустоты власти.

Когда Римская империя начала слабеть, Британия постепенно оказалась предоставлена самой себе. Легионы уходили. Администрация рушилась. Торговые связи слабели. А за морем уже ждали люди, которые изменят остров навсегда.

И вот тогда начинается следующая глава английской истории: не о латыни, не о кельтах и не о Риме.

А о германцах, которые приплывут в Британию и принесут язык, от которого современный мир уже не сможет избавиться.

Англы, саксы и языковая драка за Британию

Есть языки, которые возникают медленно и почти незаметно, словно туман над рекой. А есть языки, приходящие вместе с людьми, у которых:

— меч,

— топор,

— плохое настроение и весьма ограниченный интерес к дипломатии

Ранний английский относится скорее ко второй категории.

После ухода римлян Британия оказалась в положении, которое история обычно описывает аккуратной фразой: «период нестабильности».

На человеческий язык это переводится как:

— рушится администрация,

— исчезают налоги,

— дороги начинают приходить в ужасное состояние,

— местные правители грызутся между собой,

— а за морем уже появляются люди, которым всё это кажется прекрасной возможностью немного улучшить своё материальное положение.

Именно в этот момент в британскую историю входят германские племена:

— англы,

— саксы,

— юты.

Те самые люди, благодаря которым Англия позже получит своё название.

Потому что England буквально означает «земля англов».

То есть главный мировой язык XXI века назван в честь народа, о котором средний современный человек знает примерно столько же, сколько о технологии изготовления бронзовых пряжек VI века.

История вообще любит подобные шутки.

Мы плохо представляем себе этих людей, потому что школьные учебники обычно рисуют их либо:

— благородными предками нации,

— либо полудикими варварами.

Реальность, как всегда, была интереснее.

Это были германские племена Северной Европы — довольно жёсткие, воинственные, практичные и, судя по всему, не особенно склонные к философским дискуссиям. Они жили на территориях современной:

— Северной Германии,

— Дании,

— частично Нидерландов

И говорили на западногерманских диалектах, из которых позже вырастут:

— английский,

— немецкий,

— нидерландский,

— фризский.

Причём ранний английский был гораздо ближе к немецкому, чем к современному English.

Если показать древнеанглийский современному американцу, он скорее решит, что перед ним:

— странный диалект немецкого,

— языческое заклинание

— последствия удара клавиатурой по столу

Например:

fæder

mōdor

brōþor

Это:

— father,

— mother,

— brother

Уже видно семейное сходство.

Именно германские племена принесли в Британию тот базовый словарь, который до сих пор составляет фундамент английского языка. Причём что особенно интересно: самые древние слова почти всегда оказываются самыми бытовыми.

Не:

— philosophy,

— civilization,

— constitutional monarchy.

А:

— house,

— bread,

— wife,

— child,

— water,

— night,

— hand,

— food

То есть язык начинается не с университетов.

Язык начинается с:

— еды,

— семьи,

— холода,

— сна,

— драки,

— дома,

— выживания

И многие из этих слов невероятно древние.

Например, слово wife старше:

— Британии как государства,

— Франции как государства,

— Германии как государства,

— большинства современных европейских столиц в их нынешнем виде.

Old English:

wīf

Первоначально означало просто:

женщина

Причём без обязательного значения «жена». Позже смысл сузился.

Это вообще типичная история древних слов: сначала они означают что-то широкое и базовое, а потом постепенно «специализируются».

То же произошло со словом:

mann

Которое изначально означало скорее человека вообще, а не specifically «мужчину».

Отсюда остатки старой логики:

mankind

Позволю себе тут два слова в сторону. Поскольку это весьма похоже на еврейского Адама, который в первой главе Бытия должен переводиться как «человечество» («И создали боги — элохимы — человечество…»), а во второй некий еврейский господь-бог — Яхве-элохим — создал себе игрушку — Адама. Но не будем отвлекаться…

История языка постоянно напоминает археологию: копаешь одно слово — находишь следы давно исчезнувшего мировоззрения.

Вернёмся к англам и саксам.

Традиционная школьная версия выглядит примерно так: германские племена пришли, завоевали Британию и принесли английский.

В реальности всё было куда менее аккуратно.

Во-первых, никто тогда не говорил на «английском» в современном смысле. Были разные германские диалекты, которые:

— смешивались,

— конкурировали,

— постепенно выравнивались