Несвободные

Леско покачал головой. Достал веревку, связал девушку по рукам и ногам. Она не сопротивлялась, только жалобно смотрела на него. В последнюю очередь он завязал ей рот и глаза, взвалил на плечо. Пока нес одеревеневшую от страха девушку через лагерь, ловил на себе удивленные взгляды сослуживцев. Похоже, теперь им будет что обсудить в перерывах. Он уложил Эсму в телегу, уселся рядом и скомандовал вознице ехать. Лошади бодро зашагали по утоптанной грунтовке, лагерь стал медленно удаляться. Когда он скрылся за поворотом, Леско выдохнул, откинувшись на борт телеги. С начальством он все уладил, а вот Риккос бы не одобрил поступок. Но на то Леско и старший брат, чтобы действовать во благо младшего, даже когда тот не согласен.

– Что, отослали ее наконец? – поинтересовался солдат-возница. – Давно пора, некоторые солдаты уже слюнями изошли.

– Главное, чтоб не подавились, – буркнул Леско, давая понять, что не в настроении разговаривать.

– А Вакерса ты куда дел? – не унимался собеседник. – Тебя же приставили за ним приглядывать.

– Я перепоручил его другим, – ответил Браадес, краем глаза наблюдая, как Эсма навострила уши.

– Ха! Он всех уже достал, чесслово. Мне никогда не нравилось, что в армию набирают преступников. Твой брат молодец – отправил ублюдка подальше, мы хоть передохнули. А как красиво он сделал-то! Кто не в курсе, до сих пор думает, что он девчонок спас. Но мы-то знаем, что он нападение Акрайса и подстроил.

– Она все слышит, – предостерег Леско, но солдат лишь пожал плечами.

– Да пусть слышит, все равно по-нашенски не разумеет. Рик же ее только трахал, а не языку учил, он сам говорил, что эта потаскуха только хистрийский знает. Он-то здорово с ней выучился балакать. В перерывах между…

– Заткнись уже, – повысил голос Браадес-старший. – Кто тебя учил распускать язык в присутствии противника?

– Какой из нее противник? – растерялся солдат. Он развернулся, оглядел лежащую на полу телеги связанную девушку. – Подстилка солдатская она, вот кто.

Леско схватил его за черный шерстяной мундир и, нахмурившись, посмотрел в глаза:

– За дорогой следи.

Наступила желанная тишина. Спустя час или чуть больше солдат снова подал голос:

– Как думаешь, то, что она Рику выложила, поможет победить хистрийских ублюдков?

– Возможно, – нехотя ответил Браадес. – Рик перепроверил данные, так что нет основания сомневаться в их правдивости. Теперь все зависит от высшего командования.

– Хорошо бы. Так охота вернуться домой, к жене. Ты женат, Леско?

– Нет. Не до того последние годы было.

– Это уж точно. Я-то еще юнцом зеленым женился, у нас двое деток. Скучаю – жуть.

– Надеюсь, скоро к ним вернешься. Когда там лагерь?

– Да подъезжаем, подъезжаем. Ох молодец все-таки Рик, такую авантюру провернул и с чистыми руками остался. Знаю, у нас есть умельцы, но у меня бы рука не поднялась девку пытать, чтобы что-то разузнать. А он, хоть и долго копался, выудил много полезного.

Эсма вычленяла из речи солдат знакомые слова, которых оказалось больше, чем она могла вообразить. Чтение лагробских книг и подслушивание разговоров принесли плоды. С трудом продираясь через тяжеловесные нагромождения звуков, Эсма стремилась понять язык, чтобы порадовать Риккоса. В итоге знания пригодились совсем в другой ситуации.

Ее мутило от того, что обсуждали Леско и его собеседник. Она не верила, что Рик способен на такую подлость. Он ведь ни о чем не спрашивал, она сама все ему рассказала. Какой же дурой она оказалась, съехидничал внутренний голос. Эсма не поняла дословно разговор лагробцев, но мысль о том, что Браадес-младший ее использовал для получения данных о хистрийской армии, уловила четко. Внутри обида сливалась со страхом неизвестности, а боль от предательства лишала сил. Все, что девушка могла, это лежать и слушать грубые мужские голоса, выуживать из них то, что било по сердцу вернее ножа.

Телега, скрипнув, остановилась. Леско спрыгнул, взвалил пленницу на плечо. К нему поспешил офицер. Браадес передал ему бумагу с печатью и буркнул:

– Надо временно разместить пленницу. На недельку, максимум две.

– Понял, – кивнул тот, пробежав глазами по документу. – Пошли, у нас есть местечко.

– Вы уж с ней помягче, – тихо попросил Леско. – Она очень… полезная. И ее планируют обменять.

– Да нормально все будет, – поморщился офицер. – Что мы, звери какие?

Он открыл похожее на сарай строение, придержал дверь, пропуская Леско. Браадес осторожно усадил Эсму на топчан, снял повязку с глаз. Сумеречный свет после полной темноты показался девушке слишком ярким, она заморгала и уставилась на Леско. Он освободил ей руки, присел на корточки, взялся за путы на щиколотках. Эсма избавила рот от повязки, дрожащим голосом произнесла:

– Умоляю, верни меня к Рику. Не оставляй здесь. Мне страшно.

– Тебе ничего не угрожает, – Леско справился с узлом, размотал веревку. – Поверь, так будет лучше. Для вас обоих.

– Ты не понимаешь…

– Эсма, я все понимаю лучше тебя, – Леско нахмурился и сжал могучие кулаки. Девушка спрятала лицо в ладонях. Он продолжил мягче. – Со временем произошедшее забудется, как страшный сон.

Офицер раздраженно окликнул Браадеса, тот повернулся, сказал что-то в ответ. Они не смотрели на нее. Эсма толкнула Леско, тот приземлился на копчик, удивленно выдохнув. Она бросилась вперед, смела растерявшегося офицера и бросилась прочь. Неважно, куда, лишь бы подальше, бежать вперед, скрыться, чтобы не нашли. Позже она сориентируется, найдет Рика, вернется к нему. Сейчас главное – не дать себя поймать, а потом она сумеет все исправить.

Боль обожгла поясницу, шаг сбился. Эсма усилием воли заставила себя продолжить движение. Еще один цветок боли распустился ниже лопатки, ноги сами собой замедлились, во рту разлился привкус металла. Третий удар повалил ее навзничь. Она почти добежала. Еще бы чуть-чуть – и Рик наверняка обнял бы ее, похвалил, угостил ароматным чаем.

– Кто стрелял?! – закричал Леско. – Я спрашиваю, кто из вас, идиотов, выстрелил?!

– Так это, – залепетал рядовой, пряча лук за спину. – Сбежавший пленник, за территорию бы выскочила – упустили бы.

– Далеко бы не убежала!

– Браадес, у тех, кто заступает на дежурство, есть инструкции. Ты прекрасно понимаешь, что он действовал строго в рамках…

– Да какая разница?! – Леско подошел к мертвой девушке, из окровавленной спины которой торчало три стрелы. Неприятная волна сожаления прокатилась по телу. Он не желал девчонке смерти. – Как мне теперь командованию отчитываться?

«И что сказать Рику?».

– Да не переживай, вали все на меня. Я отписку сейчас составлю.

Офицер ушел, а Леско сел на край телеги, стоявшей в десятке шагов от тела Эсмы, задумался над своим положением. Он не рассчитывал, что все так обернется. Благие намерения привели его к трупу.

Вдалеке послышался топот копыт. Леско поднял голову, долго приглядывался к всаднику, после чего с досадой выругался.

– Брат, не слишком ли много ты на себя взял? – еще не успев спешится, воскликнул Риккос. – Мы договорились, что ты дашь мне еще день! Где она? Я ее забираю.

– Поздно, – буркнул Леско. Он вдруг почувствовал себя очень уставшим, будто годы войны, потерь и отчаяния грузом навалились на его плечи.

– Что… – Рик осекся, проследив за взглядом брата.

Он медленно, еле переставляя ноги подошел к распластанной на земле Эсме, повернул голову, чтобы увидеть лицо. Смотрел долго. Солдаты, собравшиеся вначале полукругом, разбрелись по своим делам. Риккос опустил ей веки. Встал, когда подошли офицер и стрелявший паренек.

– Вот, Браадес, передашь своему начальству, – отчеканил офицер, не глядя в сторону Рика. – О трупе мы позаботимся.

– Это ты ее убил?! – Рик горой навис над лучником, отчего тот затрясся.

– Остынь, Браадес, – холодно осадил офицер. – Подумаешь, пристрелили хистрийскую шлюху.

Леско незаметно встал рядом с братом, чтобы пресечь вспышку гнева. У Риккоса раздувались ноздри, ходили желваки, но голос, когда он заговорил, звучал ровно:

– Ты прав. Всего лишь очередная хистрийская шлюха. Поехали, Леско, нам еще отчет командованию писать.

Он развернулся и спокойно пошел к лошади. Только старший брат заметил, как у него побелели костяшки на сжатых кулаках.

– Ирсора, сколько можно? Я купил тебя по дешевке, потому что ты не знаешь лагробский язык. Только вот теряю из-за тебя гораздо больше, чем сэкономил. Тебе не стыдно?

Она сплюнула кровь господину под ноги. Раб по команде надавил ей на плечо, где еще не зажило клеймо. Ирсора закричала, вырываясь из сильных рук двух мужчин-рабов. Те держали крепко, наученные горьким опытом. Господин Пласор, пожилой невысокий лагробец с маленькими глазками, широким ртом и выпирающим животом, из-за которых ассоциировался с жабой, смотрел на происходящее со скучающим лицом. Он размышлял, как еще проучить неуемную мьернку. Дождавшись, пока девушка успокоится, он вкрадчиво произнес:

– Когда господин задает тебе вопрос, ты обязана отвечать. Я знаю, мой хистрийский достаточно хорош, чтобы ты его понимала.

– Мне не стыдно, – она сглотнула, скривила разбитые губы. – Могу продолжать бесконечно.

Господин Пласор кивнул рабу, тот снова ткнул пальцем в рану, заставив Ирсору замычать сквозь крепко сжатые зубы.

– Мое терпение не безгранично. Тебе пора смириться со своей участью. Несгибаемых рабов ломают. Отведите ее к Сузане.

Рабы грубо подтолкнули Ирсору к выходу из амбара, где последний час ее избивали. Владения Пласора простирались так далеко, что объезжать их господину приходилось в карете. Для удобства у него имелось несколько домов, раскиданных по территории. Там он проживал, проверяя работу смотрителей, которые обитали в постройках поменьше и следили за тем или иным участком. Так уж неудачно сложилось, что после очередной попытки сбежать Ирсору поймали именно тогда, когда господин посетил участок, на который отрядили мьернку.

– Кто у нас тут? Ирсорочка? – засмеялась Сузана. – Какой уже раз, третий?

Молоденькая целительница получила клеймо рабыни, будучи ребенком. Ее семья продала девочку за долги, не представляя, какую ценность та представляла. Дар открылся позже, а дорога к свободе по лагробским законам закрыта для нее навсегда. Благодаря магическим умениям она обладала привилегиями, а на обычных рабов поглядывала со снисхождением. В другой ситуации Ирс оценила бы умение магички выворачивать сложившуюся ситуацию себе на пользу, но сейчас целительница с презрением смотрела на нее саму, отчего внутри закипала злость. Сузана напоминала Ирсоре Алишу, рабыню Асгерда, которая по его приказу стравливала и подставляла рабов медвежьего племени. Оттого становилось тошно при взгляде на лагробскую целительницу с большими зелеными глазами, сидящую на столе и беззаботно болтающую ногами. Воспоминания о прежней жизни, в которой Ирсора была дочерью ярла, а не клейменой рабыней, больно кололи сердце.

– Третий, – ответила мьернка.

На самом деле, четвертый, но никто не считал, что она пыталась сбежать, еще будучи свободной. Месяц назад Леско Браадес привез ее, связанную по рукам и ногам, в торговый дом. Солдат предупредил, что девушка говорит только по-хистрийски, потому поиск покупателя для исхудавшей пленницы усложнился. Она вела себя смирно, не привлекала внимания, потихоньку ослабляя узлы веревки на щиколотках. Леско, получив деньги, тут же уехал, а торговцы обращали на нее мало внимания.

Вечером того же дня на Ирсоре решили поставить рабское клеймо. К ней приблизился грузный мужчина с металлическим прутом, на конце которого светился красным раскаленный круг с двумя перекрещенными волнистыми линиями. Ноги к тому времени она уже развязала. Ирс пнула в пах подошедшего и бросилась бежать. Вокруг что-то кричали на чужом языке. Она успела выскочить на улицу, перебежать дорогу, чуть не угодив под копыта запряженной в карету лошади, нырнуть в переулок. Там ее догнали, схватили, утащили обратно. Измотанная пленом и голодом, с одеревеневшим от пребывания в путах телом, она еле нашла в себе силы на сопротивление, которое быстро пресекли парой ударов.

С нее сорвали рубаху, прижали грудью к лавке, держа по рукам и ногам. А потом мир разорвался болью в плече – кожа плавилась под раскаленным клеймом. Как только металлический кругляш убрали, ожог окатили ледяной водой со слабым запахом уксуса. Сознание пронзила новая вспышка боли, Ирсора потеряла сознание.

Очнулась она в клетке, пол которой устилала влажная солома. Запах плесени и трав ударил в нос, плечо пульсировало, словно внутрь поместили кусок тлеющего угля. Она расстегнула рубаху, аккуратно обнажила место ожога. Кто-то наложил повязку с густой пахучей мазью. И коротко отстриг Ирсоре волосы. Вместо длинной косы остались неровные пряди, едва достающие до середины шеи. После стольких лет борьбы девушка ощутила себя поверженной.

В темноте послышались шаги, работник торгового дома зажег магические светильники. Он вел покупателя вдоль клеток с притихшими рабами. Ирс подняла голову и столкнулась взглядом с мелкими прищуренными глазками господина Пласора.

Он купил ее и троих рабов-мужчин. До обширных владений господина их везли в повозке несколько часов привязанными друг к другу. По прибытии дали вымыться в пруду, переодеться в чистое и поесть. Ирсора обрадовалась возможности освежиться, хотя три пары глаз прожигали ее худое тело. Она старалась не обращать внимания на моющихся вместе с ней мужчин и не намочить повязку на плече. Облачившись в серую грубую ткань, девушка выдохнула с облегчением.

Тем же вечером она попробовала сбежать. Тогда узнала, что охрана Пласора не зря получает свою плату – ее схватили и отходили палкой в паре десятков шагов от барака, где спали рабы. После она познакомилась с Сузаной – один из охранников сломал Ирсоре руку. Молоденькая рабыня, которую подняли с кровати посреди ночи, с мьернкой не церемонилась. Как только белые искры сорвались с ее тонких пальцев, Ирс осознала, насколько бережно ее лечили в военном госпитале Хистрии. Девчонка, не стесняясь, тянула из Ирсоры силу, сращивая кость, отчего боль ослепила и оглушила мьернку, вновь погрузив ее сознание во тьму.

Ирсору отправили на сбор урожая. Неделю она изучала распорядок дня рабов и охранников, после чего предприняла новую попытку сбежать. На этот раз ей удалось отбежать гораздо дальше, последующее наказание оказалось гораздо жестче: ее привязали к столбу и секли плетью, пока спина не превратилась в кровавое месиво. При каждом взмахе охранника Ирсора молила Предков ниспослать ей спасительное забытье, но ее молитвы остались неуслышанными. Предки остались далеко за морем, в Мьерне, где когда-то жила дочь Игреда Полумесяца, смелая воительница медвежьего племени. Привязанная к столбу, в изодранной рубахе, пропитавшейся кровью, с рабским клеймом на плече, девушка не походила на гордую мьернку. Она вспоминала то время, словно сон, который приснился ей в горячечном бреду.

После того, как охраннику надоело хлестать Ирсору, ее отвязали и принесли Сузане. Ирс узнала, что та говорит по-хистрийски – целительница обозвала ее дурой. Во второй раз Сузана пожалела мьернку, лечила не столь агрессивно: мягко подтолкнула тело к восстановлению, влив достаточно дара, после чего наложила повязки и оставила девушку у себя на пару дней отдыхать. Ее едкие замечания были первыми словами, которые Ирсора поняла, до того приказы и инструкции ей давали жестами. Сузана в своей снисходительной манере объяснила пациентке, что во владениях Пласора следует вести себя смирно, стоит забыть о прошлой жизни. Сбежать от него невозможно. А новые попытки приведут к худшим последствиям.

В третий раз Ирсора была осторожна. Она отвлекла внимание охраны, проскочила мимо постов, оставила вместо себя чучело, чтобы издалека казалось, будто она на своем рабочем месте – роется в земле, выкапывая незнакомые корнеплоды. Бывшая воительница действовала хитро, продумала действия на много шагов вперед. Поймали ее на границе территории, вверенной ее смотрителю. Теперь она, избитая, в третий раз оказалась в домике Сузаны, где та лечила хворых и раненых рабов.

– Вот же дура, – привычно ворчала целительница, осматривая тело Ирсоры, на котором живого места не оставили. – Ну зачем, зачем? Посмотри на себя! Кожа да кости, так еще и ребра треснутые. Одни убытки от тебя.

Белые искорки закружились вокруг пальцев Сузаны, Ирсоре стало легче дышать – боль, окружившая грудь тесной клеткой, отступила. Девушка сняла с плеча мьернки повязку, осмотрела, недовольно забормотала лагробские ругательства. Нанося пахучую мазь и заново перевязывая ожог, она перешла на хистрийский:

– Береги плечо. Мне запрещено трогать клейма магией, они должны заживать сами. Чтобы боль напоминала о твоем месте. Только с тобой это почему-то не работает. Может, не лечить тебя вовсе? Сил на глупости не останется.

– На побег мне сил всегда хватит, – буркнула Ирс и охнула от чувствительного тычка в живот.

– Думаешь, я шучу? Ты до сих пор кони не двинула только благодаря моей магии. Я исцеляю таких, как ты, не из жалости, а чтобы скорее возвращались к работе. Если ты станешь бесполезна, тебя продадут еще кому-нибудь. И кто знает, какие будут условия у нового хозяина.

– Не учи меня, я прекрасно понимаю логику рабовладельцев. Только почему ей следуешь ты? – Ирсора поморщилась, глядя на открытое плечо Сузаны, где белел шрам в виде круга с пересеченными волнистыми линиями. Целительница не скрывала его, носила напоказ, как воины носят с гордостью символы победы. – Ты для Пласора такая же вещь, как остальные.

– Я дорогая вещь, – холодно ответила девушка, вздернув нос. – Не сравнивай меня с собой. Я понимаю правила игры и умею вести себя.

– А почему ты не боишься? – мьернка посмотрела на дверь домика. – Охраны у тебя нет, а рабы могут напасть…

Она не успела договорить – Сузана рывком столкнула ее со стола и пнула под ребра. От второго удара Ирс с трудом увернулась, перекатилась, оказавшись у стены. Магия действовала сносно, ушибы после избиения заживали, но падение оказалось болезненным. Ирсора, тяжело дыша, оперлась на теплое дерево стены, пытаясь подняться. Сузана встала над ней и зажгла в одной руке магический огонь, а в другой синими искрами заплясали капли воды.

– Ты как Калеб, – удивленно выдохнула Ирс, не отводя взгляда от желтоватого пламени. – Ты универсал…

– Да. Я могу постоять за себя – отлично владею даром. Стоит рабу только рыпнуться, выжгу ему глаза, – Сузана погасила магию. – Вставай, мне надо закончить лечение.

– Маг твоего уровня мог бы…

– Не мог, Ирсора, – огрызнулась целительница. – Однажды получив клеймо, ты не станешь свободным человеком.

– В Мьерне хозяин может освободить раба. А в Хистрии…

– Не говори мне про Хистрию, – покачав головой, Сузана взялась за последний этап исцеления. От белого свечения неприятно зудело под кожей. – Они кричат об отмене рабства, а сами разоряют и жгут деревни, захватывают города, казнят всех без разбору, а потом держат в страхе захваченные территории. Думаешь, я тупая? Я хоть и малолетняя рабыня, но прекрасно понимаю: если сюда придет Хистрия, не поздоровится в первую очередь тем, кто носит клеймо. Нас перестанут содержать. И вообще, скорее всего, мы умрем еще до освобождения. Все, иди. Радуйся, что легко отделалась. Порядок ты знаешь: сначала к смотрителю, потом на работу.

Ирсора кивнула и вышла из уютного домика рабыни. Ее немного лихорадило после лечения. Сузана всегда исцеляла ровно настолько, чтобы устранить серьезные травмы, но не избавить от последствий наказания, потому синяки и ссадины болели, а на спине бывшей воительницы прибавилось шрамов от кнута, стянутых буграми наросшей кожи. Стараясь держать спину ровно, она отчиталась перед смотрителем, что готова вернуться к работе. Ее отправили на ближний участок выкапывать корнеплоды.

Обширное хозяйство Пласора включало поля пшеницы, яблоневый сад, бесконечные грядки ягод и овощей, конюшни, многочисленные стада овец и коров. В его владениях изготавливали муку, сидр, сыр и масло, он поставлял на продажу мясо, шерсть, кожу, бочки с засоленными огурцами и квашеной капустой. Работы хватало: приходилось вскапывать, сеять, полоть, поливать, собирать, кормить, дробить, доить, взбивать, носить, резать, точить, мочить, пилить, убирать… Весь тяжелый, монотонный труд доставался рабам, свободные в основном следили за четким исполнением приказов. Смотритель каждый день отряжал невольников на те или иные работы, а в конце дня подручные докладывали ему об успехах.

Ирсоре достался участок с грядками, потому что только там смотритель сносно говорил по-хистрийски. Бывшая воительница терпеть не могла копаться в земле. Словно издеваясь, ее отправляли вытаскивать, очищать от грязи корнеплоды разных форм и расцветок. Недавно прошел мелкий дождь, в гроздях коричневых кругляшей застревали комья земли, приходилось руками выбирать из волокон холодные влажные ошметки, воняющие перегноем. За неприятным занятием мысли Ирсоры унеслись в Мьерн, к славным денькам, когда ее заботила только острота меча. Второй раз за день она вспомнила о Калебе, вечно потирающем ошейник и одергивающем рукав, чтобы прикрыть татуировку медвежьего племени. По крайней мере, его не заставляли копаться по локоть в грязи. Юноша, хоть и не сразу, но смирился со своей участью. Ирс не понимала, как у него получилось. Ее раб не был лишен внутреннего огня, часто дерзил, злился, за неприятными ему приказами следовали вспышки гнева и обиды. Несмотря на раздражение, Ирсора уважала его пыл, что не мешало наказывать его за такое поведение. И все же девушка не понимала, почему он ни разу не попытался сбежать. Возможно, сказалась привычка к послушанию, ведь до рабства, насколько она знала, юноша прислуживал своему наставнику. А может, именно внутренний стержень позволял ему сносить унижения, стать полезными и обрести привилегии. Смириться со своим положением, но не потерять себя. Ирс с горечью кинула очередной корнеплод в ящик. Она – не такая, как Калеб. Она не смирится.

В сезон сбора урожая приходилось работать после заката, при тусклом свете магических светильников. Днем смотрители проверяли работу, а если вдруг раб исполнял ее недобросовестно, его ожидало наказание – пять ударов плетью. Все рабы, как один, вжимали голову в плечи, сутулились, слыша свист хлыста. Ирсора же, пережившая гораздо больше ударов, хмурилась и гневно сжимала кулаки.

Звон ручного колокольчика возвестил о конце трудового дня. Уставшие рабы медленным потоком направились к раздатчику еды за положенной миской холодной жидкой похлебки. После нужно привести в порядок себя и одежду, а потом свалиться в общем бараке спать, чтобы еще затемно проснуться от перезвона колокольчика, съесть миску похлебки и пойти копаться в земле.

Ирсора ненавидела мир, в котором оказалась. Ее выводили из себя запахи немытых тел, гнилой соломы и отхожего места рядом с бараком, раздражали резкие звуки чуждой, незнакомой речи. Она злилась на себя за страх, рождающийся внутри, крепнущий при каждом щелчке кнута. Она с досадой оглядывала свое исхудавшее, ослабевшее, измотанное тело, пока оттирала его влажной тряпкой. Ее ужасала перспектива прожить так не неделю, не месяц, а всю оставшуюся жизнь, со сгорбленной спиной и потухшим, как у остальных рабов, взглядом. Она изо всех сил раздувала внутри огонь, который охранники нещадно тушили болью и унижениями.

Два дня после лечения Ирсору не трогали, она решила, что легко отделалась. Избиение рабами, закончившееся треснутыми ребрами, впоследствии успешно вылеченными магией, и парой синяков, – это явно не то наказание, которое полагалось за третий побег. Особенно после того, как за второй побег у нее живого места на спине не осталось. Господин Пласор не покидал дом на участке, где трудилась Ирсора. Девушка не придавала его присутствию большого значения. Наверняка у него полно дел, связанных со сбором урожая.

На третий день после полудня охранник окликнул ее, пальцем указал в сторону дороги к дому смотрителя. Надежда, что о ее провинности забыли, тут же рассыпалась в прах. Бывшая воительница отложила лопату, отряхнула ладони и отправилась на встречу с Пласором. Если бы в медвежьем племени кто-то нарушал дисциплину столь дерзким способом, его бы жестоко проучили. Ирсора не могла иметь рабов и не отдавала приказы, но не раз физически наказывала провинившихся. Ей вспомнились покорно опущенные головы и поклоны, а потом в памяти всплыл обиженный взгляд Калеба, служивший ответом на оплеуху. От мыслей, вновь унесших ее в спокойное время, где все было понятно и правильно, стало тошно.

Ноги отяжелели, когда она сделала шаг по ступенькам крыльца. Охранник хмуро взглянул на нее, указал на дверь. Светловолосую бунтарку из Мьерна все знали и беззастенчиво шептались по-лагробски за спиной, понимая, что она не разбирает их речей. Охранники изъяснялись с ней жестами или ударами.

Внутри дома пахло цветами и тушеным мясом с овощами. Рот наполнился слюной, а живот скрутило от боли. Ирсора задышала ртом, чтобы меньше ощущать ароматы еды, робко зашла в гостиную. За столом обедали смотритель и господин Пласор. На столе стояли блюда с закусками, салатами, запеченной птицей. В корзинке лежал свежеиспеченный хлеб, на отставленных тарелках господ осталось мясо, которое позже вместе с остальными объедками скормят свиньям.