Взгляд за окном

© Т. Щеглова, текст, 2026

© Н. Дмитриева, обложка, графика, 2026

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2026

Взгляд за окном

Наталье Дмитриевой – с любовью «Сегодня травой забвенья хочу я приправить мой рис, старый год провожая»

Так вот. Я обретаюсь в маленьком провинциальном городке средней полосы России. Сейчас у нас зима. Взгляд через окно – стоят кружевные деревья, нежные, дивные и графичные, как на японских гравюрах или, по описанию, в архангельских сказках Русского Севера, где я никогда не была. Почему взгляд через окно? Об этом расскажу позже. А сейчас просто любуюсь происходящим.

Общаясь с художниками, я часто задавалась вопросом, почему они так часто и неизбывно пишут свои пленэрные работы с видом из окна? Неужели не лучше выйти на улицу, к людям, полюбоваться живой настоящей природой и это запечатлеть на своих полотнах? А потом поняла: из окна – взгляд скадрированный, более строгий и точный, а если сказать высокопарно, то философский и обобщающий, к чему и сама стремлюсь.

Сколько мне лет? За пятьдесят. Есть муж, сын и внуки, слава Богу, семья. И дом, что называется, полная чаша. Всё есть. И почему же я так настырно рано утром и вечерами смотрю через окно на другую жизнь? Вижу маленький кусочек двора, деревья, соседей, а по ночам – необозримое звёздное небо, где только я и бесконечность. И мысли текут по кругу так же незыблемо и прозрачно. Помимо воли и моих мелких хотений вспоминается всё то, что когда-то случилось, – есть о чём вспомнить! Эпизоды появляются перед внутренним взором, как кадры и фотографии в некой видеохронике.

Средиземноморье. Турция. С утра было хорошо. Кромка моря до самого горизонта цвета парного молока и сливается с таким же девственно-белым небом (в старину Средиземное море называлось Белым). Редкие одиночки выбираются из отеля: кто-то – бегать трусцой, кто-то – устроиться на лежаке под зонтиком, а кто-то – поиграть с мелкой галькой. Море приветствует всех спокойствием (я почти что стала поэтом). И совершенно не верилось, что величественные спокойные волны настолько безучастны к людским делам, что вот так, запросто, пережили крушение двенадцати цивилизаций, которые некогда мостились на этих берегах. Примерно такие ясные мысли посещали по утрам мою просветлённую и успокоенную голову.

Говорю про цивилизации, которые прежде знала понаслышке, потому что некогда стала автором туристического каталога и выиграла конкурс, а позже на премию оказалась в Турции в отеле «пять звёзд плюс». Как в рекреации, всё включено, и от этого взвоешь. Там и встретила своих соотечественников.

…Мультипликационные яркие краски пейзажа, мясистые непахнущие цветы, услужливый персонал (челюсти сведены от постоянной улыбки), надраенная до блеска территория и ни одной мошки или бабочки на всю округу. В первую же ночь, выйдя на балкон, я поняла, почему: регулярная дезинфекция. Казалось, что этот приветливый яркий пейзаж и всех этих услужливых людей можно свернуть в рулон, как фотообои, и их просто не станет.

Средиземное море тоже не пахло, из-за его солёности вблизи от берега не было ничего живого, кроме туристов. Кстати, о людях. Русских среди отдыхающих уже в первой декаде мая оказалось больше половины. Попугай, чья клетка регулярно появлялась рано утром и исчезала вечером из ресторана отеля, знал два слова, и те по-русски: «привет» и ещё почему «мяу».

Определённо, наших туристов и наши деньги в этой стране ценили.

Ну так вот, однажды, окончательно измаявшись от безделья, я предложила нашим поехать в Ликию, в места епископа Николая Угодника, Мир Ликийских Чудотворца, где он прежде служил. Набралось несколько человек.

Предлагалась поездка в Демре – как раз к тем ликийским древностям, которые я описала в каталоге, ещё не видя самих этих древностей. В Демре, по-старинному, Мире, служил наш особо почитаемый святой Николай Чудотворец. К поездке было «пристёгнуто» посещение затонувшего города Симена. Маршрут точно такой, какой я обещала клиентам в своём «гламуре». Одним словом, стечение обстоятельств, места и времени, и хорошо бы, не роковое.

Святитель Николай, как я впервые в те незапамятные времена узнала, стал прообразом любимого во всём мире Деда Мороза: Святой Николас, Санта Клаус – это всё о нём. Именно святитель Николай, помогая бедным людям, ввёл правило опускать подарки в чулок и даже переправлял свои дары через печную трубу, отсюда и пошли новогодние традиции! В Турции много кафе с названием «Святой Николас».

В Ликии я приобрела небольшую бумажную иконку, залитую воском, и пару свечей – они здесь высокие, светлые, благоухают миром.

Вошли под старинные своды, и время будто остановилось. Каждый старинный, рукотворно обработанный камень – как некая буква, знаки складываются в мысль и становятся символами. Фази – умнейшая женщина – провела экскурсию кратко и ненавязчиво, я бы сказала, в лирическом стиле. Батюшка из нашего отеля, хоть я и ждала этого, комментировать и дополнять её речь не стал, быть может оттого, что среди нас были мусульмане.

Группа разбрелась, все пошли кто куда. Я трогала руками старинные камни, бывшие свидетелями древней истории, бед и величия этого края. И мне казалось, что молитвы и сказания «истекали» из них в ответ на мои руки. Время остановилось. Люди распались, как точки, в этой полузасыпанной песком церкви. Каждый – как дополнительный знак в её письменах. Я ещё успела заглянуть в зал с удивительной подкупольной росписью Тайной вечери, на которой изображены два Христа – Спаситель, преломляющий хлеб, и Спаситель, раздающий вино. Наверное, художник использовал это решение, чтобы в круговой росписи ни один из учеников не оказался к Учителю спиной… Умели изъяснить и веру, и благолепие…

О, вечные ценности, с которыми не поспоришь! Не знала раньше, что огромная часть древнехристианского мира сосредоточена на землях нынешней Турции. Святитель Николай, которого многие мои соплеменники считают исконно русским, – в голове всё смешалось… Неведомая прежде печаль разлилась и поплыла по воздуху.

А на обратном пути на яхте с прозрачным дном зашли в те воды, которые снимал Кусто для своих фильмов, увидели под толщей воды те самые двенадцать цивилизаций с утраченными замками и водопроводами, амфорами и другими подводными богатствами, ныне недоступные людям. Ни прежним, не нынешним.

И ещё капитан предложил остановиться в бухте с зелёной водой, изумрудно-зелёной – потому что глубина моря в том месте была запредельной. Желающим предложили поплавать. Берег был далеко и скалистый. Вызвалась только два человека и я.

Ныряя и отдыхая в этой, изумительного цвета, прозрачной воде, я невольно ловила себя на мысли о том, насколько мне ближе наши, русские, реки и как я успела за несколько дней иноземного летнего отдыха по ним соскучиться.

Наши реки! Иной раз своенравные и бурлистые, как батюшка Дон – однажды я, поплыв против течения, неожиданно ухватила в ладонь забавную рыбку – задонского бирючка, которого описывал сам Пушкин, вот и поверь, что в местах нашего региона такие уже не водятся! Или же реки широкие и плавные, как матушка-Волга, где я искупалась во время командировки в Самаре. А ещё есть речки узкие, студёные, с подводными ключами, так что дыхание забирает даже знойным летом – на дачах у подружек такие, там и купалась. Ох, и бодрит!

На этих узких стремительных речках так же, как на Дону, когда плывёшь против течения, надо проявлять недюжинную силу. А зимой даже в весьма зрелом возрасте мы собирались с подругами и расчищали над одной из таких речек снег подо льдом, совсем малый участок под свой каток. Выписывали на фигурных коньках зимние узоры. А под нами виднелись длинные водоросли – они колыхались, как волосы у андерсеновской Русалочки, и плавали рыбки. Природный аквариум. Диво дивное средней полосы России! Такое вот было счастье.

Мы познакомились с ней в больнице. У меня – панкреатит, а у неё – язва. В столовой, где мы обретались каждый со своими индивидуальными мисками и ложками, она резко выделялась из общего контингента очереди за едой: высокая, статная, в длинном платье, с красивыми и плавными движениями, уверенная в себе как большой корабль.

«Однако, подумала я, хорошо бы с ней и познакомиться». Из тех, кто лежал со мной на тот момент в многолюдной палате, большинство были людьми другими, независимо от возраста, не моего круга – либо слушали по сотовому скабрёзные анекдоты и мелодраматические истории, либо ругались друг с другом и обсуждали своих домочадцев. А когда приходила врач, то вытягивали ручки и ножки в полном благоговении. Смотреть на это было невыносимо.

Потом уже, позже, познакомившись с Алей – так её звали, я заходила в её палату «в гости», а она – в мою. Просто поговорить. После капельниц и уколов делать было особенно нечего.

Выписавшись из больницы, мы стали часто общаться по телефону.

Созванивались ни о чём. Она мне рассказывала свои мелкие новости, а я ей – свои, тоже незначительные.

Да, кстати. Тот факт, что она – музыкант, обнаружился позже, когда она наконец-то решилась приехать в мою квартиру на «званый ужин».

Мой муж стоял навытяжку и заранее накрыл стол – он у меня знатный кулинар, и всё семейство было в сборе.

После ужина Аля села за маленький кабинетный рояль, чем меня удивила – сыграла несколько великолепных композиций собственного сочинения – вот тут-то и выяснилось, что она окончила консерваторию и преподает теорию и практику в местном музыкальном колледже, ещё и ведёт класс композиции.

Отправив мужа мыть посуду, а своих взрослых детей – по их комнатам, я предложила Алевтине «музыкальную викторину». По очереди играли всё, что придёт на ум, из академической музыки – отрывки из опер, прелюдии Баха, ноктюрны Шопена. Отгадывали композитора, название произведения. Это было не сложно.

Дальше – больше – гармонические последовательности из аккордов, трезвучий и септаккордов, их «обращений» (поясню: это те же самые звуки, звучащие одновременно, но только в другой очерёдности).

Потом проверили слух, нажимая отдельные ноты – испытуемый должен стоять спиной, не подглядывать. Заранее не сомневалась, что её слух, как и у меня – абсолютный. Так и вышло.

Восторгу моему не было предела.

Тогда же я впервые подумала: а почему бы нам не жить вместе? Общность интересов, взаимопонимание, тонкость чувств, когда всё и без слов понятно. Сразу же выплыло из русских и зарубежных классиков: живут вместе товарки и компаньонки, ведут совместное хозяйство, вместе путешествуют и наслаждаются природой, а вечерами уединяются в своих комнатах за чтением. Такая вот я идеалистка. Платоническая, заметьте.

Эта мысль крепко засела в голове и не отпускала меня. Аля приезжала в наш дом всё чаще, муж радовался гостям – возможности накрыть на стол и поговорить за чашкой чая с новым человеком, не осознавая, не чувствуя, какая в этом таится для него опасность и подоплёка.

А потом Аля пригласила меня на свою загородную дачу с ответным визитом. С нами, на такси, ехала её бульдожка Кейси – хозяйка называла её разными именами, но это было основным. Породистая собачка ни на миг не выпускала её из глаз, ласковая и преданная, она спала или сидела у её ног. Надёжный и преданный друг. Кейси мне понравилась с первого раза.

Аля уже тогда серьёзно болела, не буду перечислять чем, список длинный, а я на тот момент – чуть поменьше.

И потому с самого утра я собирала овощи на её небольшом огородике. Сидя на табуретке, мы вместе их резали и готовили то, что получалось, на маленькой электрической плитке.

Большей частью Аля лежала, а я, сидя рядом, о чём-то рассказывала, ведь мы совсем мало знали друг друга! – иногда подруга вставляла свои односложные реплики.

Телевизор не включали совсем. И только вечером проходили сельской тропинкой до ближайшего фонаря, не более двухсот метров туда и обратно, держась за руки, и то уже было и утомительно, и радостно для обеих, а больше ходить не получалось. Одним словом, мы были счастливы.

Тогда-то Аля и сказала:

– А мужа своего куда денешь?

Конечно же, я опешила, хотя в глубине души, подсознательно, давно крутила этот вопрос, не признаваясь в том самой себе. Только моя новая подруга, с которой я знакома не более полугода, сформулировала его чётко и ясно. Что значит теоретик музыки с консерваторским образованием!

– Алечка, я не знаю, – пролепетала в ответ.

Мне нравилось в ней всё. Небрежность в одежде, полное безразличие к быту и дамским мелочам, которые я ей дарила, а она сбрасывала в сумку, почти не разглядывая. Пофигизм ко всему, кроме музыки. Прежде у меня таких знакомых не было. Это подкупало.

Однажды я её спросила:

– А какой нынче пошёл студент?

– В большинстве – ленивый и безразличный. Но среди них есть очень талантливые, таких единицы.

Аля возглавляла в колледже отделение теоретиков и сбросила мне на телефон фото своих лекций по музыкальной литературе, написанных чётким и ясным почерком, потом – видео выступлений учеников, будущих композиторов.

Я была очарована ею всё больше и больше. Да что и говорить, уже и жить без неё не могла.

– Новый год встретим у меня, – безоговорочно сказала она. – Я закажу что-то в ресторане, готовить не люблю. А ты принеси что захочешь. Кроме тебя не будет никого. Не хочу делить тебя ни с кем, даже с подругами.

Я согласилась.

Она не дожила до нового года совсем немного. Остановилось сердце.

Для меня это была большая потеря, неожиданная и сокрушительная. Думаю над этим и скорблю до сих пор. В голове не укладывается…

Очень-очень давно, когда мне было одиннадцать лет, я начала вести свой дневник, где записывала эмоции от увиденного, а позже – впечатления от прочитанных книг, концертов и выставок, иногда прилагались цитаты и мои маленькие зарисовки или первая проба пера – стихи. Записи свои вела до девятнадцати лет, сложились несколько толстых тетрадей.

Теперь я удивляюсь тому, что могла в столь раннем возрасте запечатлеть столь серьёзное, важное, с чем и сейчас согласна. К примеру: «Взгляд из окна. Протоптанные извилистые тропинки на снегу, зимой, если посмотреть сверху, говорят о лукавстве людей, ведь можно было бы пойти прямо, прямо тропинку протоптать».

И почему же мы не говорим прямо о том, что думаем? И почему же не прямо, без ясности живём? Ответ – тропинки на снегу…

За себя скажу: на газетной полосе (пора сказать о своей профессии – музыкант и журналист) старалась говорить прямо и после критических статей, когда, что называется, «летели головы», стояла на своём.

Они, противоборствующая сторона, что только ни делали. Но умный редактор, который обучил мастерству помимо и больше университета, который я окончила, сказал:

– Юрьевна, выкладывай на полосу только 30 процентов информации, а всем остальным их и прижмём, это как джокер в рукаве.

Он был прав, до судов не доходило. Когда они приходили жаловаться, мой редактор с мудрой улыбкой на устах хитро спрашивал:

– Так вы почитайте, а может – добавить? А то и опубликуем.

На том и мирно расставались.

Да, в те годы я выдерживала многую критику, держала оборону в битвах газеты и, главное – от своих домашних за то, что много бегаю по работе, днём с огнём меня не найдёшь дома, и ночами всё что-то пишу вместо того, чтобы нежиться в супружеской постели и пылких объятиях.

Биться приходилось за посторонних людей, прежде мне незнакомых, своих я мало обихаживала. И как они только терпели?

Владимир Щедрин, мой старинный друг, реставратор, писатель и философ, на вопрос о правде и лжи сказал: «Я стараюсь не врать, потому что забудешь, кому что сказал, и после будешь выглядеть идиотом».

Согласна, я тоже старюсь не врать. Нет смысла, да и натура не позволяет.

Накопилось много мыслей за множество лет. С чего же начать? Вспоминается разное. Самое яркое – из детства. Как папа носил на шее на речку, а мне уже было одиннадцать лет, и его тёща, моя бабушка, дело было возле её дома, ему говорила:

– И что ты её носишь, она уже взрослая. Забалуешь.

А он только смеялся в ответ. Голубоглазый и сильный, красивый.

У нас с ним была безусловная любовь.

Помню, как я стояла с отцом на демонстрациях в советские годы – сначала ехали на разукрашенных, обитых ДВП и лозунгами машинах, а потом – в президиуме – на главной площади города.

Мама одевала меня как куколку: белые колготки, нежные платьица. Волосы вились, впору фотографировать. Что и делалось.

Мама ревновала меня всегда и везде, и прежде всего – к отцу. В нашем городе в то время был единственный магазин, ЦУМ, и папа, приведя меня туда, малолетнюю, накупал в отделе игрушек всё, на что взгляд мой падал. Однажды приобрёл большого жёлтого медведя – он стоил очень дорого. А мама сразу же отнесла его на «мусорку», ещё и негодовала и при этом. Та же участь постигла и меховую собачку Тотошку – я уже успела дать ей имя. На этом я долго плакала и убивалась, не понимая сути происходящего.

А потом стало ещё хуже. Отец – хотя ему было слегка за тридцать, был назначен заместителем начальника строительного треста и каждые две недели стал привозить в дом пачки денег – где-то шабашил с бригадами в сёлах или получал премии. Мама – идеалистка-учительница в ответ скандалила и кричала, что это «левые деньги». Отец упрашивал её принять пачки купюр, а потом, на взводе, возмущался, что не берут его дары, и сгоряча жёг рублевую валюту в туалете.

Мама держалась при этом стоически. Она всегда была такая – выдержанная и твёрдая, непререкаемая.

Или когда отец привозил с охоты тушу кабанчика, мешок грибов или банки мёда с чьей-то пасеки, отданные ему в благодарность за помощь, и был доволен добычею, думал, что порадует жену и детям, мама говорила всё так же:

– Щеглов, отвези туда, откуда привёз, мне этого не надо.

А может, за то он её и любил? Именно в таком отношении со стороны жены и нуждался?

Наш дом был всегда в идеальном порядке. Мама – замечательная хозяйка. Её не застанешь врасплох. В холодильнике – супы и второе, компот, домашняя выпечка.

А ещё в те далёкие времена СССР мы стояли по очереди, старшая сестра и я, в магазине, чтобы по её заданию купить колбасу или шпроты, сгущёнку, конфеты в коробке, когда их «выбрасывали на прилавок».

Все эти деликатесы держались для гостей. А когда мой отец привёз в дом на Новый год ящик ананасов, то она отвернулась с негодованием. Такая вот семья.

Мама ревновала не только его ко мне, но и его – к незнакомым мне женщинам. Существовали они или нет на самом-то деле – не знаю. Навряд ли. К частым сдачам строительных объектов отца и его поздним возвращениям после банкетов. Скорее, это просто её эмоции.

Чтобы отвлечь его от надуманных подруг, как я понимаю, мама и замыслила определить меня в музыкальную школу на самой окраине города, хотя у нас и была рядом, через дорогу, как говорят теперь, в шаговой доступности, школа с высокопрофессиональными преподавателями, ученики которых выигрывали конкурсы и поступали в музучилище, а потом и в консерваторию.

Отец терпеливо отвозил меня на служебной «Волге» – водитель или сам за рулём – в эту музыкальную школу два раза в неделю в течение нескольких лет, пока мама не разрешила мне ездить самостоятельно, на трамвайчике.

А в тот самый год, когда мне следовало поступать в музучилище – исполнилось четырнадцать, ближе к лету – мама вызвала меня в кухню и сказала:

– Решай, с кем ты хочешь остаться – со мной или с отцом. Но я хочу, чтобы слова о разводе озвучила ты, а я не я. От тебя должно прозвучать.

Я задохнулась от боли. И побежала рыдать в свою комнату. Отца я любила больше, чем маму. Но женщин всегда жалела больше, даже в своём юном возрасте.

Сдавленным голосом, презирая себя, я произнесла:

– Папа, я хочу, чтобы вы с мамой расстались…

– Дочка, а почему?

– Так я хочу, так надо. Без объяснений.

Отец, опешив, заплакал. Ведь я его предала. А мама торжествовала, расправилась другими руками.

О происходящем и как я себя повела, вклинившись во взрослые игры, жалею до сих пор.

Потом ещё приходила моя бабушка, Мария Кузьминична, она старалась их примирить. Точнее, свою дочь с моим отцом. Падала маме в ноги, защищая отца. Не вышло. Она общалась с зятем до самой смерти и привечала его. Он тёщу тоже очень любил. Своими руками, уже после развода с мамой, провёл воду в доме и на огороде, поставил металлическую калитку, выправил забор – многое умел.

В тот год для меня было много потерь: расставание с отцом, старшая сестра поступила в столицу, в мединститут. Дом опустел. И мама стала совсем нервная, по поводу и без повода кричала на меня, злилась.

И тогда я закрыла за собой дверь в комнату и стала заниматься на пианино по восемь часов в день, стирая пальцы на глиссандо и других музыкальных экзерсисах, которых прежде не знала. Засела за «Всемирную литературу», оставшееся время проводила в областной библиотеке, засиживаясь допоздна под зелёной лампой в читальном зале, пока восвояси не попросят, занималась по пяти учебникам вместо одного.

Педагоги музучилища по сольфеджио, гармонии и анализу музыкальных форм, когда меня видели, шарахались в сторону, и одна из них, Валентина Николаевна, говорила:

– Вот идёт по коридору Щеглова и катит в своей тележке сто задач по гармонии вместо четырёх, которые я задала. Татьяна, я их проверять не буду! Где мой чёрный пистолет?

– Валентина Николаевна, – в тон ей отвечала я. – Ваш чёрный пистолет – на Большом Каретном.

…Там всё хорошо было и с юмором. А мама между тем негодовала на меня всё больше:

– Дочь, зачем эти многочасовые занятия? Мне эти звуки музыки надоели изрядно, раздражают, некогда отдохнуть.

И тогда я стала вставать в пять утра и с первым автобусом отправлялась уже в музучилище, где вахтёр выдавала мне ключ от класса. Я никого не беспокоила и могла заниматься, сколько хочу.

…С отцом я общалась до самой его смерти, и с новой его семьёй. А почему у них с мамой так получилось, так вышло? Не знаю.

В Доме музыки, где я теперь обретаюсь замом руководителя, всё не по плану. Нет, неправильно сказала: концерты идут каждые два дня и собирают аншлаги. Концертное заведение обязано этим директору, она же художественный руководитель, она же музыковед, моя однокашница со дней музучилища. Позвала к себе на работу, там я и служу, как могу, уже десять лет.

Сначала удивлялась изрядно: как только появилась, с первых же дней мне стали названивать худруки коллективов, самые большие из которых – симфонический, камерный и духовой оркестры, а всего у нас работают двести музыкантов, большое сообщество. Жаловались друг на друга, пытались втянуть в свои распри. Мало мне не показалось, с таким столкнулась впервые. До этого работала журналистом в редакциях, где двенадцать-пятнадцать пишущих, остальные – техперсонал. Сбегала на задание, отписала собранный материал на работе или дома. Не до разговоров, хотя свободного времени – предостаточно.

Здесь всё иное. Большая сцена, как ни зайдешь – звуки музыки, настройка инструментов, репетиции… Как будто на излёте лет вдруг оказалась среди своих, с юности знакомых. За инструментами профессионалы. Радовалась такому обретению. И вдруг, как обухом по голове – все эти пустопорожние, ненужные разговоры за спиной друг у друга. Кого куда и кем назначили или перевели в другой кабинет, поближе к дирижёру.

– И как ты только с этим справляешься? – не выдержав, спросила подругу, она же художественный руководитель, она же директор, в том числе и мой.

– Страшное дело, – ответила просто. – Теперь ты видишь, с кем приходится работать.

Однако. Такой вот оказалась богема.

Большие коллективы, как мне рассказали, легко могут сместить с поста своего руководителя, который, собственно, и создал тот самый коллектив. Такие случаи уже были в городе, хотя и не у нас.

Из наблюдений на репетициях, со сцены:

– Что вы играете? – дирижёр с негодованием стучит палочкой о пюпитр. – Вы хотите сказать, что полчаса позора на сцене с этой программой так уж и здорово? А потом, дескать, наступит вечное блаженство, возвращение под семейный кров, к мужьям, женам и детям, у кого они есть. И к чему такая музыка, зачем вы сюда пришли?!

Во время монолога лицо главного дирижёра выражает бурю эмоций. Жаль, что нельзя сфотографировать. Передо мной, перед всеми нами, кто находится на репетиции, не только музыкант, но и лицедей. А иначе как бы он собрал воедино не только звуки, но и всю эту махину оркестрантов симфонического оркестра, состоящего из ста человек?