Взгляд за окном

Не говорю уже за солистов – первая скрипка, она же концертмейстер и заменяет дирижёра за пультом, первая виолончель и т. п. К этим действующим лицам, что называется, и на козе не подъедешь. Другие музыканты, которых большинство, тайком жалуются мне и директору. Раскачивают лодку, в которой сами же и плывут.

Надо сказать, что при обилии талантливых виртуозных исполнителей в музыкальном мире давно уже существует «конкурс инструментов». При равных возможностях на сцене выигрывает и лучше слушается тот, у кого стоимость скрипки или виолончели завершается цифрой с шестью нулями.

– А вот третьей скрипке от нашего концертного заведения приобрели смычок за триста тысяч, – пожаловалась мне одна из оркестранток.

– Вы хотите сказать, что это грустно? – бодро ответила я. – По-моему, просто замечательно! Все вместе будете лучше звучать.

…К чему эти жалобы по всему городу приведут? Помимо того, что наши музыканты обращаются к директору и ко мне, они однозначно заглядывают и в более высокие инстанции на уровне департамента и местного министерства культуры.

Как это ни странно, все эти интриги сверхэмоциональных людей ни к чему не привели и не приведут, кроме новых концертов с аншлагом, новых гастролей по городам и весям, где наших любят и ждут. Перипетии с оркестром длятся более двадцати лет, со времени его создания. Состав обновляется. Дирижёр остаётся за пультом незыблемо, как капитан корабля, который если и покинет его, то в самом крайнем случае и последним. Улыбчивый, лучезарный, в белом костюме и при бабочке. Зрители его обожают.

…Между тем интриги и слухи в коллективах меня уже утомляют. Со временем начинаю думать, что этот ход событий волнует только меня – по причине моей неопытности, возможно, незнания законов большой сцены.

– Они же как дети! – довольная очередным талантливым выступлением своих подопечных, вещает в телефонную трубку директор. – За это им можно многое простить!

Но так бывает не всегда. Директор – музыковед, и когда делает «разбор полётов», мало не покажется никому.

И главный дирижёр оркестра – туда же:

– Отчего вы думаете только о гонорарах? – грохочет он на очередной репетиции, обращаясь на сей раз к маститым приглашённым солистам, в том числе из столицы и зарубежья. – Если вы хотите сногсшибательных денег, то езжайте качать нефть за валюту, а на сцене надо отдавать себя слушателю целиком и с другими мыслями!

«Мама миа!», – думаю про себя. И потихоньку начинаю привыкать к тому, что междоусобные разговоры закулисья и парадный выход на сцену всего единого коллектива вовсе даже не противоречат один другому. В репертуаре оркестра – более трёх тысяч произведений русской и зарубежной классики, мелодии патриотических песен, переложения хитов попсовой музыки.

Зритель радуется неизбежно.

Жизнь продолжается.

Тайные знания

Моя бабушка, Мария Кузьминична, простая деревенская женщина, знала про меня, помимо моей воли, всё. Хотя, как сказать, простая… Простая, да не очень. Сейчас поясню.

Выросла она в семье зажиточного крестьянина, в деревнях таких называли кулаками. В его собственности были мельница, крупорушка, большие наделы земли, несколько лошадей и коров, своя пасека, не считая домашней птицы. Девять детей, из которых выжили шестеро – четыре брата и две девочки, получили образование по пять классов в церковно-приходской школе. Работали по дому и в огороде сызмальства, а как подросли – наравне со взрослыми. В случае необходимости мой прадед привлекал в помощь по хозяйству батраков из соседних деревень.

Дедушка мой, муж Марии Кузьминичны, трудился мастером на металлургическом заводе, добровольцем ушёл на фронт, несмотря на предоставленную ему бронь. Фашистов гнал до окончания войны. И когда вернулся, после ранений прожил недолго. Работал на заводе до последнего дня, ходить самостоятельно уже не мог, но был хорошим специалистом, за ним присылали лошадь с подводой.

Похоронив мужа, бабушка осталась одна в частном доме с пространным огородом, который надо было возделывать. Домашнюю живность распродала. Высокая, статная даже в столь зрелом возрасте, аскетичная в быту и самостоятельная, она долгие годы вызывала восхищение вдовцов-фронтовиков. К ней сватались, но она всем отказала. На улице её уважали за мудрость и справедливость, уравновешенный бесстрастный характер, часто приходили за разрешением споров, спрашивали совета.

Так вот. С малых лет я души не чаяла в бабушке, а она – во мне. Родители нередко оставляли меня погостить у неё – и в детстве, и в подростковом возрасте, а повзрослев, я уже регулярно приезжала сама.

Мне всё нравилось в её характере и в быту, уклад и распорядок её жизни и в доме, и на огороде, буквально всё. Мы жили в единении с природой, между собой – душа в душу. В отличие от семьи моей мамы, её дочери, где всё было строго по регламенту и расписанию, у бабушки ко мне был вольный подход. Трапезничать можно было в любое время – сама бабушка по крестьянской привычке вставала не позже пяти утра и, затопив печь, готовила.

Я поднималась примерно к семи часам. К тому времени на столе уже пыхали жаром румяные пирожки с начинкой из яблок, ливера или капусты.

Пирожки по размеру, прямо скажем, были нехилые.

– Десять на ведро, – с гордостью говорила бабушка. Хотя и была немногословна, бахвалиться не любила, но оно того стоило.

А ещё на столе в чугунной сковородке дымилась обожаемая мною жареная морковка – нигде такого не видела, да и не встречала как отдельное блюдо. И жареная рыба свежего улова, которой щедро делились рыболовы, возвращаясь с утренней зорьки, ведь бабушка жила буквально за несколько домов от речки. Зимой в сенцах стояло ведро кваса с хреном и ковшик, из которого можно было глотнуть, выскочив босыми ногами из мягкой перины. Ох, и бодрит этот замечательный свежий напиток после натопленной печки! А летом, само собой, на стол подавались дары огорода.

Детство у бабушки, урывками, те несколько дней и ночей, которые время от времени удавалось извлечь у судьбы милостью родителей, истекали для меня счастливо и беззаботно.

Помогала ей, чем могла, хотя она о том не просила. Сызмальства приносила воду из колонки – сначала в бидончике, чуть повзрослев, полведёрка, потом и ведро. Подметала подворье и крыльцо перед домом, дёргала в огороде сорняки и помогала собирать урожай; зимой расчищала снег.

Летними вечерами, когда на небе загорались первые звёзды – если поблизости нет фонарей, они опускаются низконизко, – на бабушкино крылечко приходили товарки. Говорили немногословно, с большими паузами.

Но было неимоверное ощущение теплоты, весомости, прочности мира, того, что произошло в этот день, и будет происходить впредь.

…Вступив в пору юности и всерьёз занявшись музыкальными экзерсисами, я стала бывать у бабушки реже. Но она, как ни странно, знала про меня всё:

– Унучка, – такой был у неё диалект. – Недавно ты хорошо сдала, как там у вас называется, экзамен? И получила «пятёрку».

– Да, бабуль. Откуда ты знаешь?

У бабушки из всей техники в доме было только радио, телевизор, который подарил мой отец, выставила во двор по принципиальным соображениям, где он быстро, под дождями, окончил существование. Для телефона в те годы в частном секторе не было линии, да и тот новомодный на те времена аппарат, если его установить, мне думается, постигла бы та же плачевная участь.

– Унучка, скоро твои отец и мать разведутся. Останешься ты со своей матерью, но ты и отца не бросай.

И губы поджала. Скорбела, не понимала такого поступка. Тем более что инициатором развода была её дочь.

Позже мне бабушка рассказала, что часто видит вещие сны, их только надо научиться разгадывать по знакам и символам.

– Это в нашем роду по материнской линии, – пояснила. – Умение и дар к тебе перейдут, сейчас уже есть. Только ты к себе не прислушиваешься.

…Бабушка первая узнала, что я забеременела:

– Тяжёлая, что ли?

– Откуда ты знаешь? – попробовала сопротивляться, ведь я никому об этом не говорила, даже маме. У меня долгое время не получалось родить, боялась потерять ребёнка, тем более что срок беременности был совсем маленький.

– Телёночек за печью во сне привиделся.

Спустя несколько лет, уже после смерти бабушки, я научилась разгадывать знаки во сне самостоятельно, без всяких сонников, и оценила этот нелёгкий дар, это бремя. Тяжело, когда знаешь, что будет с твоими близкими и друзьями, – иногда события исполнялись в три дня, когда-то в полгода. И рассказать об этом не можешь, и повлиять на них – тоже.

Праздник жизни

Для кого-то радостные события – это дни рождения, празднование Нового года, корпоративы.

В раннем детстве я очень любила свой день рождения, когда в нашем доме, помимо родителей, собирались мои тётя и дядя, двоюродные сестры. Был накрыт обильный с разнообразными яствами стол, детям накрывали отдельно, и много подарков. Из всех подарков я больше предпочитала игрушки, это предпочтение сохранилось до сих пор, об этом многие знают.

А начиная с юности, особенно после развода родителей, когда дом опустел, вовсе не любила свой день рождения. Хотелось убежать как можно дальше, заняться чем-то полезным, более важным. Мама этого не понимала, у неё на всё были чёткие даты и праздники, которые обязательно, невзирая ни на что, надо было отметить. На этом в том числе зиждилось её мировоззрение, её мир.

Особенно, начиная со зрелого возраста, меня напрягал Новый год. По-прежнему, хотя у меня к тому времени была своя семья, собирались у мамы. Там был свой ритуал. Надо было приехать не позже шести вечера, а желательно – минута в минуту. Опоздания вызывали бурю негативных эмоций. К тому времени у мамы уже был готов изобильный стол – сначала она готовила по кулинарной книге советских времён, позже к ним добавились газетные вырезки, ещё позже – рецепты по интернету. Она всегда любила новое, что называется, была в тренде. Всегда у неё это получалось: в еде, в одежде, в содержании и обновлении дома.

Особый, внесённый мной ритуал – подарки под ёлкой. Мы все делали вид, что сюрпризы друг другу – от Деда Мороза. Готовились заранее, с небольшой открыткой-пожеланием кому и что предназначено, а рассмотреть подарки можно было только после боя кремлёвских курантов, не раньше.

Ещё я изобретала шарады и конкурсы с призами, иной раз выпускали с сыном домашнюю новогоднюю стенгазету, играли на инструментах, ведь оба мы – музыканты. Ещё в ход пускались домашнее лото, шахматы, шашки.

Но самое мучительное было в том, что по желанию мамы всё это происходило вокруг новогоднего стола с большой и обильной сменой блюд. И главным действующим лицом в этом совместном времяпрепровождении был телевизор. Сначала – с программой «Голубой огонёк», где были хотя бы премьеры песен на весь год, а позже, в другие лета – однообразные концерты с заезженными за множество лет исполнителями и «Старыми песнями о главном». Наши домашние праздничные посиделки длились, как минимум, до пяти утра.

Многими десятилетиями я с этим смирялась и выполняла эту мамой придуманную традицию. Но позже, когда сама уже перешла в, мягко говоря, более чем зрелый возраст, то взбунтовалась и перестала приезжать в новогоднюю ночь под мамину ёлку. Семья меня в этом не поддержала и в том числе сын. Сначала обиделись. А потом успокоились и просто передавали на следующий день салаты и прочие домашние вкусности, что называется, с доставкой на дом.

С корпоративами – то же самое. Где бы я ни работала – в небольших редакциях или в крупном холдинге, меня всеми силами пытались вовлечь во всеобщее веселье. Чем больше сопротивлялась, тем больше и пытались вовлечь. Закон физики, который помню со школьных лет: сила давления равна силе сопротивления.

Сначала, оказавшись в новой среде обитания, я и вовсе не приходила на совместные праздники – им несть числа, и большинству людей они нравятся, как то: помимо Нового года и 8 Марта, проводы зимы, дни рождения и прочее, прочее. А ещё есть фантазия, чтобы, например, отметить приход весны, проводить золотую осень, зимой покататься на льду на коньках, но сначала, конечно же – ресторан. Всегда старалась от этого бежать.

…Итак, что же для меня настоящий праздник? Когда я что-то могу сделать сама. Пусть и незначительное, но для меня более зрелое и значимое: написать статью или рассказ, разучить что-то новое на пианино, кому-то помочь в разрешении трудного вопроса своими скромными навыками или через консультацию знакомых – есть теория пяти рукопожатий, всегда до сути дойдёшь, даже в чём прежде не понимал. Или просто утешу по телефону, иногда в нужное время, и это кого-то спасает.

Со времён древних греков существуют «линия Платона и Аристотеля», идеализм и материальное, реалистическое познание. В жизни их теории, учителя и ученика, отличаются примерно, как небо от земли. Не вдаваясь в подробности, неосознанно большую часть жизни я следовала линии Платона, хотя за это нередко называли чудачкой, только сейчас это понимаю.

Нравоучений не люблю, не моя стезя. И тем не менее для юности и молодости скажу: застолья и праздники по-настоящему неизбежны только в детстве, когда от тебя мало что зависит и невозможно этому сопротивляться – давлению взрослых, их привычкам.

Потом, хоть чуть-чуть повзрослев, берегите в себе то духовное тепло, которое уже появилось, и бегите от пустопорожних мероприятий, старайтесь потратить время на что-то полезное. Это и будет настоящим торжеством и праздником жизни, вашим праздником.

Далёкое близкое

У меня очень хорошие родственники, крепкая семья. О чём думаю сейчас? Своим, «малым кругом», по истечении лет собираемся на дни рождения, юбилеи и т. д. и т. п., теперь уже коротко, в ресторане или кафе. Более дальний круг – кузины и их семьи – по более значимым событиям: крестины, похороны, свадьбы. И они всегда подставят своё родственное плечо, встанут рядом, особенно в трудную минуту. Общаемся много лет, но чаще, в обыденной жизни, разговариваем по телефону, просто чтобы напомнить о себе и проявить свою родственность.

Единомышленников по духу и своих подруг вижу чаще. Нам не нужны такие глобальные поводы для разговоров и встреч. Допустим, художники переслали фотографии своих картин на сотовый телефон или ноутбук или, ещё лучше, принесли в дом показать, что называется, «вживую». Рассматриваем, обсуждаем.

Писатели из моего «литературного округа» шлют повести и рассказы, читаю и разговариваем на эту тему. Мне это интересно. Радуюсь, когда у кого-то получается что-то весомое. Ещё больше радуюсь, когда, на мой взгляд, у кого-то вышло лучше, чем могла сделать я. Они, начинающие, смущаются – пришли, дескать, к патриарху литературы, а в ответ – триумф и добрые пожелания. Не ждали, никто ими особенно и не занимался, а мне эти встречи – в счастье, такая смена растёт!

Ещё раз о подругах. Когда я полегла в одночасье – пришла на своих ногах, а выписали из больницы в инвалидной коляске, теперь передвигаюсь в ней даже по дому, то те самые соратницы приходили ко мне, далёкие и близкие, и помогали, кто чем только может.

Мне было очень неловко. Привыкла быть сильной выносливой и чем-то руководить. Но тогда уже начались другие дни, что называется, «взгляд из окна», и к этому надо было привыкать.

Сначала лежала по много часов в день, встать не могла – дверь была нараспашку, приходили девчонки, как я их называю, – помоложе и постарше меня, иным было даже за 70 и более. Что-то готовили на кухне, перестилали постель, хлопотали, убирали в квартире, между делом общались между собой, подружились. Относилась я к тому индифферентно, не было ни сил, ни эмоций.

Из собеса между тем привезли две инвалидные коляски: одну для дома, другую, побольше, для прогулок на улице.

По дому, на маленькой, прокатилась пару раз для интереса, а вторую так и не опробовала, попросила позже тех, кто ко мне приходил, обе их убрать на балкон. Что и было сделано к обоюдному удовольствию – подружек эти каталки в доме смущали и пугали, не привыкли видеть меня инвалидом.

Двоюродные сёстры, мама и сын теперь появляются часто – с тех самых пор, как мне показалось, что мой дом закрыт, а получилось – напротив, открыт нараспашку, утром и днём, приносят лекарства и что-то там из еды – теперь даже я научилась готовить.

Сначала опиралась на ходунки и держалась за стеночку, пробираясь на кухню. Не могла зажечь спичку, поднеся её к газовой конфорке, – она догорала значительно раньше, жгла пальцы. Потом подруги принесли бамбуковые палочки, которые горят значительно дольше, зажигаясь от спички, и у меня, что называется, процесс пошёл.

Вспомнила, как готовила вместе с мамой – повторюсь, она у меня замечательная хозяйка, а на какие-то свои, авторские рецепты и моей фантазии хватило – тем более сейчас, когда из-за болей и бессонницы мой день раздвинут до бесконечности, и стала стоять у кухонной плиты, что-то изобретать.

Подругам и приходящим домочадцам моя стряпня нравилась, и то уже хорошо, с моей стороны – маленький, но подвиг.

Мне становилось всё хуже. Врач-невролог из поликлиники прописала сильные таблетки от боли, полунаркоту. Попробовала единожды. Опыт оказался неудачным. Глаза стали красные, руки-ноги трясутся. Что называется, таких не берут в космонавты и в наркоманы – тем более поздно уже начинать. Еле добралась до телефона, позвонила приятельнице. И та, забросив другие дела, начатые на даче картины – она художник, примчалась из райцентра за час.

Мне с ними просто, с подругами. В отличие от мамы и сына, они не будут рассматривать, что и где лежит, вытерта ли пыль, хоть я и стараюсь соблюдать чистоту, но быт у меня не идеален, а тем более сейчас, во время болезни.

Сын промолчит, хоть и педант, а мама, побывав у меня, не сразу, а через три-четыре дня выскажет претензии и замечания – такой у неё характер, критический ум педагога, привыкший выставлять оценки. В химической лаборатории, которой она заведовала многие годы, мама неизменно пребывала в накрахмаленном белом халате, как врач, и у неё была своя лаборантка, считай – медсестра, которая подготавливала для студентов пробирки с химическими соединениями, весы с точностью до миллиграмма, и позже мыла посуду после опытов.

С подругами и знакомыми – другое. Они приходят в мой дом, как в музей или творческую лабораторию. У меня немало музыкальных инструментов, картин, предметов декоративноприкладного искусства и, конечно же, книг. Подолгу общаемся, соратников по духу не смущает некий хаос в моей квартире или как я одета, иной раз не всё комильфо.

Интересно, что в церкви, подавая требы, в первую очередь принято вписывать родню. А святые отцы в своих заповедях и письмах к духовным чадам указуют, что все вокруг папы и мамы, братья и сестры. Это мне больше понятно. Как могу, стараюсь помогать тем, кто нуждается по-настоящему, без разделения на своих и чужих.

Моё окружение – спасатели и единомышленники. Друг другу интересны и смотрим в одном направлении. За что и благодарна.

Портреты

Свой первый автопортрет я написала в двенадцать лет. Устроилась напротив зеркала с простым карандашом, акварелью, листок из альбома и начала красить школьной кисточкой. Чтобы выглядеть старше, надела мамины очки в тонкой золотистой оправе. В то время многие носили такие оправы. Но мама была для меня верхом элегантности, и я хотела на неё походить.

Что мною двигало? Сейчас уже думаю, неосознанное желание познать себя. Как выгляжу со стороны и что люди думают, глядя на меня. Такая наивность!

Маме портрет понравился, она его похвалила. Дальше – больше. Через несколько дней, облачившись в другие наряды, опять уселась напротив зеркала и постаралась представить себя в пятьдесят лет. По сути, нарисовала свои мысли.

– Что это за старуха? – возмутилась мама, когда я ей показала результат своих трудов. – Немедленно выброси. Ты такой не будешь ни в пятьдесят, ни в семьдесят лет.

Она оказалась права. Сейчас, когда я прожила уже более полувека, мне говорят, что всё ещё выгляжу как девчонка. Возможно, из-за поджарой фигуры. Или просто хвалят?

После двадцати, когда я уже работала в редакции областной газеты и выезжала для интервью с маститыми художниками, я писала про них, а они, одновременно, рисовали меня. Это было интересно, сотворчество. Работа двигалась быстро, и мне был интересен сам процесс. «Натурщицам надо платить, да и потом ещё не отстанут» – так мне объясняли эти просьбы позировать.

По их пожеланиям приходила ещё на сеансы, но не более двух-трёх раз, с этим сразу отрезала, а дорисовывались портреты уже без меня. Дружеское общение оставалось, заходила потом, через долгое время, на чашку чая и обоюдные беседы.

Однажды один именитый скульптор, действительный член Академии искусств, вылепил меня в бронзе, камерную фигурку сантиметров на сорок, подарил мне, а большую копию хотел установить в парке и назвать её «Сидящая под луной». С городскими властями на тот момент договориться не получилось, тема ушла в небытие. Потом я, показывая эту скульптуру своим друзьям и близким, шутила: «Вот видите, мне ещё нет и тридцати, а я уже забронзовела». Такие вот глупые шуточки.

Позже и долгое время меня изображали на своих полотнах разные художники – удобная, «компактная» натура, да и собеседник неплохой.

Часто дарили портреты – приняла только один и пару работ приобрела, когда потребовалось поддержать кого-то из них финансово.

Картины эти до сих пор всплывают на аукционах и в галереях соседних городов – друзья мне шлют фотографии на сотовый.

А я, вспоминая о том времени, думаю о том, как боялась превратиться в тусовщицу. И вместе с тем не могла сдержаться, чтобы не увидеть настоящего творчества.

Мне посчастливилось пообщаться со многими интересными думающими людьми. Коснись заново – поступила бы так же.

Тем более что каждый раз, глядя на очередной выходящий из-под кисти мастера портрет, я наблюдала, как они меня воспринимают и видят – каждый по-своему, и невольно вспоминала тот первый, свой детский автопортрет. С годами вопросов к себе остаётся всё меньше и меньше, приходят прозрачность, ясность и чёткость, как на японских гравюрах, о том, кто я есть на самом-то деле.

Прощайте все!

Они появились под утро, толпа более пятидесяти человек. И я, вставая спросонок перед их взором, ещё и подумала: «Надо же, и как они все здесь оказались? Дверь-то закрыта». На тот момент единственные мои домочадцы, собака и два кота, поджав хвосты, скромно молча сидели по разным углам. «Ничего себе», – продолжали бежать мои мысли.

Мне пятьдесят пять, работаю в Доме музыки, и никто давненько ко мне не заходит. Сама сделала себя отшельницей, больше времени провожу за компьютером, чем на людях. Тому и рада. Если бы не новый федеральный закон от президента, который увеличил срок службы, – была бы на пенсии. А так ещё четыре года ожидания пособия от властей, прежде чем окончательно сойду со сцены.

Да. «Князь Василий был дряхлый старик, ему исполнилось пятьдесят», – вспомнилось из классики. Я вся набита цитатами, на все случаи жизни, что называется, человек книжный, и ничего не могу с этим поделать.

На сегодняшний день я взяла академический отпуск и делаю вид, что усиленно над чем-то размышляю. Допустим, над новой книгой, над жизнью. Хотя на самом-то деле это не так.

Так откуда все эти люди? Возможно, что и начальница моя, Наталья Сосновская, рано или поздно здесь обнаружится. Но пока что её не увидела.

Так вот, в очередной раз рассказываю о себе. Собачка у меня охотничья, что называется, более чем весёлая, бурная, и с её появлением большая часть подруг и потенциальных моих гостей отсеялись ещё два года назад – как только в доме воцарился лохматый белый щен. А здесь…

Вдруг сразу столько гостей, так много народу, и ничего-то их не смущает! Для однокомнатной квартиры, где я обретаюсь, такое сообщество – большой перебор. Бесцеремонно заполнили моё жизненное пространство. Так что многим из пришельцев за нехваткой коридора, кухни и комнаты пришлось тесниться на балконе.

«Интересно, не сплю ли я, в принципе?» – потерла глаза. «Да и чего же они, наконец, хотят?»

Сразу, как только обнаружила эту демонстративную группу, я накинула поверх пижамы для приличия халат – всё-таки гости, негоже их так встречать. И приготовилась к ответу, а возможно, к судилищу. Не просто же так они ко мне заявились.

Наконец, первые из них протиснулись вперед. Вся сцена выглядела очень натурально, как будто я присутствовала на кинопробах, и сама же была режиссёром этой постановки. О, Боже! Так это – герои моих книг!

Прошло несколько томительных минут, как первый из них заговорил. Ещё бы! По статусу положено именно ему.

Герой № 1

Персонаж книги «Барин XXI века», романа, который принёс мне литературную премию, Алексей Шкрапкин, мой главный герой.

– Татьяна, – строго обратился он в мою сторону. – Начнём с того, что ты, использовав мою биографию, многое присочинила. – Дала мне другую невесту, а далее и жену, а также присвоила качества, которыми я вовсе не обладаю.