Взгляд за окном

– Вот именно, – парировала я. – Я подарила тебе лучшие качества и душевные метания русского интеллигента, которыми, скорее всего, ты вовсе не обладаешь. На всякий случай заменила фамилию. Дала твоему жизненному сюжету свой поворот и развитие событий. А как же ещё бывает в литературе?

Рассказывая о себе, ты-то предполагал, что я опишу твою биографию как в книгах ЖЗЛ, но я не пишу на заказ. Пускай этим займётся кто-то другой. А так, прости, получился «сугубо русский роман», в котором фигурирует наряду с тобой герой войны 1812 года Муравьёв-Карский, на чьих землях ты разместился, и чьей усадьбой сейчас благополучно распоряжаешься.

– Ну ладно-ладно, не кипятись, – отступил Алексей. – Я и не против… Это просто так, к слову, поговорить…

– Роман мой заставляет о чём-то задуматься и достаточно образно живописует наше время, – продолжала наступать я. – И чего ты смущаешься? Твоего настоящего имени там и нет.

– Но меня и так все узнали.

– Кому-то понравилось, кому-то и нет, но ведь ты, как я понимаю, доволен? Как ни крути, а я тебя увековечила на литературных страницах. Твои деяния и недеяния, разве этого мало?

Кстати, уважаемая мною писатель Дина Рубина давно уже сказала, что с появлением интернета, различных логинов и ников, имена чуть ли не уходят в прошлое. Теперь она уже не раз давала реальные имена своим литературным героям. А если вспомнить классиков, Александра Сергеевича, Льва Николаевича и Лескова, с многочисленными сносками в их академических изданиях, то становится очевидным, насколько точно они описывали своих современников. Так что ты уже лучше помолчи.

– Ладно-ладно, – Алексей закрылся руками, – это я так, не подумавши.

– То-то же, – подытожила я. – Тем более что я отдала в невесту и спутницу жизни лучшую мою подругу Елену Смолеевскую, которая, в отличие от тебя, совершенно прозрачна в поступках и занимается любимым своим делом. Её глиняные игрушки и краеведческие эпические композиции есть во многих музеях России, про неё давно уже пишу и свои статьи. И ещё, прежде чем выбрать её тебе в надёжные спутницы и описать всё происходящее, я добросовестно лепила из глины уточек и котов, только они все получались кривыми. Так что порадуйся такому хорошему соседству С ней, в отличие от тебя, всё ясно!

Так что в новом рассказе, раз уж вы все сюда пришли, и ты – во главе, я уж точно назову каждого по именам. Чтобы не путать читателя, и моим последующим издателям не делать сносок. Прости, Алексей, не взыщи.

Герой № 2

А потом подошёл элегантный мужчина в возрасте примерно девяноста лет. Его я сразу узнала. Теннисист, литератор, коллекционер из старинной дворянской фамилии, в которую входили депутаты Госдумы первого, ещё царского, созыва, писатели, помещики, меценаты.

Роман о нём «Ночь светла» был напечатан в Америке, Германии и России.

– Кхе-кхе, прокряхтел он. – Деточка, – он так ко мне обращался, мог себе позволить. На склоне лет переехал из Зальцбурга в русскую деревню, где, конечно, уже не был помещиком. – И почему же ты написала, что я плохо играю на виолончели? Ведь я играл с самим Ростроповичем! Да и ты не раз мне аккомпанировала.

С этим мне стало стыдно, тем более что он подарил мне ноты, и я ему действительно аккомпанировала.

– Михаил Михайлович, – неловко залепетала я. – Так в тот момент, в реальной жизни, я постеснялась сказать, как вы ужасно фальшивите, в книге как-то проще о том написать…

– Бумага всё стерпит? А зачем приписала, что моя молодая вторая жена якобы завела роман с моим сыном?

– Так ведь нужен сюжет, драматическое столкновение интересов, – продолжала оправдываться я. – К тому же ваш образ описан более чем элегантно, вы там – держатель корней рода.

– Кхе-кхе, – прошелестел он. – Ради красного словца, как говорится. Михаил Михайлович, выросши эмигрантом, любил русские поговорки. – Но мне нравится твоё лёгкое перо и изящный слог. Я тебя прощаю.

С тем и удалился. Ещё одним в моей комнате стало меньше.

А я задумалась о том, что такое правда и ложь.

Так что же такое правда?

Наверное, такое понимание приходит с возрастом. В юности хотелось неких изощрённостей. Вспоминаю, как в музыкальном училище у нас, пианистов, чуть ли неприличным считалось увлекаться музыкой Чайковского и Рахманинова. Особый шик и рафинированность – Скрябин с его потусторонними треньканьями и трелями в верхних регистрах. На грампластинках мы, студенты-отличники, слушали Шнитке и Эдисона Денисова, Софью Губайдуллину. Сама я с увлечением разбирала музыку Хиндемита с его пометками о звоне разбитого стекла в партитуре и какофонной импровизацией для каждого инструмента оркестра.

Если говорить о живописи, чуть позже я увлеклась местной группой «Арт», в которой состояли не только художники, но и теоретики. На волне своих фантазий они нагромождали на полотне незнамо что – маскарад из карликов, графьёв и графинь, а также клоунов, перевёрнутых сюжетов всех мастей и народов. Тогда, в девяностые годы, эти картины неплохо покупали за границей. Хотя подспудно, будучи неплохо образована, я уже понимала, что это чужие перепевы, и тот же Казимир Малевич давно уже поставил на этом жирную точку в виде своего «Чёрного квадрата». Впрочем, оценив его оригинал на одной столичных выставок, могу сказать, что этот квадрат не такой уж и чёрный. Есть там свои мыслишки, в том числе и по цвету.

Теперь на моей стене из живописи – только реалистичные пейзажи и пленэрные натюрморты, конечно, написанные в современной манере – всё-таки XXI век. Лаконичные, ясные – нужна самая суть! – сделанные с натуры. То, что правдиво, и сердцу близко.

Слушаю или играю Чайковского с его музыкальными цитатами доморощенных русских наигрышей или Рахманинова с его колокольными перезвонами почти что в каждой строке.

Музыка – ступень к молитве. И потому, хотя и служу в Доме музыки, разлюбила оркестры. Для меня лучшее песнопение – наш камерный хор, который поёт а капелла. А ещё лучше – хоры в монастырях. Поют не особенно точно, но от их ангельского пения душа воспаряет ввысь. Это первоначальное и верное её предназначение.

А для чего музыка ещё и нужна?

Один мой знакомый однажды справедливо заметил, что врать очень обременительно – хотя бы потому, что можешь забыть, кому что сказал, всего в голове не удержишь, что я уже и процитировала. А говорить правду – значительно проще и легче дышится.

От себя ещё добавлю: говорить правду значительно лучше и в живописи, и в литературе, и в жизни. Но род человеческий лукав. Вся история искусств, хотя и вышла из церквей, доказывает этот факт. Выйдя на свободу, мастера искусств за много веков излишне увлеклись до того, что часто их продукция достигает абсурда. На сегодняшний момент настоящая правда только там, в храмах, и осталась – в литургии, во фресках и в песнопении.

Без всяких театров, бесплатно. Заходи, душа, и воспаряй!

Как видно, и я насочиняла много излишних нагромождений в литературе. От того-то мои герои ко мне и пришли. Меня покарать.

«Насочиняла грехов и молитв, хуже не стало, а сердце болит». Когда я написала эти строки, мне было чуть более двадцати лет. Вот именно. Пора и расплачиваться.

Хотя во всём бывают приятные моменты.

Герой № 3

– Татьяна, – с улыбкой протиснулся в первые ряды Вячеслав Грыжанов с теннисной ракеткой в руке, герой моей повести «Примите удобную позу», которую я ему посвятила с надписью: «Записки на краю стола – тебе, незабвенный В. В.!». Ещё и в предисловии написала, что, как умею, прокладываю всем нашим дорогу в сады иных возможностей. А почему записки? Потому что, сидя на многочисленных совещаниях в ресторанах Вячеслава, я что-то записывала на салфетках, а придя домой, выкладывала их в целлофановый пакет. Когда этих записей собралось предостаточно, я вытряхнула бумаги на стол, разложила по хронологии, добавила небольшие труды на сюжет – вот так и получилась повесть.

– А я тебе благодарен. Ты, как и обещала, проложила нам тропинку… в сады иных возможностей. Спасибо тебе! Но ведь и я тебе что-то новое показал. Большой теннис, плавание, йога. А ещё другие страны и иные миры. Так ведь? Мы расстаёмся друзьями.

– Спасибо тебе, Вячеслав. Ты настоящий локомотив. И когда вышла книга про твой холдинг, в котором и я когда-то работала, выпускала гламурный журнал, никто не поверил ни в Липецке, ни в Германии, что такие креативные люди бывают на самом деле, и можно так интересно и динамично жить. Иной раз правда покруче вымысла.

Да, кстати. На самом-то деле пишу я стремительно, быстро и только тогда, когда не могу не писать. Поэты так создают стихи. А я теперь уже – прозу. На едином дыхании, на единой волне. Если рассказ – то в один присест.

Увидев своих гостей – я уж поняла – не смогу удержаться.

Героиня № 4

Между тем ко мне скромно подошла героиня рассказа «Первый – математика» Яловенко Нина Станиславовна.

– Танечка, я вас вспомнила.

Ещё бы! Много лет назад, будучи пятиклассницей, я посвящала ей первые стихи, рисовала её портреты в школьном альбоме, и она отвечала мне обратными стихотворными посвящениями, которые тихо совала мне вместе с шоколадными батончиками на переменках. Это была наша огромная счастливая тайна, моя первая влюблённость – в учительницу, которая только что вышла со скамьи пединститута. А когда всё открылось, из ревности других педагогов и некоторых учеников её вызвали на педсовет «за непедагогическое поведение», а я свалилась дома в нервной лихорадке с высокой температурой. Когда я объявилась в школе после болезни, её уже не было. Исключили из школы. Заставили написать заявление по собственному желанию.

Много лет после этого она торговала на рынке мёдом.

Волею судеб я случайно узнала её адрес и телефон спустя тридцать лет. И она… Не смогла меня вспомнить! Об этой истории и написан рассказ. Так вот.

– Танечка, – на сей раз сказала она мне. – Я просто постеснялась тебе обо всём рассказать. Слишком уж больно, неловко рассказывать. Моя жизнь не сложилась, как я хотела. Есть муж, двое детей и внуки, домик и огород, пчёлы и кролики. Но не этого я ждала. Я уже показала всё, чем владею, я же тебя хорошо приняла? А ты почему-то пропала, не захотела общаться.

– Я увидела главное. То, что вы живы.

– Те розы, которые ты мне привезла, долго стояли, а позже я сохранила отдельные лепестки. Я потом много раз тебе звонила.

Ремарка. О времени и о себе

На самом-то деле главный герой моих книг – это время. Интересно, и как оно себя здесь проявит? Размышляя об этом, я перебирала события последних нескольких лет, свидетелем которых я стала. В любом случае, главное событие, под которым мы все сейчас живём, – это война с Украиной. Её почему-то называют «специальной военной операцией», но это не так. Когда рушатся дома и убивают мирных жителей, на фронте погибают молодые бойцы, то надо называть события своими именами. Славяне убивают славян.

По возрасту меня не взяли в районы боевых действий военным корреспондентом, уж слишком стара. Но в Доме музыки нам удалось провести в пользу наших воинов благотворительный аукцион картин, там также была представлена керамика. Часть работ мы дали из своих частных коллекций – мой руководитель Наталья Сосновская и я. А средства направили районному ателье «Добрыня», их мастерицы уже больше года бесплатно шили после работы для фронта. А деньги были нужны на закупку тканей и фурнитуры. Женщины из района приехали к нам, в Дом музыки. Одна из них рассказала участникам о том, что её сын, кадровый офицер, сейчас на фронте. Через несколько дней я узнала, что он погиб. Оркестр Дома музыки играл на похоронах. Гробы всё прибывали и прибывали…

Любая мысль, как известно, материальна.

Ах-ах, всё-таки и Наталья Сосновская пришла! И кто бы мог подумать! Моя руководительница, с которой мы вместе занимались в музыкальном училище с юных лет, позже пути наши разошлись. Как уже говорилось, я ушла в журналистику, Наталья – в музыковедение. И, наконец, став руководителем нескольких музыкальных коллективов, соединённых в Доме музыки, пригласила меня к себе. Теперь там и тружусь. Как могу, служу прекрасному, доброму, вечному. Ещё не работая под её началом, я описала с её участием несколько эпизодов в повести «Чётки», книга вышла в том числе и в Германии. А позже я изменила название повести и посвятила ей свою книгу «Авиаторы света».

– Ого, – удивилась я. – Ты всё-таки пришла!

– А как же! – рассмеявшись, отвечала она, смеяться ей нравится. – А то, может быть, опять не то про меня сочинишь.

– А я-то думала, что ты сейчас в отпуске, в южных краях на море плаваешь.

– Так и есть.

– Камушков привезёшь?

– Нет, конечно. Их можно и у нас в городе купить.

– Так-то не интересно.

– А знаешь, о чём я думаю?

– Конечно же, нет, в чужую голову не влезешь.

– Я рада тому, что ты снова пишешь. Хотя бы на полгода свой пар выпустишь. Писатель должен писать.

– А что, так сильно напрягаю?

– Бывает.

Герой № 5

А потом на передний план скромно протиснулся художник Коля Углов. Я посвятила ему рассказ «Тем, кто меня любил» – своеобразный прижизненный реквием тем, кто ушёл из жизни, хотя Коля тогда ещё жил. Придя в его мастерскую, скромно спросила:

– Не обидишься, что тебя похоронила заранее?

Мы потом вместе прочитали рассказ, он ему понравился, и Коля согласился, чтобы его напечатали. А потом был ещё рассказ «Лики любви»…

Я приходила к нему в мастерскую, в обветшалый барак, в котором он жил и где рисовал бессмертные картины, которые покупали в Москве, Австрии и Париже. В Париже, кстати, ему предлагали остаться, но судьба распорядилась иначе, теперь его нет.

Кстати, глядя на своих персонажей, я удивлялась, почему и каким образом они собрались и очутились вместе, живые и мёртвые – это остаётся для меня загадкой.

– Любимая моя, верная, – продолжил Коля. – Я так много тебя рисовал.

– А я про тебя писала. И твой-мой портрет под названием «Лики любви» стал названием моей книги, он напечатан на её обложке. Ты многому меня научил. Отказался от Парижа, как позже и я отказалась от предложения жить в Германии, потому что, как правильно ты заметил: «Заниматься живописью или литературой можно везде, было бы что сказать людям. Кому надо тебя увидеть, те сами к тебе придут, хоть и в барак».

И вот все они и пришли, более пятидесяти человек. Не со всеми поговорила за это короткое время – уже светало, мой «тонкий сон» оканчивался, не про всех могу рассказать.

Я поклонилась им в пояс. И сказала: «Простите меня, милые мои герои. Если что лишнего сказала или, напротив, недосказала. Вы многому меня научили, каждый из вас. Простите и отпустите на волю, как и я вас отпускаю».

Они в ответ, все как один, тоже поклонились, даже те, кто стоял на балконе. Все как один. И только поэт Людмила Парщикова осталась.

Ага. И вдруг ещё вклинился в разговор редактор литературного журнала «Петровский мост» Игорь Безбородов.

– Татьяна, ну ты даёшь! – так он сказал. – Мало того, что ты однажды в своём интервью укорила: «В Липецке меня не печатают», так и теперь не знаю, чего ворочаешь.

– То есть?

– Собрала здесь нас всех вместе, живых и ушедших, не знаю зачем, наверное, чтобы поспорить, и пытаешься доказать здесь свою правоту. А ведь я всегда печатал тебя, и ты и в общественной редколлегии есть.

– Игорь, а знаешь ли ты, что такое искусство? Просто преувеличение или приуменьшение действительности, собранное в единый кадр – будь то литература, музыка или живопись, любые жанры и формы – партитура, картина, рассказ. К этой же теме можно отнести и художественную фотографию. Задача и цель – что называется, «выразить себя» и не более. При написании творческой работы автор, прежде всего, движим своим сиюминутным настроением, жизненной энергией и опытом. Оценит ли эти труды читатель и зритель – время покажет.

– Ну, вот куда загнула, даже и за литературу обидно, – протянул Игорь. Всегда был немногословен и спорить даже не захотел.

– Ты знаешь, – ответила я. Он был идеальным собеседником. Много что знает и понимает, и мало говорит в ответ. – Есть знаменитая компьютерная фирма, в эмблеме у которой – надкусанное яблочко. Компьютерные технологии зашкаливают, и роботы приходят на смену человеку. Познание завело в тупик, как и первых людей на Земле, описанных в Библии в истории с тем самым яблочком и искушением змия. Всё то, что происходит – совсем не случайно.

– Татьяна, ну зачем так грустно? – ответствовал. – Вспомним кинофильм «Терминатор». Надеюсь, мы с тобой это время уже не застанем. На этом фоне литераторы, музыканты и художники – все те, кто живёт от сердца – просто ангелы. Творят, не ведая о том, доброе дело.

Людмила Парщикова

Люда – из тех моих героев, кто уже ушёл из жизни, обожаемый мной поэт Людмила Парщикова, про которую я тоже писала, хотя и в небольших эпизодах. Её книги выходили малыми тиражами, и при этом у нас её называли Анной Андреевной нашего времени, она могла позволить себе сказать: «Время прозрачно, как совесть, всё уже названо, то есть необратимо уже».

Людмила редактировала мою книгу стихов и назвала перед смертью моё имя друзьям, как единственной своей ученицы – хотя я на такую честь никогда не рассчитывала, и сама Люда прилюдно нередко говорила, что у неё нет учеников.

На сей раз – иначе. Выплыв из небытия и оставшись наедине со мной в скромном моём жилище, она сказала:

– Вот сядешь на облаке, где многие там сидим, и будешь похваляться, как и все мы между собой, чего мы только не имели: денег не имели, дачи не имели, больших тиражей своих книг не имели…

– И зачем тогда, Люда, всё это? – я спрашиваю. – Проза, стихи и вся наша писанина?

– А с тем, чтобы попасть на облако. Каждый должен делать, что может.

И тогда я ей процитировала Людмилу Улицкую, у меня на литературу хорошая память: «Вот потеряю руки, ноги, голову и возраст, и дату рождения, и дату смерти, а также пол, адрес и e-mail, вот потеряю имя и фамилию, и будет хорошо». Это из её книги «Люди нашего царя».

– Не то, не то, – запротестовала Людмила. – Произнеси своё, чтобы я там, на облаке, за тебя заступилась. И тогда я уйду спокойная, мы попрощаемся.

Я долго подыскивала слова. Они не устраивали меня, а значит, не устроили бы и её.

И, наконец, я сказала:

– Люда, это будет моя колыбельная тебе. Из той моей, первой книги, которую ты редактировала: «Молила. Старый грех и чувства. / И стыд прошёл. Но стало пусто/ И так душа моя легка, /что можно трогать облака. /И так нежна моя кровать, / что можно небо обнимать. /Я не бранюсь и не неволю пустырь. /Быть может, это – воля.

И Люда Парщикова в ответ мне сказала:

– Да, это как раз то, что надо.

Всё исчезло.

Возможно, всё то, что сейчас написала, похоже на некий дневник. Но это не так. Скорее – итог, обобщение. Из дома давно не выхожу. Несколько лет. Первое время это вызывало всеобщее соучастие даже больше, чем надо, повышенное внимание. Потом все привыкли к моей болезни. Приятельницы и соседи перестали звонить с предложением сходить в магазин или вынести мусор. Возможно, и я так бы действовала на их месте – совсем равнодушно, устав от взятых на себя добровольных обязательств. Хотя, нет-нет, маловероятно. Что касается меня, не было настоящего случая проверить. Помогала далёким и близким кратковременно – месяцы, год – они либо выздоравливали, либо уходили из жизни. Интересно – знают ли они, все те, кто меня опекал, что я всё ещё жива?