Трясина (не) равнодушия, или Суррогат божества
- -
- 100%
- +
– Этого было для вас достаточно? – я не очень поверил его словам, наркоманы очень зависимы, наркотики им нужны постоянно, то есть каждодневно. Две-три дозы в неделю для наркомана тоже самое, что для младенца одно кормление в день.
– Для меня достаточно. – холодно ответил Степан. – Пока. Если же меня не оправдают и не выпустят отсюда, то длительное время я вообще буду обходиться без наркотиков.
– Смешно. – мне понравилось, что он способен шутить. – Хорошо, своё алиби вы отказываетесь раскрывать. Скажите, как часто вы бывали в квартире Костомарова, были ли вы в его квартире 28.06.2019 года?
– Я бывал в его квартире примерно пять-шесть раз в месяц. Иногда я приходил к нему за товаром, иногда он привозил его сам в условленное место. В квартире Костомарова в день убийства я не был. Последний раз я там был 26 июня, около 11 часов приехал, забрал покупку и уехал. В квартире находился не более 15 минут.
– У вас с убитым случались конфликты?
– Конфликты? Нет. Имелись случаи недопонимания. Илья почему-то считал, что может нарушать обусловленные сроки доставки мне наркотиков, стоимость которых я проплачивал заранее. Он мог запоздать с доставкой на день, а то и два. Мне это не нравилось. Я педант, сторонник строгого соблюдения условий соглашения, пусть и не одобряемого законом. Он в этом отношении был необязателен. На этой почве я неоднократно предъявлял ему претензии.
– Вы часто встречали в квартире убитого иных лиц? Его друзей, знакомых, других покупателей?
– Нет. За год знакомства я лишь дважды видел в его квартире посторонних. С одним покупателем я столкнулся в дверях, он выходил из квартиры Ильи. О нём сказать ничего не могу. С другим я даже познакомился – Игорь Костин. Его я запомнил из-за того, что у него были финансовые проблемы и я приобрёл для него нужный ему наркотик. Костомаров отказывался дать Костину в долг, я оплатил. Кстати, именно Костин и стал основным свидетелем по делу, хотя в суд не явился.
– Это мне известно. Что могли бы сказать по поводу его показаний?
– Они не соответствуют действительности. Так, он указал, что дважды видел, как я и Илья ссоримся. Однажды он действительно был свидетелем того, как я предъявлял претензии убитому по поводу нарушения срока поставки. Именно в этот день я и помог Костину деньгами. Но ссоры либо конфликта между мной и Костомаровым не было. Кроме того, в тот день я видел Костина в первый раз, в день нашего знакомства с ним. Почему он указывает на то, что сталкивался со мной в квартире Костомарова более 10 раз, я не знаю. Я уверен, что его слова о том, что в квартиру к себе Костомаров практически никого не пускал, просто бред. Илья был заинтересован в увеличении объём продаж, ему были нужны клиенты и их деньги. Я точно не был единственным покупателем, сделки с которым он совершал в своей квартире.
– Почему же Костин солгал? У него были для этого причины?
– Почему солгал? – переспросил Фёдоров, пожав плечами, и тут же ответил. – Не знаю. Конфликтов между нами не было. Деньги, которые я заплатил за него Костомарову, я с него не требовал. Да и что там было требовать, сумма-то была мизерной.
– Ладно. Пока с этим закончим. А что вы можете сказать о кортике, обнаруженном на месте происшествия?
– Ничего. – Фёдоров на секунду замешкался. – Я его никогда не видел. И вообще ничего подобного не видел. Когда я знакомился с делом, видел фотографии кортика, у меня сложилось впечатление, что это какое-то антикварное оружие. У Костомарова я его точно не видел.
– Как вы относитесь к показаниям Селемякиной И.С.? Откуда она могла вас видеть? И, главное, когда?
– Бедная пожилая женщина. Я уверен, что ни разу не видел её. Она, конечно, могла меня видеть, когда я приходил к Костомарову. Но её поведение в суде говорит о том, что она сама не знает, что видела и видела ли вообще.
– Что можете пояснить по поводу ваших отпечатков пальцев на месте происшествия?
– Они могли и должны были быть там обнаружены. Я бывал у Костомарова, он же не отличался страстью к чистоте и порядку. – ответил Степан и с улыбкой продолжил. – Насколько я знаю, время, когда оставлены отпечатки пальцев оставлены, установить невозможно.
– Невозможно. – согласился я. – Может у вас есть какие-либо мысли по поводу произошедшего? Идеи? Предложения?
– Мыслей нет. Есть предложение – перейти на «ты».
– Принимается. В таком случае что ты думаешь обо всём случившемся? Тебя подставили? Если да, то кто?
– Подставлять меня было некому. Конкурентам это не интересно, так как бразды правления всем имуществом и капиталом держит в своих руках мать. Это меня устраивает. Врагов в России я ещё не нажил. У меня сложилось впечатление, что произошедшее – роковое стечение обстоятельств.
– Очень неудачное стечение обстоятельств, как мне кажется.
– Очень неудачное. – согласился Фёдоров, улыбнувшись. – Ещё вопросы?
– Пока нет. Мне необходимо всё обдумать, взвесить и проанализировать. Тебе же я рекомендую дать ответ по поводу своего алиби. Ты сам понимаешь, что это важно.
– Понимаю. Но решения не поменяю.
– Это твоё право. В таком случае ознакомься с соглашением и, если тебя всё устраивает, подписывай. – я протянул ему практически стандартный бланк договора, слегка доработанный мной в связи с не обычными условиями нынешнего дела и после того, как Фёдоров его прочитал и подписал, продолжил. – Ладно, определимся. Счастливо.
– Всего доброго.
Когда я вышел из СИЗО, был уже полдень. Сегодня ноябрь подарил пасмурный, но сухой день. Настроение у меня было аналогичным. С одной стороны, мне понравился Фёдоров-младший: спокойный, уравновешенный, хладнокровный, умный, образованный. С другой – он слишком самоуверен и глуп. Глуп, потому что верит в правосудие и справедливость, верит в то, что лозунги о презумпции виновности действительно работают, верит, что его судьба кому-то, кроме нас, интересна. Больше всего меня удивило то, что в нашем разговоре он дважды назвал свою мачеху матерью. В его устах это прозвучало естественно и как само собой разумеющееся. В жизни не часто такое встретишь. Поэтому я направился в кафе, чтобы перекусить, а затем направился на встречу с мачехой Степана. Или всё-таки матерью?
7
Фёдорова Кристина Алексеевна проживала в небольшом двухэтажном особняке из красного кирпича в одном из самых престижных районов города на Набережной. С конца 90-х годов ХХ века здесь строились и облагораживали территории наиболее обеспеченные лица: бизнесмены, чиновники и преступники. Ко всем ним следовало добавить «крупные». К концу второго десятилетия ХХI века их число проредила жизнь: кого убили, кого посадили, кто успел избежать первых двух вариантов и скрылся за границей. Особняк, который Фёдорова приобрела по приезде в Россию, ранее принадлежал заместителю мэра города. Четыре года назад государство за многочисленные преступления обеспечило его жильём на ближайшие 12 лет, дом же конфисковали и продали. Ничего особенного он не представлял: типовой проект, с претензией на красивую архитектуру. Главным, как я понял, при его строительстве была функциональность помещений. Особняк располагался на огромном земельном участке, огороженным металлическим фигурным забором. На территорию можно было попасть только через единственные ворота, где располагался пост охраны. Сада, как такового на участке не было, имелись многочисленные в разнообразном порядке разбросанные хвойные и лиственные деревья. По сути, это был разросшийся парк, лишь несколько облагороженный в местах, где были проложены дорожки. Из-за этого часть дома была скрыта от глаз.
Пройдя необходимую процедуру проверки на посту охраны, я один, без сопровождения направился по асфальтированной дорожке к дому. Когда я подошёл ко входной двери в дом, та немедленно открылась и меня встретила сама хозяйка дома. Кристина Алексеевна выглядела даже лучше, чем на фотографиях, которые я видел в Интернете. Мне было известно, что сейчас ей 45 лет. Но выглядела она значительно моложе. Следов пластики я не заметил, хотя жёлтая пресса указывала на злоупотребление госпожой Фёдоровой медицинскими процедурами. Я бы дал ей лет 40. Высокая брюнетка, некоторые даже сказали бы статная, с выдающимся бюстом и замечательной фигурой. Её лицо явно не было образцом классической красоты, но отличалось какой-то очаровательностью. Иногда таких женщин называют миленькими. Я в отношении хозяйки дома такого эпитета не применил бы: её портил жёсткий взгляд серо-голубых глаз. Эта жёсткость чувствовалась сразу. Несмотря на то, что перед началом разговора она одарила меня улыбкой, я сразу же понял, что передо мной женщина серьёзная и с ней необходимо вести себя очень осторожно.
– Господин Талызин. – констатировала Фёдорова. – Или товарищ?
– Можно обойтись без официоза госпожа Фёдорова. – и продолжил, надеясь растопить лёд. – Или миссис?
В ответ она рассмеялась. Очень естественно, смех был настоящий, не наигранный.
– Раз мы так хорошо пониманием друг друга, может быть перейдём на ты? – она вопросительно посмотрела на меня и продолжила. – Долгая жизнь за границей отучила от использования отчества.
– Не вижу в этом проблемы. Итак, Кристина?
– Лучше просто Криста. Я могу обращаться к тебе по имени, Вячеслав?
– Да. Не люблю укороченные варианты своего имени.
– Договорились. В таком случае проходи в дом, а то мы уже пять минут стоим в дверях, что, с моей точки зрения, не очень хорошо.
Когда мы зашли в дом, хозяйка провела меня в небольшую гостиную на первом этаже, где мы уселись друг напротив друга в небольшие кресла около кофейного столика. Она тут же вызвала прислугу и после выяснения моих предпочтений попросила принести мне кофе, а ей бокал мартини.
– Итак, Вячеслав, ты решил взяться за дело моего сына. – опять утвердительно начала она. – Что тебя больше заинтересовало, деньги или само дело?
– Ни то, ни другое.
– Не понимаю тебя.
– Криста, если бы твой пасынок захотел и раскрыл своё алиби, он бы не отказался в тюрьме. В этом деле меня интересует психология, впервые вижу человека добровольно и (пока для меня) при отсутствии причины стремящегося в места лишения свободы. Если он, конечно, не лжёт.
– Неожиданно. Но Степан для меня является сыном. Сыном, а не пасынком. Обрати на это внимание, пожалуйста.
– Как ты стала для него матерью? Каким образом взаимоотношения мачехи и пасынка переросли в отношения матери и ребёнка?
– Это не твоё дело. – Фёдорова вскинула подбородок. – Но я отвечу. Я лишена возможности иметь детей. Когда я осталась одна с маленьким мальчиком на руках, с большими проблемами, мы сблизились. У него тоже никого не было. Вот мы и потянулись друг к другу. Степан для меня только сын, и никто иной. В то время и ему, и мне было тяжело. Тебе этого не понять.
– Честно говоря, и не собираюсь. Хорошо, мы определились, что ваши семейные отношения – это ваши семейные отношения. Меня больше интересует дело. Что ты успела узнать об алиби своего сына?
– Практически ничего. – Фёдорова не была удивлена моим вопросом, я же нисколько не сомневался в том, что она потратила значительную сумму денег и время на то, чтобы собрать доказательства невиновности сына. – Я никогда не контролировала его, сейчас он уже большой мальчик и вправе жить так, как ему хочется. Охраной он не пользовался, хотя мне это не очень нравилось. После того, как Стёпу задержали, я наняла несколько специалистов, которые попытались установить, где он находился 28 июня. Со слов людей, которые их рекомендовали, это были профессионалы. Результатов никаких. Также не удалось установить таинственного абонента, имя которого мой сын отказался раскрывать.
– Понятно, что ничего не понятно. Почему Степан может скрывать данные собеседника? Я думаю, что ты осознаёшь, насколько важно было бы установить это лицо и допросить.
– Всё я понимаю. Он не захотел делиться данной информацией даже со мной.
– Ладно, оставим этот вопрос в стороне. Пока. Как долго твой пасынок… извини, сын употребляет наркотики?
– Около 5 лет. С его слов это не является для него проблемой. Насколько мне известно, употреблял он кокаин, иногда марихуану.
– И ты спокойно воспринимали медленное самоубийство, которое совершал твой сын? – я всё-таки начал привыкать называть Фёдорова её сыном.
– Конечно, нет. Но у Степана сложный характер, он упрям, упорен в достижении своих целей. Лишь однажды я уговорила его пройти лечение в одной из частных клиник Англии. Это ничего не изменило.
– Какие ещё черты характера мне необходимо учитывать в общении с ним?
– Стёпа бывает вспыльчив, и это вызвано не употреблением наркотиков. С детства такой, вроде спокойный и вдруг взрывается. Но быстро отходит.
– У него имелись проблемы с деньгами? Хватало ли ему на приобретение этой отравы?
– Средства у него имелись в избытке. В его распоряжении всегда имеются приличные суммы. Его расходы никто не контролирует, в тратах он самостоятелен.
– Что тебе известно об его знакомстве с убитым?
– О Костомарове я до задержания сына вообще ничего не знала. Я просто поражена, как Степан умудрился познакомиться с таким отребьем.
– Теперь стандартный вопрос. Если ты и твой сын считаете, что он невиновен, как произошло, что его осудили?
– Не знаю. Я не очень верю, что его могли подставить, для этого должны быть враги, сильные, могущественные, умные. Таких на моём горизонте я не вижу. Скорее это стечение обстоятельств, роковое стечение обстоятельств.
– Как сказал Бернард Шоу, люди всегда сваливают вину на силу обстоятельств. Звучит банально, но ссылка на эти самые обстоятельства Степану не поможет. Что, по твоему мнению, я ещё должен знать?
– В человеческой жизни порой возникают обстоятельства, при которых здравый смысл оказывается бессильным, Джейн Остин, "Нортенгерское аббатство". Ни один ты знаком с хорошей литературой. – Кристина с укором посмотрела на меня. – Мы встретились не для философского либо литературного диспута. Степан не виновен. – она на мгновение запнулась, после чего продолжила. – Он не убийца. Я слишком хорошо его знаю, у него есть недостатки, но он не убийца.
– К сожалению, суд с тобой не согласился. – прозвучало это жёстко, но я и не собирался кого-то успокаивать. – Что можешь сказать о характере Степана? Какой он?
– Он, он, – задумчиво начала Криста, – он интересный. Сильный, не физически, я думаю, ты меня понимаешь. Стёпа упорный, иногда до одержимости. Пойми, он добрый мальчик, не способный на убийство. Единственная его проблема – это наркотики.
– Ты говорила об его вспыльчивости? Это может иметь отношение к обвинению его в убийстве?
– Я думаю, что нет. Наверное, из-за наркотиков, у него последние года три в поведении взрывы вспыльчивости участились. Нет, – она посмотрела на меня, – ничего серьёзного, он просто взорвётся, покричит, помашет руками, и успокоится. Случается это только в моём присутствии. Не слышала, чтобы он позволил себе подобное поведение при посторонних, всё-таки лондонское воспитание.
– Чем его можно вывести из себя?
– Точно, если затронуть его семью. Он очень трепетно к относится к этому вопросу. Не любит разговаривать на тему своей зависимости.
– Эта вспыльчивость опасна для окружающих? Были случаи применения насилия с его стороны? Из-за чего она возникает?
– Сложно сказать. Для меня Степан не опасен. Я не видела, чтобы он применял к кому-либо насилие.
– Не видела? – вмешался я. – Тогда может быть слышала?
– Не… нет. – не совсем уверенно ответила Фёдорова.
– Хорошо. – продолжил я, понимая, что сейчас больше из неё ничего не вытяну. – Что ещё я должен знать?
– Думаю, всё. Мой сын не виновен.
– Это я уже понял. – со вздохом сказал я. – Я думаю, пока мы разговор закончим. Тебе осталось ознакомиться с соглашением и, при согласии с условиями, подписать его. – я протянул ей тот же бланк соглашения, на котором уже стояли подписи её сына. Она быстро пробежала текст документа глазами, после чего подписала и передала мне. Я же продолжил. – Что с моим гонораром?
– Сегодня половина будет переведена. Этого достаточно?
– Пока да. Но если возникнут дополнительные расходы я не замедлю предъявить их к оплате.
– Хочешь найти таинственного собеседника?
– Может быть, может быть. – не в моих правилах раскрывать методы и способы работы. Когда клиенту становится известно, каким образом я добился успеха, он почему-то старается мою работу обесценить, что мне очень не нравится. – У меня не возникнет проблем с Плотниковым? И он, и я некомандные игроки.
– Думаю, нет. Постарайтесь сделать так, чтобы их не было.
– Тактичность – не мой конёк.
– Это я уже поняла. Пожалуйста, постарайтесь не мешать друг другу. Жизнь моего сына важнее твоей гордости и самомнения господина Плотникова.
– Хорошо. На сегодня всё. Всего доброго.
– До свидания. – Криста проводила меня до входной двери, после чего я покинул её дом.
На улице, за воротами я закурил сигарету и задумался. Или задумался и закурил сигарету? А… всё едино! Подытожим: у меня есть клиент, который считает себя невиновным, но отказывается доказывать свою невиновность; есть его мачеха, которая не мачеха, которая уверена в невиновности своего сына, который ей не сын и у которой нет доказательств, подтверждающих его невиновность. Короче все всё знают, все во всём уверены, но меня пока никому убедить не удалось. Плюс господин Плотников, с которым мне придётся работать в тандеме. Вся эта ситуация мне не нравилась, поэтому я решил направиться домой. В деле Фёдорова следовало сделать паузу, которую можно с успехом потратить на подготовку апелляционной жалобы по делу Сазанова. Перед этим же следовало направиться домой, поужинать и отдохнуть. Последнее я и сделал.
Часть 2
1
Если у тебя поджимают сроки, то не торопись, потому что торопиться необходимо неспеша. Или спешить не торопясь? Чёрт знает, как правильно! Вот он богатый русский язык! Вперед и без раздумий бежит только дурак. Короче, я решил сделать паузу в одном деле, чтобы спокойно заняться другим. 20 ноября я посвятил написанию апелляционной жалобы по Сазанову. Кирилл заслужил качественного отношения к делу. Первая половина дня ушла на тезисное оформление моих доводов по поводу доказательств, которые, по мнению суда, подтверждали виновность Кирилла. Вторая половина – самое сложное, построение красивого и логичного текста самой жалобы, в который нельзя было вставлять нецензурные выражения и саркастические выпады. Последнее особенно расстраивало меня. К вечеру текст получился, притом на удивление «сытным». Привлечённая в качестве критика Анастасия Кирсанова, прочитанное одобрила, исправив попутно несколько стилистических и орфографических ошибок. К сожалению, это норма при любой работе с текстом, во всяком случае у меня. После этого я потребовал кофе, получив который отправил Анастасию домой, дав ей задание на следующий день отправить апелляционную жалобу почтой. В тишине и покое, с замечательным чувством удовлетворения от выполненной работы, я задумался о деле Фёдорова. А подумать было над чем!
Сначала необходимо определиться, какие цели передо мной стоят. Без этого не разобраться, какие способы и методы использовать. В любом случае необходимо будет привлечь Самсонова. Фёдор Петрович, опытный сыскарь, с которым я ранее неоднократно работал, ещё будучи следователем. С того момента, как я стал адвокатом, практически ничего не изменилось. Вышедший на пенсию Петрович от моих предложений поработать не отказывался, так как работу свою любил, с возрастом запала не потерял. Ну и плюс деньги, которые для российского пенсионера лишними никогда не бывают. Но для того, чтобы привлечь Самсонова к работе, необходимо определиться, что я хочу узнать. Это самое сложное.
Ещё в университете я понял, если ты определил цель, то способы и методы, которыми ты будешь достигать поставленной цели придут сами собой. Искать просто так и что-то непонятное слишком напоминает русскую сказку, в которой «иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю, что». К действительности, к сожалению, данная формула не применима. По результатам ознакомления дела меня заинтересовали некоторые обстоятельства. Первое, слишком интересный, я бы даже сказал, очень необычный кортик, обнаруженный на месте происшествия. Следователь данному орудию убийства внимания не уделил, а следовало бы. Значит, необходимо найти его владельца и узнать историю предмета. Второе, господин Фёдоров в силу своей глупости либо иных мало уважительных причин отказался рассказывать, с кем он разговаривал в момент убийства. И следователь, и суд, и даже мать моего клиента затратили много усилий, чтобы узнать, кто был его собеседником. Я пойду другим путём. Плевать с высокой колокольни, с кем говорил Степан. Необходимо узнать, где он находился в момент разговора. Отправная точка есть – имеется статистика соединений с его телефона с указанием базовых станций. Третье, свидетель Костин. Очень хочется узнать, где он находится и поговорить с ним. Тот факт, что он не явился в суд, и его якобы не смогли найти и доставить на судебное заседание, только подогревают мой интерес. Так просто свидетелей обвинения не прячут. Детский лепет о невозможности найти пресловутого наркомана – сказочка для идиотов. Что-то с этим Костиным не так, выяснить бы, что именно. Четвёртое, отпечатки пальцев Степана в квартире Костомарова. Либо кто-то прибрался в квартире потерпевшего, оставив не тронутыми лишь отпечатки Фёдорова, что само по себе выглядит бредово, либо что-то с этими отпечатками не так. Последнее наиболее вероятно, поэтому в этом направлении также следует поработать. Во всём этом замечательным является лишь одно – по всем направлениям работу буду выполнять не я, так как работа сыщика меня никогда не привлекала, бегать я не люблю. Поручим всё, за небольшим исключением Самсонову, если не справится он, то точно никто не справится. В зависимости от результатов и будем думать.
С этой замечательной мыслью, которая, по мере приближения к дому, нравилась мне всё больше и больше, я и закончил рабочий день.
2
На следующее утро, находясь в офисе, я окончательно оформил план, которому собирался следовать. Первым делом я позвонил Самсонову, разбудив его, и договорился о встрече. После этого я решил заняться сбором информации об орудии убийства. В этом мне могла помочь незабвенная Виктория Кирсанова, к которой я в последнее время подходить опасался. Её непонятный интерес ко мне, как предмету воздыханий, почему-то постоянно возрастал. Мои увещевания, отказы, зачастую грубые и даже оскорбительные, на неё не действовали. Виктория в своём упорстве была просто невозможна. Поэтому я решил заранее о встрече с ней не договариваться. Предупреждён, значит вооружён. Кирсанова, как женщина, и как знаток военной истории, эту истину ставит во главу угла. Если я сообщу ей заранее, она подготовится: «боевая раскраска», умопомрачительный наряд, который открывает для взоров всё, кроме того, что необходимо скрывать. Был у меня уже такой опыт, рассказывать о котором можно только некоторым друзьям. Супруге об этом знать точно не следует.
В 09 часов я направился в музей. Дело в том, что Виктория работает в музее Великой Отечественной войны, история этой мировой трагедии очень её интересует, она автор достаточно большого количества работ на данную тематику. Часть из них я читал, с большим интересом: у неё понятный язык, тексты читаются легко. Кроме этого, Кирсанова большой знаток оружия, в том числе холодного. Но и это не главное. Особое значение для меня сейчас имели её связи среди антикваров, у которых она пользовалась большой популярностью как эксперт в области оружия. Мне было известно, что основным её заработком было проведение как раз таких экспертиз – на зарплату музейного работника не проживёшь. У меня было чувство, вернее, даже надежда, что кортик с места происшествия должен был заинтересовать антикваров. Значит какую-то информацию я смогу почерпнуть.
Да, я забыл сказать, что Кирсанова красивая брюнетка 26 лет, среднего роста, кареглазая, длинноволосая, длинноногая и стройная. Последнее, как категория не меняется, не смотря на её пристрастие к сладкому, что меня, честно говоря, удивляет. Когда Виктория не в гневе, она очень очаровательна, мила и притягательна. В плохом настроении всё наоборот: она груба, бесцеремонна, не следит за своим языком, из-за чего у неё периодически возникают проблемы со своим работодателем. Мне общение с Викторией напоминает беседу с сумасшедшим – никогда не знаешь, что ей взбредёт в голову в следующую минуту. При всём при этом, она замечательная девушка, отличный друг и очень крутой профессионал. В общем и целом, Виктория Кирсанова мечта и ужасный сон каждого нормального мужчины одновременно.
В 09.30 я уже был у здания музея. В руках у меня была коробка с пирожными, я надеялся, что кофе меня угостит госпожа Кирсанова. В музее меня все знали, так как в прошлом я помог работникам разрешит спорный вопрос о выплате заработной платы, в связи с чем всегда был желанным гостем для них и очень нежеланным для руководства. Подойдя к кассе и сообщив о своём приходе, я сразу направился во внутренние помещения здания, закрытые для обычных посетителей. Когда я оказался в длинном коридоре, ведущем, в том числе, в кабинет Кирсановой, то понял, что пришёл явно невовремя. Весь коридор был заполнен возмущёнными криками Кирсановой, среди которых нецензурная речь перемещалась с полуцензурными саркастическими выкриками и оскорблениями в адрес пока неизвестной мне жертвы. Дойдя до её кабинета, я увидел, что жертвой оказался директор музея – Плетнёв Иван Сергеевич. Последний находился в плачевном положении, прижатый к одной из стен кабинета, а Кирсанова стояла перед ним, размахивая тяжёлой папкой с какими-то документами, норовя нанести увечья.