Солнце князя Владимира

Старший княжич в свои семнадцать был статен, темноволос, с глазами карими. Больше матушкиной крови было в нём. Пробивающуюся бороду он сбривать начал, а усы оставил: так отец делал. Девушки из челядинок Ольгиных вились вкруг него. Чаги молодые краснели, хихикали и шли в светлицу Ярополка, коли он приказывал, победоносно окидывая взглядом товарок своих.

Беда первого Святославича была в том, что сам он не ведал, чего хочет. Знал Ярополк, что он будущий великий князь киевский, но это была воля Святослава. Согласно отцовской воле, он и с мечом обращался, и на советах присутствовал. А его прихоть выглядела иначе: когда-то прельстили его рассказы княгини Ольги о христианском укладе, о прекрасных соборах Царьграда, о величественных патриархах. Сам же Ярополк мечтал несбыточно о том, что станет он экзархом русов в один прекрасный день. Мечты старшего княжича дальше затуманивания разума не шли. Больше видел он себя в одеянии священном, чем душу свою в христианстве.

Вряд ли занимали мысли о Боге княгини Ольги его думы, вряд ли слышал он родных богов, когда те напоминали ему об ответственности за престол киевский. А отец больше за Дунаем Русь искал, не вникал он в мысли Ярополка. Так дни шли с Милавой, Жданой, Забавой, Радмилой, Усладой и многими другими. Время остановилось на Алене. Видел старший княжич её и раньше. Знал он, что девица эта – дружична его младшего брата. Известно ему было, что она дочь одного из сильнейших дружинников Святослава – Ингевальда. Да всё это пустое. Вдруг стала девушка желанной игрушкой, которую он ещё не заполучил только потому, что в промедлении прелесть находил.

Засматривался будущий владелец Киева на Алену сначала исподволь, а потом глазел без стеснения. Было чем любоваться. Тело было ладное. Ступала, как лебёдушкой плыла. Волосы светло-русые, в косу забранные, в такт ходьбе двигались, подчёркивая талию осиную и гузнышко в форме ягод аппетитных. Когда оборачивалась дружинникова дочь, так дара речи и мужи опытные лишались. В отца достались ей овал лица с мягко очерченными скулами и губы чувственные. Но вот очи её! Глаза Алене от матери-гречанки достались. Иссиня-чёрные, неваряжские, неполянские, какие-то колдовские не по-местному.

Дочь Ингевальда видела, как смотрит на неё старший княжич, и старательно избегала встречи с ним. Да от князя, даже юного, убежать сложно, разве что к другому господину или из Яви в Навь. Ярополк понимал это, и как зверь гладный круги сужал, и в один день подошёл. Схватив за плечи, заговорил:

– Что ты, горлица, чураешься меня? Разве не я господином киевским буду?

– Я не чураюсь, княжич старший, а ищу другого.

– Другой-то ненадолго, побаловаться, – с раздражением сказал Ярополк.

– Дак и ты не свататься, а другой мне дорогим явился до того, как сосцы мои видны стали и хотящим, и смотрящим, – не скрывая насмешки, заметила Алена.

– Может, пенязь серебряная тебе нужна? – и злобно, и растерянно спросил Ярополк.

– Не житом люди живут, а согласием. Бери в узду свои рачения, Святославич, чтобы беду не накликать на себя да на других. Князь ты будущий, а князь не только хотеть, но и взнуздывать себя должен. Отпусти меня. Так-то лучше. Владимиру не стоит говорить о непонимании нашем, и я смолчу. Прощай, Ярополк.

Старший княжич ещё какое-то время стоял как идол степняков. Виделись ему глаза Аленины: когда-то зовущие, а в этот раз чёрные как угли, страшные как ад, которым его пугала старая княгиня. Отошёл он в задумчивости, не заметив, как за напряжённым разговором соглядатаем из тени выглядывал младший Святославич, держась за рукоять ножа поясного.

❂❂❂

Было ясно, что покидает младший княжич город любимый. Святослав настоял, принял, как он считал, выгодное решение. А само выгодное решение ему хитрый Добрыня подсказал. Мол, Владимир – последний сын, куда его девать. А так присмотр за Новгородом будет. Младшенькому же дядька глаза на иное открыл: «Новгород вскоре поболе Киевы будет. Город далече, и собачиться ни с братьями не придётся, ни со степняками. Богатые Фряжские земли рядом, торговля идёт бойко. На войны новгородцы много денег не тратят, все доходы приумножают. Кто знает, может, минует десять лет, и княжение новгородское будет киевского важнее».

Так, на пятнадцатом году жизни суждено ему было вступить в правление Новгородом. Казалось бы, вот он здесь, а не успеет луна новая прийти, будет уже в другом мире, холодном, нелюдимом. Вверх по Днепру путь не близкий, но благодаря погостам, учреждённым хозяйственной княгиней Ольгой при жизни, неудобств больших странники не претерпят.

Августовское солнце 970 года по христианскому летоисчислению перекатывалось на вторую половину дневных забот. Подготовка к отплытию шла полным ходом. Киевский теремный двор готовился отправлять князя молодого. Помнил Владимир уговор с дружичной своей, Аленой: как тень от угла терема в полдень двинется на стопу, идти за южные ворота, где она будет поджидать его.

Как и год назад вела княжича, сей час Алена увлекла вот-вот князя Новгородского по верховью Лыбедя. И если год назад Владимир и девушка его болтали скорее как дети, не замечая того, что вокруг, то теперь путь недлинный изменился. Или они поменялись? Лес подкиевский выглядел зачарованно, словно берегини прошлись по тропе, известной только Алене. Поляна была всё та же, капище личное всеми глазами следило за пришедшими.

– Очищаю я себя в водах. Так гибель и беду отвожу. И тебе перед дорогой надобно.

Алена ослабила гашник, скинула понёву, оставшись в одной сорочице. С каждым новым шагом в воду прозрачную она медленно приподымала край одёжи. Её ноги в толще воды стали ещё белее, словно в воде девушка становилась иным существом, неземным, как русалка, только жизни полная. Оглянувшись, она скомандовала без стеснения: «Что стал, так и будешь киснуть, ратник храбрый!» Шагнула ещё раз, на мгновение обнажив лядвия, и отпустила ткань, которая, постепенно намокая, вновь окутывала водяную часть Алены.

Князь чувствовал, как краснеют его щёки, шагнул поспешно в реку и, подымая листву старую на дне затона, двинулся к девушке. Алена протянула руку. А Владимир, направляясь к ней второпях, поскользнулся на основании неверном, и они вдвоём бухнулись в воду. Вынырнув, расхохотались оба, будто русалки их защекотали в несколько мгновений, что они под водой были. «Будем сегодня вместе, чтобы не жалеть о несвершённом», – шепнула Алена, прижавшись к нему.

Уже когда огонь кострища разгорелся, а они сидели уставшие, глядя на пламя, княжич задумался, да и девушка молча выжимала волосы.

– Быть с рабынями научили меня братья. А сегодня было другое, неведомое мне доселе. Ладушка моя. Как я завтра Киев покину?

– С попутным ветром покинешь… – Алена улыбнулась юноше, как улыбаются, глядя на летящих на юг птиц. – Мы росли вместе, а встретились только что. Грустно и радостно мне, Владимушка.

«Только дружичка мой летит на север, где подхватят его неведомые мне вихри», – невзначай подумалось девушке.

– А я ведь могу отказать. Отцу, новгородцам, дядечке…

– Не можно это, потому что Долг у тебя, от которого ты отказаться не вправе. Перед матушкой далёкой, перед бабулей ушедшей, перед собой. Боги не требуют моментальной уплаты, они лишь смотрят, что ты сделал в мире своём, чтобы оценить, чего ты будешь стоить в грядущем.

– Алена, так это всё?! Закончилось, когда понимаешь, что всю жизнь бы жил так.

– Всё заканчивается рано или поздно, а пока обними меня.

«Батюшка ты, Огонь-Сварожич! Услышь меня да поворотись ко мне. Прими кровь мою, когда нужда будет, только сожги да спали с дружки моего Владимира-княжича болезни и скорби, страхи и переполохи. Отведи, Огонь-князюшка, от него руку злодея и слово лживое. Молва моя – договор с тобой. Как моё обещание сильно и крепко, так и ты помни, пока жива я», – шептала одними губами Алена.

Владимир и Святослав

❂❂❂

Сколько бы ни появлялся великий князь Святослав в нелюбимом Киеве, вряд ли радовались этому его сыновья. Ярополк не был человеком, готовым посвятить себя воинскому искусству, а к чему душа влечёт старшего отпрыска, русского пардуса и не сильно волновало. Олега правитель киевский периодически гонял и за ратное дело, и за книжные знания. Ни того ни другого не любил средний сын. А выказал бы интерес к своим детям, глядишь и жизнь пошла у тогдашних отроков иначе. Ведь был интерес у Ярополка к княжению как к миссии божественной, можно было его с ученьями стратигов ромейских познакомить. Олег же, как не любил охоту, был крепок в понимании хозяйства. Считал лучше всех ключников вместе взятых. Но что одно, что другое не были в глазах святославовых ключами к власти.

Злые языки говаривали, что сильно досадила старая княгиня, когда сына своего вынудила отослать Малушу из Киева. Наверное, это было последнее решение Ольги наперекор воле своего сына, дальше Святослав матушку свою выслушивал, но делал всё по-своему, и не было уже у мудрой женщины сил принудить своего буйного сына, поступать не как степняки, а как рачительный хозяин земли русов. Но очевидно, что сильно он любил свою вторую жену. Пусть не названную при всех, но для великого князя ставшую единственной, на краткое время. Поэтому, как говаривают, опять же, Игоревич стал недолюбливать матушку свою. Владимир же служил живым напоминание: мог Святослав оставить красавицу-Малушу при себе да не сделал этого. А ведь она его нрав буйный сдерживала, тоску дикую могла зашептать. Было бы Солнце у правителя Киева, да закатилось оно некстати в дальнюю сторону.

Это был редкий день, который запомнил младший княжич так же, как и другие, может, более пресловущие в его жизни. Шёл ему то ли восьмой год, то ли девятый год. Чувствовал Владимир, что кто-то наблюдает за ним, да не мог понять, кто и откуда. Понял он, что это не кто-то из отроков или матёрых дружинников, но что за человече, не улавливал. Да и времени, чтобы разобраться в чувстве, царапающем его, не было. Бой шёл пусть и шуточный, но единственный. Так его Добрыня учил: «Упражняешься, когда хоть с мечом, хоть с палицей, хоть с другим оружием, считай, что в бою. Не спросит поединщик против тебя о том, есть ли настроение у тебя, грустен ли ты или весел, он живот твой забрать пришёл».

Уработавшись мечом до пота, перешёл младший Святославич к дротикам. Положил семь штук возле себя, окинул взглядом щит-мишень, из пеньки связанный, и примерился. Затем, давая повод отрокам-дружинникам выразить привычное восхищение, одну за одной положил копья лёгкие в цель. Метал Владимир сулицы, как груз с себя стряхивал – легко, но всем телом разворачиваясь вместе с рукой правой. Видно было, что может бросок оружия метательного разорвать доспехи не только пеньковые, но боевые.

– Не сильно я умел метать сулицу, когда впервые пришлось в бою оружие испробовать.

Дрогнул Владимир. Перед ним, закрывая солнечный диск, стоял его отец – Святослав. Конечно, он видел его и раньше, в окружении дружинников, тиунов, сотских, конюхов и другого люда, необходимого любому правителю. Великий князь был не угрюм и даже улыбался.

– Здравствовать тебе… Великий князь, – потерялся сын, нежданно отца увидев.

– Да, в твои годы не мог я так копиём лёгким цель разить. В мече хорош ты, но попробуй, когда с высокого замаха рубишь, не отходить назад после удара. Знаю, все советуют наоборот, и правильно. Если промахнёшься, дашь врагу пару мгновений достать тебя. А ты попробуй к вражескому ратнику ещё шаг сделать с правой стороны своей, а его левой. Если надо, пригнись под его руку. Чтобы врагу догнать тебя, придётся развернуться. Научишься быстро подшагивать, оставишь его разить туда, где тебя нет. А ты в это время меч назад воткнёшь в спину или выю. Тем и закончишь.

Как не растерялся Владимир, а совет оценил сразу. Правду говорят, великий ратник Святослав!

Потрепал Великий князь сына по клоку волос, такому же, как и у него самого. Пошёл дальше.

❂❂❂

Был пир, который Святослав устроил то ли чтобы матушку помянуть, а может, чтобы Киев нелюбимый ему краше виделся. Стол был накрыт на три десятка человек. Кроме мёда разливался парубием редкий болгарский Мавруд из долины Марицы. Любил киевский властитель напиток этот и тащил корчаги с заморским вином на север. Сыновья-погодки возле отца сидели, больше молчали. Близкий круг Великого князя веселился, буянил. Хозяин Киева же вроде усмехался в усы, но видно было, что думы во множестве одолевают его. Глаза оставались будто вымерзшими.

Уже позже, когда к полуночи дело шло, младший княжич некрепко дремал, а сквозь сон доносились крики хмельных дружинников, зашёл к нему Радко – молодой гридень княжеский.

– Не обессудь, княжич Владимир, отец призывает тебя. Снаружи он двора теремного.

«Спасибо на том, что малым княжичем не назвал, – думал Владимир, шагая впереди ратника отцовского. – Хотя прошло детство. Братья мои и не так взрослей меня, как казалось раньше. Умом не выше, силою не больно превосходят». Отметил он про себя, что Радко пропустил его впереди себя и шествует сзади как охрана княжеская.

Святослав покачивался на двух ногах, с пятки на носок, с носка на пятку. Делал он это не от воздействия выпитого. Глава его была запрокинута вверх и смотрел в звёздное небо с каким-то детским восторгом – эх, бывает же такое! – и с детской жадностью – собрать бы все звёзды да швыряться ими в чёрном царстве Ящера!

– Оленуха-мать и оленуха-дочь. Ведают они делами неба по приказу Рода. Очищают дорогу солнцу, тая под утро. Так и люди. Живём мы и вершим дела наши, пока в силах, а сами не ведаем, как очищаем дорогу и народу другому, и времени иному. Думаю я, о чём люди скажут? Где я действовал вправь, а где вкривь?

– Каждый свободный человек задумывается об этом, отец, – удивлённо заметил Владимир.

– Ай да! Не каждый, кто зовётся не рабом, свободен, думает не каждый, кто называется человеком, а уж выводы делает и того меньше. Смотри!

Великий князь достал из-за пояса ножище, похожий на жертвенный нож волхва киевского Белотура. На рукояти из рога неведомого животного красовались копии созвездий-оленух. Маленькие яхонты лазоревые были утоплены в массивную твердь, будто звёзды в ночное небо.

– Оленухи небесные! – выдохнул сын.

– Нож этот силу в себе содержит. Он крови пролил не меньше, чем меч мой, но не в битвах, а на капищах. Волхв Угрюм, будучи бездетным, подарил мне его. Наказ простой был, пока ты на войне, храни его, как битвы все в своей жизни окончишь, зарой его в землю. Все свои!

– А разве бранные дела наши заканчиваются когда-нибудь? – вновь недоумевал младший княжич.

– Так я понимаю, говорил Угрюм не о сражениях с врагами в мире этом, а о битве, что ведётся ради того внутреннего солнца, что внутри каждого человека: и мужей, и жён. Бабуля твоя по-христиански душой звала этот свет, – задумчиво ответил Святослав.

– А как узнать, где и когда заканчивается бой внутренний?

– Тайна это для каждого своя. Прилетает Семаргл посланцем от богов наших и сообщает. Кто-то услышит призыв, кто-то поймёт, что нет больше гнева в нём, кто-то воочию увидит чудо-зверя.

– И у жён брани свои есть? – осмелел Владимир.

Невпопад заговорил Святослав:

– Я любил Малушу с первого дня. Люблю её и сейчас. Для меня она не ключницей была, не рабыней, а ладушкой. Истое её – это любовь. И даровала она её мне, одному во всём мире. Если бы не молилась она христианскому богу, матушка моя, княгиня Ольга и не обратила бы внимания на наши игры. И моя судьба другой сложилась, и Малушечка в мёде да молоке нежилась, и ты рос бы не в обозе.

Показалось на миг младшему княжичу, что глаза Великого князя, победителя хазар, вятичей, ромеев, болгар и других, кем бы они ни были, наполнились слезами. Показалось, видать! Потому что вслед заходили желваки у отца, сжал зубы до скрипа и пошёл прочь. Владимиру лишь бросил он на прощание: «Свою войну я не закончу при жизни. У тебя есть сила и мою, и свою брань завершить».

❂❂❂

Владимир думал об отце своём изредка, не к месту. То с восхищением вспоминал рассказы близких Великому князю, то раздражался, вспоминая, как на него глянул Святослав, что ему сказал Святослав. Во сне младшему княжичу привиделось, что какой-то кривозубый печенежский хан убил отца невесть где, на южных рубежах, о которых сам княжич только в песнях и россказнях слышал.

Тогда весна заканчивалась, но было по ночам прохладно. Владимир же взмок от пота. Не засыпая толком и не просыпаясь, ворочался он и вспоминал – есть ли что-то главное, что сказал ему отец. Чувство у него было, что ничего более Святослав не добавит, кроме ранее сказанного.

«Не даст крещение мне силы больше, чем есть».

«Богов чту я, но они в Яви иной обитают, а у нас рука сильная, да дружина верная чудеса делают».

«Матушка моя бестолкова в войне, да в мире правильна. Я ж, наоборот, плохо знаю, что делать на земле без войны, а брань вижу и понимаю. Если научишься и то, и другое сочетать, обретёшь величие, равное императору в Царьграде».

«Я за живот свой не боялся, о Киевском наделе не думал, да и о стране русов тоже сильно не переживал. Что делал я правильно, за то почитать меня будут. Где ошибался, сыновья исправят, как и их править будут сыновья сыновей».

«Не ругайтесь до брани, а будет война меж братьев, думайте о земле русов более, чем об обидах своих, о родичах больше, чем о богах, о Солнце внутрях больше, чем о животе своём».

«Предупреждала мама. Посмотришь когда-нибудь на все дела свои, которые совершили руки, и на труд, понесённый тобой, чтобы совершить их, и вот подумаешь: всё – суета и волнение духа, и нет от них пользы под солнцем!»

Так и уснул Владимир, не стараясь в полудрёме разобрать, что говорил отец и когда, а что не говаривал, да сын услышать хотел. Даже утреннее солнце не расставило по местам думы ночные.

Прозор и Алена

❂❂❂

Год как Владимир на Новгороде княжил. Киев жил под дланью старшего Святославовича – Ярополка, а точнее, поставленных к нему воеводы, шубашей, тиуна, ключников и иных людей, без которых князь не князь. Даже девушки-невольницы были выбраны его отцом самолично, те, кто знает своё место и оповестить готовы в случае беды или сомнений у молодого правителя. Сам подопечный разора в подобном не видел и в глубине души своей даже гордился этим. Злые языки болтали, де, Святослав ругался: «Даром, что старший, волю дай, так возьмёт пример с бабки своей, в дом Илии на Подол метнётся поклонами расшибаться!» Для того, чтобы избежать склонения Ярополка к «вере слабосильной», как отец говаривал, призван был Белотур для помощи киевскому властелину. Прозор же входил в надзор за общением между богами и людьми.

Снег неспешно засыпал град. Зимний вечер, как всегда, разогнал киян по домам. Самая длинная ночь года несла праздность и умиротворение. Кто чем занимался. Но зима – это состояние около Мары, только не столь пугающее. Как бы Навь растекается белёсым покрывалом, за которое хочется заглянуть. В рубленных избах, полуземляных срубах, коих в городе на Днепре было с избытком, и в простых землянках люди делали то, что отличает человека от всего мира, – они говорили, спорили, рассуждали, делились страшными и весёлыми историями. В жилищах мёртвенный покой зимы попирался вышивкой и прядением, изготовлением и починкой инструментов, рождением новых игрушек для детей и внуков. И, конечно, пряли, чтобы Солнце удлиняло свой путь по небосклону. Так русы приручали зиму и побеждали царство нежити.

И из полуземляного сруба со слюдяной оконницей (редкая вещь) вблизи Теремного двора слышен был гомон и смех.

– Волхва будешь ты великая, Алена! Грядущее видеть так, как ты зришь, ни отец мой не может, ни его отец.

– Может, оттого, что по отцу у меня кобь варяжские да словенские ведьмы, а по матушке знахари да хытрецы, видящие сокрытое. А бабка отцовская, говаривают, и василисков взглядом одним останавливала.

Алена состроила личину ужасающую. Впрочем, Прозора это не испугало, и, наоборот, он залился смехом. Девушка же толкнула его в шутку, но чувствительно.

– Ой, Алена, забываешь ты, что мир, он меняется от сотворения. Не зря волхвы говорят: «Знание – сила». Мать мира царила когда-то, родила она остальных богов и, когда исполнила волю свою, укрепила землю собой. Но через неё остались у жён силы зачаровывать и предвидеть.

– То-то боишься ты меня, Прозорушка. Знаешь, посмотрю на тебя, и станешь пленником моим навечно ты.

– Да я хоть сейчас, чаровница.

– А вот заколдую, заворожу я тебя, Прозор. Станешь псом моим подле меня, станешь кречетом моим в небе, рыбой-щукой моей в водах далёких и близких.

– А что же ты, Алена-солнышко, Владимира не околдовала? – с подвохом спросил молодой волхв.

– Иная судьба у него, – уже серьёзней ответила чародейка. – Сильнее ворожбы и моей, и любого другого, кто силой тайной обладает.

Ещё на Купалу заладились Прозор и Алена. Были они с детства близки, а когда Владимир стал князем новгородским, дружба молодых киян переросла в чувства более плотские. Так они осенью и стали семьёй. Обряд свадебный подтвердил, что готовы муж сильный и жена молодая быть одной кровью друг другу: яблоки по столу разметали, петуху для умилостливания Лады голову отрубили да кровью капище полили, хмелем маковки и рамена молодым посыпали… Всё прошло как должное. А как напоминание, чтобы берегли молодую семью от нечисти, по углам рябина была развешена.

Так и зажили они, как и многие молодожёны, да не совсем. Дар пророческий Алены распускался как цвет папоротника в Купальскую ночь, даром что холода начались. О видениях своих помалкивала молодая волхва и даже от Прозора, знающего, что такое тяжесть предвидения, скрывала многое. Нетрудно это было потому, что ведала Алена капищем Мокши, сносилась с богиней и юных девиц приучала сообщаться с дарующей урожай и приплод верным способом. Поэтому Аленины слёзы о грядущем видел только идол женского образа да через неё Пряха Великая.

❂❂❂

Летом делом занимаются люди. Им не до тревог, не до волнений, разве что любовные переживания в самый жаркий день томят. Настоящее летом ставится бесконечным как подань в зной. Жизнь обретает черты нескончаемых «здесь» и «сейчас»: ни утомительные занятия, ни вечерний досуг не разрывают бесконечности существования. Только любовные игры, как ни странно, делают осмысленным застывшее время, да обращения к богам худо-бедно толкают колесо времени.

В такие дни и вернулась дружина Святослава, но не полностью, без него. Когда измотанные огнищане во главе с вдруг постаревшим Свенельдом вошли в Киев раньше Великого князя, народ в городе начал перешёптываться. А после, когда выжившие с Днепровских порогов доволоклись, ясно стало, что перевернётся в Киеве многое. А к добру иль худу, только гадать оставалось.

Гибель Святослава кияне восприняли по-разному. Но в большинстве своём радости не выражали, но горевать не горевали. Не любил ныне покойный Игоревич город, и Киев ему отвечал тем же. Но ждать перемен было недолго. Был Ярополк вроде и приветлив с горожанами, но не казался им своим человеком. Святослава поругивали, но гордились им за подвиги его, за славу, которая и Киев осеняла в сравнении с другими княжествами и волостями. Сын же его на киевском престоле не искал подвигов далече, но и не спешил киевский предел изменить.

Его странные отношения с богами вызывали у горожан понятное недоумение. Показывал он веру богам русов, но не склонялся к какому-либо «своему». Перун и Велес, Стрибог и Мокша – все ему были безразличны. А избавившись от отцовского надзора, Ярополк очевидным образом стал благоволить христианам. Будь это суды или прошения, благосклонность к тем, кто крест носил, становилась с каждым днём очевидней. Всё это не находило понимания у киян. И добро бы, были за плечами Ярополка, походы и завоевания или хотя бы намерения грандиозные, люди бы махнули рукой на многие чудачества, но ничем не поражал их скучный новый Великий князь.

Даже его воевода Свенельд из варягов постепенно начинал раздражение вызывать. Всё чаще вспоминали, как пришлый ратник Игоря не уберёг. Подмечали, как сыновья его – Лют и Мстиша – безобразничают. Того и гляди, вместо русов – полян, славенов и даже древлян с кривичами – начнут варяги хозяйничать. «Понаехали тут, – бормотали пока беззлобно, но с осуждением. – Бога своего притащили. Житья скоро не будет в Киеве».