Солнце князя Владимира

Следующий день принял посольство князь полоцкий. С ним были дети и жена его, воевода, мужи нарочитые. Добрыня ни словом не упомянул об оскорбительном приёме, руководствуясь простой заповедью: не стоит усердствовать там, где недругов завести можно. Но лучше не стало. Присесть Рогвольд не предложил, с Добрыней не столько беседовал, сколько цедил несуразности, близкие к оскорблению. Всё описываемое происходило в роскошной гриднице, которая по обилию резной обстановки, дорогих шкур и блестящей посуды могла и с киевскими теремными покоями спорить.

Изображая отца любящего, поинтересовался у дочери своей, готова ли она жизнь с Владимиром связать, может, люб он ей, а тятенько-то и не ведает. Рогнеда же ответствовала коротко и прямо: «Не хочу робичича разувать. Ярополка желаю». Специально сказала, чтобы злобу Добрыня наружу выплеснул, можно было ссору начать и от сватовства отказаться. Но Добрыня не только телом силён, но и умом остёр. Понял замысел. Поклонился и убыл восвояси. Опережая посольство, мчался, чтобы хоть как-то злобу, душившую его, унять. Такое услышать о сестре родной!

– Тебе сестра Малуша была, а мне матушка. Ты как передал слова княжны полоцкой, так я почувствовал, будто солнцем утренним зарделся, ногтями в стол впился.

– Князь мой, племянник мой. В княжеском тереме на меня пелена кровавая накатила, как на тура загнанного. Хотелось каждого из семьи Рогвольдовой порвать напополам.

– Видно, считает Полоцкий князь, что не выдержим мы брань с Ярополком. Для этого всё позорище устроил. Так вот пусть считает. На руку нам его мнение. А за матушку мою и сестрицу твою мы поквитаемся.

Владимир собрался выйти, да подумал и обернулся к Добрыне.

– А знаешь, дядечка, незадолго до гибели моего отца получилось мне поговорить по душам с ним. Так вот, кто бы что ни лаял, как пёс ярый, любил Святослав Малушу больше, чем мы представить себе можем, больше, чем молва говорит. И завидую отцу своему не оттого, что столько рати неприятельской он побил, а оттого, что была у него любовь, которую Лада дарует избранным.

❂❂❂

Никогда Рогнеда не сомневалась в словах и делах отцовских. Слыл Рогвольд высокоумным человеком среди князей других наделов и среди людей своих. Дочь пошла в отца, князя полоцкого, – гордая, умная, волевая, несгибаемая. Может быть, с избытком качества, мужам свойственные, обитали в её женском теле. Но было иное – Долг. То, что делает семью семьёй, дружину дружиной, а народ народом. Это внушалось княжеской дочери, как только она в игры начала играть. Рогнеда прекрасно знала, что приходит время, и она должна отказаться от каких бы то ни было желаний сиюминутных и сделать шаг в пользу рода как рогвольдова, так и полоцкого народа в общем.

Как и всякая княжна, знала Рогнеда женихов своего времени, которых она достойна и которые достойны её. Святославичи были первые из достойных мужей на Руси. После гибели Олега в межусобице осталось двое братьев: Ярополк и Владимир. Не питала ни к тому, ни к другому особых чувств, хотя оба были умны и статны. И кто бы ни были матери князей Киевского и Новгородского, отец их был Святослав, что звучало громом Перуна, мерным рыком порогов Днепра по всей Руси.

В день же, когда посольство Владимирово в Полоцк въехало, неведом ей был ещё замысел отцовский, хотя знала она мнение Рогвольда. «Ярополк титул Великого князя унаследовал. Водит он самую большую дружину на Руси. Опыт бранный его войска – огромен. Запасы киевские жить год сытно позволят. Не стоит Владимир с братом старшим и рядом». Помнила отцовские слова Рогнеда, но всё и поменяться могло, не женское дело – в отношения между княжескими престолами лезть.

По мнению же княжны полоцкой, господарь Новгорода был ужо как решительнее своего брата старшего. К тому же вера его в богов родных была стойкой и крепкой, чего не скажешь про Ярополковы метания от христианского подола какой-то там гречанки до Перуна и Велеса. Отстранённо глядя на свару братскую, прислушивалась Рогнеда к сердцу женскому, а то ей говорило раз за разом: «Только Солнце всегда такое, какое оно есть. Люди же кажутся одним, а на деле иным ликом оборачиваются. Хрустнет ветвь Ярополкова как замёрзший камыш. Владимир приде и буде».

Так думала Рогвольдовна, пока отец её не призвал. Беседовал с дочерью в одиночестве, долго объяснял, хотя и не обязан был, мог приказать. Из всего сказанного было понятно Рогнеде, что Полоцк не только отказать Новгороду желает, но и унизить князя так, словно он чудь безродная или степняк поганый. А ответствовать молодая княжна должна просто: «Не хочу робичича разувать. Ярополка желаю». Не была согласна с Рогвольдом дочь единственная и готова была отцу перечить, но сказал Полоцкий господарь слово, которому не можно было противиться, – «Долг».

Умный человек был Рогвольд да тщеславный. Из этого тщеславия любил он дорогие вещи покупать. Блеск глаза гостей приезжих, будто светило, ослеплял, а князь терял свой хвалёный разум, слушая льстивые хвалебны о покоях рогвольдовых. Даже и жена говорила ему: «Не гридню, друг мой, украшай, а детинец укрепляй».

Да и не на всех Полоцкий терем княжий впечатление производил. Обратил внимание Добрыня, как бы зол он ни был, и на стены невысокие, и на воротца хлипкие, и на кострища с видом ограниченным. Рогвольда ум не столько на войну простирался, сколько на торговлю и переговоры. А местоположение Полоцка делало его сложной добычей для степняков, поэтому сильная дружина вместе с перечисленными особенностями казались незыблемой защитой для города. «Ежели нагрянуть внезапно, ни ворота не помогут, ни ратники собраться не успеют», – так оценил Полоцк посланник новгородский в силу старой привычки ещё до того, как унизил его Рогвольд.

Так и произошло всё. Вкруг от основной дороги воевода пустил небольшой конный отряд, одетый во что ни попадя. Каждый по отдельности больше на гонца или бирича походил, а оружие тайно нёс. Ближе к Полоцку рассыпались люди Сигурда и собрались уже за воротами внутри детинца, ну чисто посланники с разных концов земель полоцких. Мечников на воротах зарезали без спешки и шума, ворота навзничь повалили. Когда догадались огнищане полоцкие что к чему, уже дружина Владимира пыль облаками подняла до неба на городских выселках.

Кто опытнее, понял, что победа в чужих руках оказалась раньше, чем брань началась. Испытанные мужи полоцкие, а за ними и отроки бросали там, где стояли, мечи и сабли, щиты и копья, булавы и топоры за ними потому, что было сказано всем: «За Рогвольдом мы пришли, люду же полоцкому не враги мы». Видел всё это в оконницу князь и единственное, что оставалось в его власти, повелел: надеть всем белые одежды для всех приемлющей Мары.

«Так что ты сказала?!» – в ярости прокричал Добрыня, глядя не на Рогнеду, а на отца её. А княжне молодой как раз страшнее всего смотреть на отца было. Мать стояла белее полотна погребального, рот руками прикрыв. Братья, мальчишки ещё, с пунцовыми лицами косолапо топтались, как медвежата на цепи: стыдно им было, что Долг не исполнили и не успеют его выполнить никогда. По лицу Рогвольда же слёзы лились, кадык дёргался, будто аспид застрял в его горле. Корёжило его от одновременного желания кричать безумно и пытаться сдержать крик животного перед смертью, морщился и кривился господарь полоцкий, как лешак, которого в поле на яркий свет выволокли.

Рогнеда не почувствовала, как двое огнищан Владимировых схватили её не грубо, но крепко и к столу огромному подвели. Хотелось ей, чтобы детский кошмар это был, как в детстве, когда мама и папа, братья не родились ещё, заходили в её спаленку и утешали: «Приснилось это тебе, Рогня милая. Кутный бог пугает, твою смелость пытает». Волей-неволей она всё оглядывалась на семью, домашние в милотах белых через слёзы казались облаками, которые ветер уносит вдоль Двины к морю, серому и мрачному, как царство мёртвых.

«Долг мой – род мой!» – отчего-то пришло в голову княжне, последней из князей Полоцка.

– Все невесты в алое рядятся, а ты станешь в белом невеста, – накручивал себя Владимир. – И меня разувать не надо, и тебе иной цвет не нужен, и так красна. Для Гориславы в белом цвете жить, привыкать надобно.

Понёва и сорочица затрещали в руках захватчика. Так Рогнеда не по своей воле узнала, что значит быть женщиной, а Владимир познал свою будущую жену не в любви, но в ярости. Долг Рогвольдового имени ей горьким показался, но как иначе его соблюсти, княжна и не ведала...

❂❂❂

Пока ТОТ дальше рвался Русь под себя воевать и отстраивать, тащилась полоцкая княжна в обозе. Коло тряская и мысли, и злобу, и печаль убивала. Оставалась только дорога, а путь стал единственным доказательством жизни Рогнеды. Когда на ночь становились, она выходила с ликом зарёванным, веками отёкшими. Нетвёрдым шагом прохаживалась с утомительной дороги, но голову в рамены не вжимала, в глаза смотрела ратникам из охраны, конюхам и девкам, в прислугу ей назначенным. Столько было ярости в этой девчонке, что опасались те, кто рядом – не то, что обоз, и люди Владимировы запылают от взгляда её. Огнищане не приближались к ней, а прислужницы раз за разом жребий кидали: кто в этот раз еду поднесёт Рогнеде Рогвольдовне.

Сменить одёжу полоцкая княжна отказалась. Так и ехала в белой милоте, которая день за днём оттенки земель приобретала, где обоз тянулся. Вскоре и сама себе Рогнеда стала казаться пылью да суглинком дорожным, песком речным да чернозёмом ссохшимся. «Много дорог, а у меня одна: дождик пройдёт и грязь в Днепр смоет, где упокоюсь я на дне, став илом прохладным. Не будет на свете ни Рогнеды, ни Гориславы».

Дождь с вечера пошёл ливнем и закончился лишь под утро. Солнце вспыхнуло из-за туч, словно папоротника цвет на Купалу. Ярило с избытком одаривал мир жаром и светом, как бы извиняясь за шалости Велеса. Дорога выглядела как застывшая река, в которой отражались разбегающиеся тучи и крепнущая лазурь. Вёдро обещало быть долгим, поэтому шебаш Чадомир решил остаться на день, дать воде сойти, убрать поломки да подчистить котомки.

Рогнеда, предоставленная больше себе, чем служанкам, пошла к Великой реке. В этом месте лес подступал к самой излучине Днепра. Подтопленный низкий берег стал продолжением большой воды, здесь она казалась бурой, как медвежья шкура, от прошлогодней листвы на дне. В задумчивости княжна шагнула в русалочью обитель, черевы её наполнились прохладой, подвижное зеркало распахнулось иным миром.

«Одна ты из рода, но сможешь время ускорить, род сохранишь», – голос был низкий, мужской, с хрипотцой. Не отца это голос был, не ЕГО. А водяной ли шутковал, из богов ли кто заговорил или Ящер из нижнего мира, Рогнеду не волновало. Страха она не испытывала, замерло всё внутри, но не умерло. Зеркальная поверхность отразила женское лицо. Девушка увидела изломанные страданиями брови, тёмный, всклокоченный волос, бледную, восковую кожу, бескровные губы утопленницы, и только очи, синие-синие, говорили о том, что жива ещё княжна полоцкая.

От промокших ног она почувствовала холод зимний, как будто в степи замерзала Рогнеда, хотелось опуститься и глаза закрыть. Готова была уже осесть на воду, когда почувствовала то ли хлыстом удар сильный, то ли молнией. «Боги напоминают мне, что жива ещё, что не овца жертвенная на заклание», – княжна наклонилась над зеркалом, где не она отражалась, зачерпнула полные ладони и умылась Днепром. Развернувшись, зашагала в сторону лагеря, придерживая отяжелевший подол.

«Потеряла я тебя, госпожа моя», – очевидно, Алтынке выпал жребий сегодня полоцкую княжну обихаживать. Впервые она прислушалась к тому, что прислужница бормочет. К обозу шла молча. Подойдя к стайке девушек-помощниц, Рогнеда приказала: «Собирайтесь, к Днепру пойдём купать и меня, и вас, неумывахи. Одёжу мою всю берите. Отмоете княжну вашу, расчешите, умаслите, сама выберу, что надеть». На сопровождающих как помутнение на пару мгновений нашло, затем девушки подхватились, забегали. Ни Рогнеда, ни Горислава не собирались рядиться в белые одежды почивших.

Пока шёл обоз, Киев был Ярополков, а когда в северные ворота въезжали, град уже Владимиров стал. Уже выглянула Рогнеда, когда повозка спуск на Подоле одолевала. Столица великого престола впечатляла. Днепр на солнце виделся канганом золотым с бирюзовыми прожилками, в середине которого сиял Изумруд-Киев. Срубы, разбросанные вкруг холмов, могли бы занять два Полоцка. На Торговище Подольском жизнь кипела и с высоты казалась такой чудной, далёкой, будто стала княжна горлицей свободной.

Определившись в женской части терема, начала обосновываться Рогнеда и душой и телом в новом городе. И если мужу, будь он князь, будь он смерд, чтобы почувствовать своей территорию, надо было завоевать или возделать её, то жене достаточно принять место, которое волшебным образом начнёт перетекать и складываться заново под её нужды.

День за днём узнавала она двор, сплетни новые, слухи древние. Челядь, которая знала, как княжна полоцкая ставила себя в дороге, опасалась её и пыталась сторонкой шмыгать. Впрочем, Рогнеда пыталась быть ласковой, насколько могла, а девушек-помощниц, знакомых ей по обозу, приблизила к себе – они стали единственными близкими ей в этом злобном мире.

Узнала она про поражение киевского войска на Друче, чем закончилась братская междоусобица, как погиб Ярополк. Уже и люди утверждали, что изначально первый Святославич всё это задумал, когда три года назад Люта Свенельдовича подговорил испытать брата, Олега Древлянского. Затем же Илдею, князю одного из собутков печенежских, деньги пообещал за участие в походе против Владимира. Сносился погибший князь и с христианским государём, который дружиной обещал помочь, и Полоцк на свою сторону склонил. Все, кто пошли за Ярополком, проиграли. Что было выдумано, а что правда, не слишком интересовало дочь Рогвольда. Правду говорит тот, кто в брани победителем выйдет. Да и не могла она своего отца ненавидеть, для этого на всю жизнь остался Владимир.

Со временем увидела Рогнеда и первую жену Великого князя, варяжку Олаву. Тростиночкой лёгкой сопровождала она своего первенца, Вышеслава. Была приветлива, но тяготилась и Русью, и Киевом. «Эта мышка нестрашна мне», – сделала вывод наречённая Владимира. Другая же, и не мышка, и не кошка, не то болгарка, не то гречанка Ирина. Носила уже плод любви своей с мертвецом. Взял её новый князь киевский добычей у Ярополка. Не была она желанна, скорее необходима. «И статна, и красна, да кровь водицей разбавлена», – определила полоцкая невеста.

Так то злилась Рогнеда без причины, то лучику солнечному умилялась. Что-то не то было с молодым телом. И только осознав, что горести и путь неблизкий закончились, а другие ещё не начались, поняла наречённая Владимира, что не так: луна прошла, а нет цвета женского. Непраздна она. И ребёнок был зачат во время пошибания на столе в полоцкой камаре.

В таких размышлениях и застала её служанка Углеша, приставленная к ней самим Великим князем. Знала вся челядь о том, что девку эту, как и других, приказывал к себе Владимир, когда чувствовал сил мужских избыток. Углешка была ладно скроена, чернява, кареглаза, миловидна, но глупа, словно корчага пустая. Не разумом, но чутьём уловила она, отчего Рогнеда в одной рубахе сидит, с потерянным видом.

– Князь наш велик во всём. Счастье – испытать его силу мужскую. А ты, княжна, видать, слишком хупава и дмитися, потому и благодати его не осознаёшь.

Рогнеда взбеленилась раньше, чем поняла отчего. Левой рукой за волосы прихватила, другой пятернёй за лицо схватила, пальцы в глаза вдавила и об пол грохнула. Со стола, который дурная Углешка накрывала, посыпались столовые приборы. Княжна, взяв правой рукой нож для столования, придавила ногой промеж лопаток девку и косу ей срезала. Вбежавшим на шум прислужницам и ключнице наказала:

– Увижу ещё раз, горло перережу ей и косу туда вставлю. Раньше не кровью захлебнётся, а своими немытыми волосьями удушится.

Когда же дверь захлопнулась, увели челядинку плачущую, безкосую, задумалась ещё больше. Жить предстояло ради дитя, зачатого в позоре, который и виделся ей продолжением рода не Владимирового, но Рогвольдового. Так начала Рогнеда к свадьбе готовиться, не абы с кем, а с великим князем, как и должно быть у княжны великого Полоцка.

Владимир и Ярополк

❂❂❂

– Дружина в Киеве сейчас меньше войска нашего. До Ярополка дошёл слух, что остальные княжества без крови тебе, князь, присягнули. – Даниил рассудительно отчитывался о том, что важно для Владимира было из всех тех потоков слухов, непроверенных сведений и тайных хартий, которые попадали к расочникам.

– Так что же, Даниил, может, стоит направить переговорщика, чтобы убедить закончить всё разом и не дожидаться, пока вновь кровь русская польётся, – вспыльчиво заговорил варяг Сигурд.

– Пока мы здесь, у Ярополка ещё одна возможность есть, к которой его жена-христианка склоняет, – гнул своё Даниил. – Просить содействие в Риме у главы христиан западных, папы Бенедикта, который седьмым у них считается, а за это обещать Русь ко Христу склонить, а взамен просить дружины фряжские.

– А готов ли твой доброхот, Даниил, в душу Ярополкову отравы подлить? – спросил Владимир.

– Льётся яд, князь, – уверенно ответствовал первый расочник. – Уверовал Ярополк, что не люб он киянам, и готовы те, улучив момент, открыть все врата городские для дружины Владимира.

– А уж о том, как Полоцкое княжество осилил ты и крови пролил малую часть от того, что мог бы, известно по всей Руси, – вставил Добрыня.

– Да уж, подступить к Киеву запросто, воевать Киев не сложно, а завоевать – то дело, которое баяны и летописцы будут век после нас воспевать. А вот открыть град без боя – это задача, пусть и не такая видная, но силы нам позволит сохранить для более страшных врагов.

Вслух задумался Владимир и, обращаясь к расочнику Псковичу, дал задание:

– Обещай своему доброхоту злато и почёт, но Ярополка пусть из киевской берлоги вытаскивает. В берлоге медведя брать не будем, на опушке загоним.

– Княже, может, имеет смысл тебе с ним встретиться и поговорить по-братски, – предложил Сигурд.

Владимир хохотнул коротко и задал вопрос не столько ипату варяжскому, сколько всем присутствующим:

– С братом нашим Олегом он поговорил уже. Где теперь средний брат.

– Больше время тянуть сейчас Ярополк будет, чем мир искать, потому что силы наши не равны, положение у него наихудшее. – И Добрыня не верил первому Святославичу. – Говорить с ним надобно или когда оставшуюся дружину сдаст, или если из Киева уйдёт.

– С южных границ киевских ратники могут подойти, хотя и небольшим числом. Ах да. Ещё этот князёк, бестолковый, печенежский. Если же сила и далее за нами будет, с юга никто не двинется, – напомнил очевидное Даниил.

– Выбор небогат, что у меня, что у Ярополка. Боги нас рассудят, а я жертву Перуну соберу. Лучше уж моей рати пусть благоволит, – закончил князь и вышел первым.

❂❂❂

Ещё с Новгорода появился свычай у Владимира: как только время мчится куда бы то ни было, словно кобылка молодая, взнуздать его требуется. Иногда ласково, как будто лошадку с недолгим сроком под седлом. А иногда и резко, жёстко на дыбы поднять, иначе не ты дорогу выбираешь, а за тебя путь определит кто-то другой.

Уверен был Новгородский князь: всё, что он делал до сих пор, было правильным. Да и нельзя было сомневаться. Это как пытаться решить, Днепр переплыв до середины, всё-таки на правом берегу следовало остаться или на левый плыть. Так скорее к господарику речному на дно опустишься. «А Прозор каков молодец был, когда печенегов обхитрил и в реку без раздумий вошёл. Таких людей подбирать надобно и самому так жизнь мерить», – Владимир налил квасу горького со зверобоем, он хорошо бодрил в жаркую погоду. Мысли его вернулись к Друче.

Предполагал Добрыня, а Даниила Пскович уже вызнал, что на подходе к слиянию двух рек Ярополк и мякишем, и кнутовищем пытается заставить и туровцев, и черниговцев выступить с его дружиной против младшего брата. Но сказано было не раз и не два нарочитым мужам обоих княжеств: «Где свара братская, третьему лезть не стоит. Кто-то из них опосля помощнику рёбра сосчитает».

Примечания