Солнце князя Владимира

Когда правитель киевский беседовал с ним, варяг указал Ярополку на то, что обращение младшего родственника правильное, но не полное. Правитель киевский оттого и зовётся великий князь, что властвует он не только над киевскими волостями, но и над другими русскими землями. Об этом умолчал Олег. Поэтому, вольно или невольно, оскорбил древлянин старшего брата, отвечать ему не следует и держаться необходимо настороже. Сам же Свенельд, по рассказам его приближённых, был удручён и грозился припомнить Олегу его неуважение. Понимали умные люди: опасался воевода Ярополков, что заберёт часть влияния средний брат.

❂❂❂

Перед началом весны так бывает: если зима была малоснежной, на конец сеченя осыпает небо снегами чащобы и поля, будто пытаясь продлить зиму. Так было и в 973 году по христианскому летоисчислению. Серое небо сходилось с белёсыми холмами, и если бы не полоска леса, то можно было подумать, будто небо, полное снега под тяжестью своей неспешно сползало на землю. Посреди этого столкновения небес и тверди двигалась цепочка путников: около десятка всадников и однолошадные сани. Процессия двигалась бесшумно, будто вышла из иного мира. Плохо укатанный путь давался им с трудом, иногда казалось, что люди и животные дёргаются, как куклы-марионетки, не сходя с места. Но нет, с каждой минутой они становились явственней. Было очевидно, что всадники и кони вполне материальны и осязаемы. Через какое-то время можно было заметить пар, выдыхаемый живыми существами.

Целью путников было неприметное село, Невеликие Луки, где по тайной договорённости ожидал гостей князь новгородский. Приезжие были людьми непростыми: князь древлян – Олег, его воевода Тихомир и девять опытных ратников. Встреча двух братьев, двух князей состоялась после недолгого письменного сношения.

Увидеться Олег и Владимир были готовы и ранее, однако место встречи подыскивали тщательно, а затем и путь выбирали разумный. Меры предосторожности были тщательные по одной причине: князь Полоцкий, Рогвольд, сын Роговольда, хоть и был самостоятелен в делах своего надела, к владыке киевскому относился с осторожностью, как к силе, которая превыше возможностей Полоцка. Владыка полоцкий был человеком продуманным, а себя видел ещё более хитроумным, чем являлся на самом деле.

Поэтому Олег и вынужден был проделать длинный путь. В Смоленске без труда можно было наткнуться на доброхотов рогвольдовых. Удобное поселение – Невеликие Луки – относилось к Полоцкому княжеству, равно как и к Новгороду, слишком заметны бы были столь высокие гости. В самом же граде Владимировом также могли быть прелагатаи хоть киевские, хоть полоцкие. А узнай об этой встрече Ярополк, сразу с шёпота Свенельдова он вывод сделает о том, что злоумысел против него младшие удумали.

Во двор князь новгородский вышел брата встречать в рубахе да простых сапогах, раскрыв объятья наперёд. Олег, самый могучий из братьев, в весе прибавил, с мороза раскраснелся, но подвижность не утратил. Из саней выскочил легко и бросился в братские объятия.

– Брат мой, друже мой! – зычно прогудел князь древлянский.

Коней скоро расседлали и определили кого на месте, кого в соседскую конюшню. Огнищане обоих князей за общий стол были посажены, а Владимир с Олегом, Добрыня и Тихомир засели в крошечной светёлке, где стол, накрытый в присутствии столь огромных мужей, казался игрушечным, как будто девочки незрелые собрались играть в семью. Но детство вспоминать у переговаривающихся особо времени не было. По крайней мере, так считали древлянские гости.

– Насколько известно мне, собирается Ярополк печенегов воевать. Те то ли от неразумности своей, то ли от жадности безобразничают в пределах киевских. Несколько семей с князьками мелкими, без труда их Ярополк раздавит. Но на такой мелюзге потренируется, только сильнее станет.

Олег многозначительно умолк.

– Это дело Киевского князя – за порядком следить. – Владимир пока не видел причин для беспокойства. – Важнее то, что наш старший брат дальше удумает.

– Правда твоя, князь новгородский, но есть один лютынь зловредный, который всё, что ни задумает Ярополк, повернёт против нас. – Воеводе Олегову явно имя Тихомир не подходило. – Я говорю про Свенельда – вот кусок требушины, мухами засиженный.

– Он – правая рука Ярополка. Делает то, что и должен делать первый ипат Великого князя. Я понимаю, други, к чему вы клоните, но хочу остеречь вас. Не вижу пока залаза для нас от Киевского владыки, по крайней мере явно. А вот то, что замыслы Ярополковы под влиянием его воеводы могут угрожать нам в будущем, тут я согласен. Ловить каждую весть из Киева надобно, как девушки на первого жаворонка загадывают.

Так разъяснил свою позицию господарь Новгорода.

– А вот что о планах его известно нам, – вступил в диалог Добрыня, – расочники наши открыли. Намерен Ярополк отправить посольство с дарами богатыми к германскому князю Оттону Великому по весне в Квидленбург-град на праздник, которых христиане отмечают. Вера во Христа любезна брату нашему со времён, когда бабуля-княгиня о христианстве рассказывала, а сей день и жена его греческая Ирина ежедневно об этом капает.

– Может, и мы шаг схожий предпримем: с христианским князем германов задружимся? – возбуждённо заметил Олег.

– Не будем торопиться, брат. Здесь нам только догонять придётся Ярополка. Выгода от этого сомнительная. А вот он пусть шлёт людей. Пока ни Христос, ни люди, поклоняющиеся богу ромейскому, почтением особым на Руси не пользуются.

И опять сложно было возразить Новгородскому князю.

– Но сидеть сложа руки мы точно не будем, – буркнул Олег.

– И не надо. Дружины тренировки требуют, здесь необходимо опережать Киев. Ополчение тренировать, чтобы, если гроза послышится, в строю у нас стояли не просто смерды, которым мечи на потеху выдали, а ратники, пусть не великие, но обученные строй держать и врага разить. А делать всё это надо тайно.

Владимир подытожил беседу, но не стал распространяться о том, сколько потратил он на разведку, разведчиков и всех, кто сопровождает это секретное дело.

– Вот это дело! – воскликнул Тихомир.

– А я, брат, новый город как столицу древлянскую отстраиваю. В Овруче теперь стяг свой подыму. Будут времена спокойнее, будь гостем моим, Владимир.

Мёд уже подействовал на суровых мужей, да и обсудили они всё важное. Дальше хмелели больше, хвастались, смеялись, вспоминали.

– А помнишь, – громко говорил Олег, захохотав раньше, чем рассказ закончит, – тебя привезли только из Псковщины, мы пошли, дурные были, за девками, которые на Купалу в Днепре бултыхаются да с русалками сговариваются? На склоне глиняном спрятались, а каждый норовил шепнуть о том, что видел якобы больше другого.

– Мы к краю ближе и ближе подползали, друг друга подзуживали, – захохотал младший брат вслед среднему. – Ох, как покатились под ноги девкам.

– Под ноги, под ноги. Разве что устами в луно не ткнулись, – всем телом затрясся от хохота Олег…

Так и спать разошлись, и весёлое, и грустное вспоминая, говорили и о горнем, и о скарядном. Засыпали без тяжёлых дум, как мальчишки, уставшие от летней беготни.

Утром разъезжаться собрались по-скорому. И уговоры вспомнили, и обсудили, как хорошо посидели. Оба воеводы стояли рядом, усы подкручивали да в них улыбки прятали. «Хорошо, когда владыка держит где-то внутри себя мальчишку непокладистого. Такой человек, что бы ни натворил, ещё может и сам исправиться, и людям добро сделать».

Владимир вдруг тоску ощутил, глядя, как десять всадников и сани с вырезанными знаками-оберегами на задке к югу обратно устремились. «На полдень, но от Ирия далековато будет!» Было у Новгородского князя чувство, что брата Олега не увидит он более.

❂❂❂

Шумно было в княжеских покоях. Князь новгородский взял за привычку, а для дружины своей порядок ввёл – собираться вместе, радоваться удачам, обсуждать неуспех. Владимир присматривался к мужам дружинным, выделял отроков успешных в ратных делах. На людей из ближнего круга поглядывал – кто заносится сверх меры, кто сам в себе думы переваривает даже на людях, кого шум тяготит (или скрывает что?), кто упивается вусмерть, а кто бодр до самого конца застолья.

Когда нет войны, питьё хмельное – лучшее испытание для человека. Мёд ставленный с анисом и тмином, мёд варенный с яблоками и земляникой, берёзовица, квас зверобойный и, что позабористее, олуй полынный, сикера ячменная с мёдом – все они и проклятьем для дурака и слабосильного могли стать, а умному и выдержанному человеку и покой принести, и с сердца тяжесть снять.

Участники застолья откланивались князю и удалялись неверными шагами из гридницы. За длинным столом остались трое.

– Брат твой, князь древлянский, умён, силён и решителен, но горяч без меры, – заговорил о недавней встрече Добрыня. – Жаль и воевода его, даром что Тихомиром зовётся, правителя своего никак не сдерживает. Чует моё сердце, беду накликают на себя, и никто не предостережёт.

– Брат мой горяч, но не мамки мы зрелого владыку древлян на путь наставлять, – Владимир высказал то, что у Добрыни и Сигурда на языке вертелось. – Должны быть мы вместе, чтобы силу Ярополка уравновесить и Свенельда предостеречь. Но если будет Олег чудить без меры, не наше дело его занозы вытаскивать.

– Осмотрительность для князя такая же благодетель, как и храбрость, – вставил Сигурд и продолжил: – Дружина и ополчение наши кой-чему научились, мастеровитей стали, надеюсь, придёт бранный день, и храбры будут. Но не сравняться нам по числу ратников с Киевом, а равнять надобно, пусть не один к одному...

– Это понятно, но как уровнять мы сможем? – нетерпеливо прервал князь.

– Можем, княже. Наперво, чудь, и водь, и ижору в дружину принимать. Народец это бедный. Если не каждый новгородец сына готов отдать для служения в дружине и, уж что таить, гибели возможной, то этот люд будет гордиться сынами такими. Много не стоит собирать, вместе бестолковы они будут, да и учить их дольше придётся, но на четверть дружины и на треть ополчения набрать таких ратников стоит.

– А ведь дело говорит Сигурд, – вставил расчётливый Добрыня. – Если ещё подать снизить тем селениям, которые вооружат ратников своих, думаю, затрат у нас меньше будет.

– Ну а второе, – продолжил варяг, – на скалах урманов и свеев много воинов голодных, которые рады будут мечом себе богатство добывать. Об этом я готов поговорить с тамошними воеводами-ярлами. Войско пришлое на Руси даже из моих соотечественников набирать не стоит, а вот усилить ими новгородскую дружину, полезно будет.

– Эх, как обычно, Сигурд дело говорит да забывает кое о чём. – Добрыня хитро улыбнулся, отметив недоумение на лицах собеседников. – Олег женат, пора и тебе, князь, не только горлиц по светёлкам да баням гонять, но и о наследниках подумать. Вот, может, и ты, Сигурд, подумаешь да княжну варяжскую в невесты князю Владимиру присмотреть...

Владимир и медленное Время

❂❂❂

Привык Владимир к трём невольницам, которые и хозяйством занимались, и мужскую доблесть в князе приумножали. Настолько привык он к ним, что обращался к ним по прозвищам, которыми наградил полонянок. К болгарке, что воронёного крыла волос имела, обращался Ёжка, так как волос тот, который у людей взрослость отмечает, у неё был жёсткий и колючий, при том, что характер был мягкий. Словенку из местных, чьи волосы напоминали сноп пшеницы, он звал Млака из-за её белоснежной кожи, а сама она была и смешлива, и озорна, как молодая кошка трёхцветная. Её и домовые побаивались. Ну а рудую из чуди – Огниво, и потому, что рыжая, и потому, что загоралась в миг сладострастия, и что интересно, в жизни была молчалива и нелюдима.

Так и шло княжеское время: размеренно и привычно. Что непокорное племя чудьское погонять, что невольницам доблесть продемонстрировать, что судебные дела разрешать. Даже кровь первая, пролитая в стычке с разбойниками, отняла его сон на одну ночь, а потом как-то и привычной стала казаться, хотя не был Владимир жесткосердным по натуре.

В год 974 от Рождества Христова вернулся от норвегов Сигурд Олафсон, да не один. Пугал дядька женой князя своего, а вот теперь сбылось. Воевода, сам из норвегов, привёз княжну урманскую, Олаву. Пока не думал Владимир о семье, пора, так пора. Больше подивился деве заморской.

Из ладьи спешно выставили помостки. Пара ратников стала вдоль борта, и на сходни поднялась княжна из варягов. Оглядела их недобро, руки не позволила подать и шагнула с корабля на пристань. Обратил внимание князь новгородский на то, что, как спиной развернулась девушка к сопровождающим, варяги, слывшие отважными мужами, через левое плечо незаметно щепотку соли невидимой кинули. От сглаза и колдовства. Непроста была горлица заморская!

Олава была одета неприметно, наряд походил на русское женское одеяние, но пошит был не в традициях русов. Сверху была надета однорядка типа кафтана русов из бурой, по-крестьянски окрашенной ореховой скорлупой грубой шерсти, подпоясанная тёмно-зелёным поясом. Одежда не летняя была, но для морского путешествия нелишняя. Простой верхний наряд был одет намеренно, он скрывал более богатую одёжу – льняной сарафан цвета тёмного смарагда, а под ним сорочица с варяжским круглым вырезом цвета солнца в тумане. Из-под одежды проглядывали черевы из кожи тонкой выделки. Только приглядевшись, можно было заметить серебряные фибулы искусной чеканки, соединявшие лямки сарафана с полотном. Платок тёмно-синий был накинут на голову, а краями обёрнут вокруг шеи, закрывая тяжёлое серебряное ожерелье. На руке были браслеты с бирюзовыми очами.

Сигурд, поджидавший её на твёрдой земле, подал руку девушке, которую она благосклонно приняла. Очевидно, воеводу новгородского она считала за ровню.

– Принимай, князь, жену наречённую, Олаву, дочь покойного конунга Рогбока.

– Здравствовать тебе, князь Вальдемар, принимай ту, которая берег родной оставила, чтобы твоей быть. – Девушка заговорила на русском и с достоинством отдала поклон.

Была тонка и стройна Олава, как осинка, выросшая на скалах варяжских. Казалась больше девочкой, чем девицей. «Детей-то тяжело ей что носить, что рожать будет», – мелькнуло в голове у князя. Волос у княжны урманской был тёмен, но до вороного крыла не доставал, брови тёмные казались нарисованными на бледной коже, губы цвета земляники недозревшей были полные, рот крупный. По-своему она была красива. Можно подумать, глядя на девочку-княжну: «Станет тихой послушной женой». Но вот очи её были как будто и не под стать Олаве. Прозрачные, как у Мары. Они то крылись поволокой, и не понять было, в каком мире пришелица из норвегов. То глаза, словно сами по себе, просыпались и смотрели куда-то в собеседника, хоть князя, хоть невольника, так, будто видели в человеке больше, чем он сам о себе знал.

«Будет удивление от неё», – с каким-то опасливым восхищением почувствовал Владимир. Вслух же он добавил традиционное:

– Привет тебе, моя наречённая, от меня и от Новгорода. Весь терем княжеский – твой. Будь княгиней моей, стань хозяйкой и для покоев, и для града.

И глядя на то, как её соотечественники выгружают короба со скарбом и приданым, спросил:

– А много ли прислужниц с тобой?

Хрупкая Олава, подбоченившись, ответила:

– При нужде жена сама может обихаживать себя и фамилию, князь мой Вольдемар. Со мной же только дочь няни моей покойной. Я обещала позаботиться об Инге, приняв к себе.

С прибытием Олавы время не стало течь быстрее, оно стало отсчитываться иначе. Свадьбу прошли, жизнь семейную повели, Олава неспешно, исподволь, но порядки свои наводила. Первое, что молодая жена сделала, – убрала троицу невольниц, пояснив это так, что и перечить не стал князь новгородский: «Тех, кого ты без меня знавал, убери, поверье такое. Все жёны знают: мужское желание дальше совместной опочивальни идёт, но то потом. И ещё, говорил твой дядька, соглядатаи они торговцев новгородских. А я вот вижу, что так они болтать привыкли, что весь град обсуждает, что же пьёт князь, ерит кого да недоволен кем. Непорядок это, Вальдемар».

Так и зажил Владимир с супругой урманской и открыл для себя ту часть жизни, которой раньше был лишён, не понимал и видел издали. Выяснилось быстро, что в худосочной Олаве сил на двоих, а воли на десятерых. Держала молодая княжна весь двор в своих тоненьких ручках железной хваткой. Вскоре и дружинники новгородские пугались замечаний дочери далёкого конунга, словно мальчишки нашкодившие.

Сам же князь новгородский время от времени думал, что жена варяжская, должно быть, похожа на его бабулю Ольгу характером. А ещё после свадьбы снилась ему далёкая Алена. Давно такого не было. Во сне не укоряла, а даже будто кивала одобрительно. «Разные девки, но сдружиться могли бы», – такая нелепица думалась в полудрёме.

❂❂❂

Новости от специальных мужей, расочеством занятых, также поступали, капля за каплей, иногда интересные, но, как правило, скучные, такие, которые сообщают, чтобы молчание не затянулось. О том, что удачно сходил князь киевский на печенегов, знали все и без выведываний. Племя степняков было малочисленным. Победа над ними была невеликим подвигом, но малозаметный князёк печенежский, имя которого больше со смехом упоминали, присягнул Ярополку. Дружина киевская к своему господарику относилась по-прежнему с малым доверием, а при рассказах о походах ли киевских ратных людей, о брани ли, всегда присовокупляли имя Свенельда. Запустил он корни в стольном граде русов, одни говорили – как дуб кряжистый, другие – как плевел ядовитый.

Больше огорчили Владимира новости из Овруча. Бесстрашный князь древлянский был прям иногда без меры. На пирах, на охоте любил он поговорить о том, что с князем новгородским у них и любовь братская, и дружба не разлей вода. А дружины древлянская и новгородская скоро прирастут так, что Киев ахнет от зависти. Неведомо было, ахнули от зависти в граде на днепровских холмах или нет, но кто надо услышал. Если такие разговоры до Новгорода дошли, то уж Свенельду и Ярополку они тоже известны.

Не то чтобы усматривал Владимир в бахвальстве среднего брата дурное предзнаменование, но знал, что придёт время и вспомнят князю древлянскому его слова. Шли весточки разными путями о том, что воевода киевский на дух не переносил Олега, считал его крикуном и болтуном никчёмным. Конечно, это было не так, просто у среднего брата чувства вперёд разума забегали, а когда гневливость и радость, добродушие и жесткосердие опережают мысли о них, тогда становятся они хозяевами человека.

Беду видел младший Святославич в другом: недооценит Свенельд древлянского владыку и запустит свару, которая гибельно отразится на всех братьях, а уж если далее заглядывать, и на земле русов. И тогда неспешное, медленное время превратится в кобылу необъезженную, которая несётся, не разбирая дороги, пока не затопчет кого, пеной не покроется, а то и себе ноги переломает. «Русь велика, не можно допускать, чтобы сорвалась она, будто коняга обезумевшая». – так думал Владимир и ждал беду.

Когда лето года 975, принятого у христиан, подходило к завершению, серпень к полудню зноем дышал, а к утру хладью, в Новгород весть пришла, которая нарушила покой Владимира. Брат его, Олег, замаял на охоте Люта, сына воеводы киевского Свенельда. Из множества слухов, которые сползались в терем князя новгородского, понятно было одно. Преследуя добычу, забрёл Лют в леса древлянские, вотчину князя Олега, где, на свою беду, встретил Святославича и был убит им вполне законно.

«А дальше? А дальше выдумывать будут и конюх, и пёс охотничий, только вот разгребать не им», – справедливо рассуждал правитель Новгорода и велел звать дядьку своего, главу расочников и новгородского воеводу.

– Пришла беда, отворяй ворота, – глубокомысленно описал ситуацию Добрыня. – Заехал воз, за ним весь обоз. Не закончится всё это днём единым.

– Хочу верить, что гнев не затуманит разум Свенельда, когда придётся ответ готовить, – начал с очевидного Сигурд. – Да, Лют не Лют, а вправе был Олег Святославич прекратить разор своих угодий.

– Прав-то он прав, да кровь не вовремя пролита, – ждал Владимир худшего. – А ты что, Даниил, видишь?

– Вижу я, что Свенельд не кровинку родную утратил, а своего преемника в воеводстве. Люту он собирался передать и бразды свои, и знания. Мстиша, его меньший, – парень хороший, но шалопай, нет в нём упорства и жёсткости, коими Лют обладал. По тому, что мне известно, в сей же час, как весть чёрная Свенельда достигла, бросился он к Ярополку, прося князя рать двинуть на Овруч. Не отказал ему брат твой старший, но дружину выводить немедля запретил. На благо Олега вмешалась болгарыня, переживая за мужа, умолила его не принимать скоропалительных решений. Воевода киевский поостыл, близится рюень, а там празднества, собутки. Затем распутица. Не надобно быть стратигом царьградским, чтобы понимать: в лучшем случае на зиму поход наметят. Опять же, времени мало будет до того, как Карачун в силу ступит...

– Думаешь, Свенельд упросит Ярополка пойти на братоубийство? – засомневался Добрыня.

Даниил Пскович, высокий детина, чернявый, с клоком волос седых у левого виска по внутренним свойствам был гибок в разговоре. Ему бы посольства водить в чужие земли. Слегка выкаченные голубые глаза могли и смеяться, и грустить, и крови желать. Вот и сейчас он задумчиво теребил аккуратную бороду, раздумывая о том, как ответить доходчиво.

– Полагаю я, князь и мужи уважаемые, что всё уже решил Свенельд, а решил так, что Ярополк отвертеться не сможет. Вопрос нас должен интересовать один: когда князь киевский «да» скажет. Тянуть он будет, сколько получится. Но мой ответ таков: когда следующий год по христианскому исчислению придёт, пойдёт брат на брата.

– Нам вмешиваться, чем бы ни закончилось, не стоит, – пробурчал Сигурд. Был этот невысокий варяг смел до безрассудства. Когда его серые глаза заволакивала пелена Мары, казалось, он один пару десятков изрубит. Но, как ни странно, в любой брани он не торопился.

– Вмешиваться не будем, но подготовиться надобно. Я хартию собственноручно напишу Олегу с напоминанием о том, что все мы братья, Святославичи, о нужде друг друга держаться, а за погибшего виру уплатить. Постарайся, Даниил, чтобы и Ярослав узнал об этой грамотке. Добрыня, ты лично посети Овруч, поговори с Тихомиром, а получится, и с князем древлянским, постарайся убедить их, что мира надо искать в этой распре, даже если он будет унизителен. Потом рассчитаются. А главное, добавь, что Новгород только на своей земле воевать может. Сигурд, подбери толковых огнищан в сопровождение дядечке моему, должны они в древлянской земле всё никчёмное, всё сильное дружины моего брата увидеть и описать затем. Благодарю вас, други мои.

Отягощённые уроками княжескими и думами об их выполнении, соратники направились к выходу.

– А тебя, Даниил, попрошу задержаться, – обратился правитель Новгорода.

Не верил Владимир, что всё обойдётся, не ждал, что пострадают только виновные, кто бы они ни были.

❂❂❂

Взял за привычку князь новгородский подниматься на сторожевой костёр в княжеском теремном дворе и смотреть на Новгород. Такое новшество ещё не добралось до Киева, но хитрые новгородцы подсмотрели конструкцию в заморских городах и осуществили идею для ИХ князя.

Шатёр скрывал того, кто находился в караульне, и господарь Новгорода мог спокойно проводить время в думах. Владимир скользил взглядом по потемневшим крышам, по отполированным деревянным мостовым, по люду праздному и непраздному, по землям новгородским, что простираются дальше горизонта. Сам он редко задумывался о том, что именно в этом городе, куда он по воле богов был послан на княжение, стал он тем, кто есть на сей день.

Новгород всегда разный был. Север боги не радуют тёплой погодой в осенние дни. Вот и сейчас на город шёл грозовой фронт. Огромные тучи, перекатываясь, толкаясь, будто стадо тучное, неспешно занимали небосвод. Владимир подумал о безделице: «И тучи послушны времени. Вот сейчас оно медленное, лениво отсчитывает дни, а то и годы. А вдруг рванёт конницей печенегов. И вокруг закручивает события так же. Двигаются тучи неспешно, но скоро разродятся дождём, выругается Перун молниями, и всё польётся, побежит. Кто топиться, кто спасаться. А пройдёт срок, Ярило прорубит в тучах оконницы, осветят солнечные лучи землю, ветер стихнет. Всё живое выдохнет, успокоится. Означает это – время снова бег замедлило...»

Время княжеское всколыхнулось, но не побежало, когда Олава сообщила, что под сердцем дитя носит. Сначала растерянно сама себя жена княжеская оглядывала, а пообвыкшись, гордо несла доказательство Владимировой любви и благословения Лады. Непраздной ходить ей было ещё полгода, в этом сроке польза для отца. Успевает он свыкнуться с мыслью о ребёнке, не чувствуя его, как мать. Владимир мало задумывался о себе как об отце, которому предстоит играть с ребёнком (если сын будет), воспитывать его. Для княжеского сына (и дочери) подготовить рождение – это не кувадки над колыбелью сострогать. Дети правителя должны родиться в мире, чтобы выжить и в силу войти.