Принцип Новикова. Вот это я попал

Я поднялся с пола и ещё раз посмотрел на себя в зеркале. Ну что, пацан, будем эпатировать публику, отказавшись носить эти блохогенераторы? Я повертел в руке парик. Будем, но не сейчас. Сейчас мне главное понять, кто я такой, чтобы хотя бы примерно представлять, что ждёт меня в этом новом для меня будущем.

Как бы плохо я ни знал историю, знал я её достаточно для того, чтобы точно сказать: Романовых Петров Алексеевичей на престоле Российской империи было двое, и у каждого из них была сестра Наталия. Я бы расхохотался, не будь всё так непросто на самом деле.

Итак, первый Пётр Алексеевич не подходит, потому что в столь юном возрасте не носил париков, и не слишком любил Долгоруких, которые были всю жизнь в контрах с его дружком сердешным Александром Данилычем, а Иван, великовозрастный друган этого Петра, как раз Долгорукий и есть. Самый что ни на есть князь, надо же.

Значит, остается только внук первого Петра, Пётр Второй Алексеевич. Что я о нём помню? Да ни хрена я о нём не помню, потому что подросток на престоле — это всегда мощно. Балы, охота, бабы, кони... Что там ещё? Помню, читал забавную книженцию про то, что это самый Петручио, в тело которого вбило мои электроны, в свои неполные пятнадцать успел попробовать всё, что может предоставить жизнь: вино рекой, неразборчивые связи, травка... нет, последнее не из этой оперы, но трубку он курил, как паровоз. Он, кажется, даже в собственную тетку был влюблён со всем пылом своих пубертатных, наполненных гормонами годов. Интересно, а там что-то было? Нет, не помню.

Что ещё? Ещё был Верховный Тайный Совет, всё те же Долгорукие и сгноение Меншикова в Сибири. Вот вроде бы и всё. Ах да, это самый Пётр Второй совсем ненадолго пережил свою сестру Наталью, которую сегодня хоронили. Он, то есть я, умрёт через год от оспы, если я ничего не предприму. А что бы я ни предпринял, это уже учтено историей! Принцип самосогласованности Новикова, чтоб его! Значит, мне остался год, всего год!

Тут я не выдержал и всё же расхохотался. Я хохотал и хохотал, пока не понял, что рыдаю навзрыд, уткнувшись в подушку, на которую упал, даже не осознавая, что же делаю. Это просто истерика, обычная банальная истерика, которая скоро должна пройти. Наверное. Я, во всяком случае, на это очень сильно надеюсь.

Но истерика не проходила, и рыдания продолжались перемежаться с хохотом. От бессилия я бил кулаком подушку и пытался понять, что же мне сделать, чтобы изменить историю хотя бы в самой малости — не сдохнуть через год от чёрной оспы! Прививки ещё не придумали, и эта зараза выкашивала население, собирая очень большие жатвы. А ещё, как показала практика, она не щадила никого — вон целый император от неё скоро окочурится. Когда там Дженнер свои исследования опубликует? Слишком поздно для меня он их опубликует!

Что же делать? Что мне делать?! Почему именно со мной сработал объект? Я не просил об этом и не хотел, я не хотел! Почему именно сюда и именно в этого мальчишку, которому жить осталось всего год?

Постепенно рыдания начали стихать, пока не перешли во всхлипывания. Ну ничего, я же ещё жив? Значит, поборемся.

Найдя за занавеской таз и стоящий тут же кувшин с водой, я умылся, отыскал в секретере писчие принадлежности и принялся тщательно вспоминать, что же случится за следующий год и на что я смогу повлиять, чтобы сломить этот чёртов принцип. Может быть, если мне удастся сделать это раньше, то история, дойдя до развилки, свернёт в другую сторону? Да, появится альтернативная версия развития этого мира, потому что в моей истории Пётр Второй умрёт в январе 1730 года, и этого не изменить. Ну и что? Меня это вообще должно волновать? Я жить хочу, между прочим! А жить и здесь можно, и к ночным вазам привыкну, не к такому привыкал.

Итак, 1729 год. Чем он примечателен? Да ничем он не примечателен. Вообще инертный год. Из того, что помню: Меншиков умрёт, ну и хрен с ним. Пётр зарубит идею о строительстве кораблей и модернизации армии — вот это можно попробовать остановить. Такие дела за один год не делаются, хотя попробовать можно. Так, пункт номер раз: я поставил на бумаге единицу и кляксу вместо точки.

Выругавшись, достал новый лист, потому что пятно уже заняло почти половину листа. На новом листе единицу выводил тщательно и аккуратно. Затем написал «армия», а за цифрой два шло слово «флот».

Но на любые подобные начинания нужны деньги, значит, под цифрой три — бюджет.

Так, что ещё? А ещё была помолвка с Екатериной Долгорукой. Вот этот финт точно нужно остановить. И под цифрой четыре появилось имя княжны. Я помню об этом потому что княжна каких-то пары дней не дождалась, чтобы стать императрицей. Об этом я тоже когда-то читал.

На этом мои знания того, что будет происходит в пресловутый год, иссякли. Ещё раз посмотрев на список, я скатал его в трубочку и сунул в секретер. Ладно, с чего-то нужно же начинать, верно?

Дверь отворилась, и без стука вошел Иван Долгорукий.

— Государь, я хотел бы предложить вам посетить...

— Нет, — я покачал головой. Мне нужно время, чтобы освоиться. Подучить язык со всеми его старинными наворотами, покопаться в библиотеке. — Я объявляю траур по Наташеньке и собираюсь провести его в молитвах и покаяниях.

— Но...

— Никаких «но», Ваня. Или ты хочешь оскорбить память великой княжны? — я, прищурившись, посмотрел на него. Это был вопрос-ловушка, один из тех, на который невозможно ответить отрицательно. И Иван ответил именно так, как и требовалось отвечать:

— Ты прав, Пётр Алексеевич, это я, дурень, только о твоём спокойствии удумал, а об упокоении души Наталии Алексеевны и позабыл, — он наклонил голову, показывая, как сильно раскаивается. — Хоть ближников своих прими, которые за тебя радеют и денно, и нощно.

— И кто же так сильно радеет, что рискует нарушить прямое царское указание? — говорить было трудно. Я понимал, что не попадаю ни в ритмику плавной тягучей речи, постоянно пытаясь вставить современные мне словечки. Поэтому приходилось за каждым словом следить, чтобы не сболтнуть лишнего.

— Елизавета Петровна из церкви прилетела голубка, только увидела, как тебя сморило прямо перед гробом Наталии Алексеевны. Едва дождалась, когда служба закончится, чтобы о здоровье твоём всё разузнать.

— Ну раз прилетела, то пущай войдёт, — дверь закрылась, и дальше я действовал скорее по наитию: сбросил сапоги, камзол прямо на пол, нырнул под одеяло, и картинно приложил к голове руку.

Елизавета вошла стремительно, словно и правда летела, ловко поворачиваясь боком, чтобы не зацепиться фижмами своей пышной юбки за дверной косяк. И хоть платье её было чёрного цвета, обильно украшенное жемчугом, то вот кружевной платок лежал у неё на плечах, а не покрывал голову, как это было положено в дни глубокого траура.

Была ли она так красива, как её описывали в своих мемуарах современники? Скорее всего, да. Но эта красота была другой, не той, к которой я привык, и потому несколько чуждая для меня. И уж тем более, я не хотел её, как, возможно, хотел Пётр. Я ведь специально её допустил к себе, чтобы проверить реакцию собственного тела на присутствие женщины, будоражащей воображение Петра по всем когда-либо попадавшимся мне на глаза источникам.

Тем временем Елизавета подошла к кровати и села на её край. Я невольно нахмурился: что за привычка садиться ко мне на постель? Неужели Пётр это допускал и поощрял?

— Петрушенька, как же так, что за хворь на тебя напала? — она протянула руку в кружевной перчатке и дотронулась до моего лба. При этом наклонилась так, чтобы её весьма обширное декольте оказалось едва ли не у меня перед носом. Хм, а ничего так, я скосил глаза куда надо, и Елизавета, оставшись довольной моей реакцией, выпрямилась. — Я немедленно прикажу доставить сюда Лестока. Нельзя так не жалеючи относиться к себе, — она покачала головой. — Ты ведь перед всей Отчизной в ответе, не приведи Господи осиротеет она без тебя.

Ну да, ну да, конечно, я верю, только лапшу с ушей сниму, но вслух прошептал:

— Да, Лизонька, только ты меня понимаешь. Не нужно медикусов, это я от волнения сильного духа лишился, но мне уже лучше. Но не покидает ощущение, что Наташенька смотрит на меня с небес и только головой качает о том, что стыдно ей перед ангелами за Петрушку, брата своего беспутного. Вот думаю, что в уединении и в молитвах покаяние вымолить, а там, может, и сжалится сестрёнка надо мною, подскажет, как дальше жить мне теперь.

— Ты на богомолье что ли собрался? По святым местам? Зимой? — Лиза впервые выглядела искренней.

Как не хотелось ей корону Российской империи на себя примерить, а понимала она, что пока ей выгодно, чтобы обожающий её Пётр жив был и относительно здоров, потому что после его смерти никто не знает, как может повернуться судьба, в какую сторону. Верховный Тайный Совет имеет реальную власть, и за неё в нём только, пожалуй, Голицын. Остальные на себя начнут одеяло тянуть, что и закончится воцарением Анны Иоанновны. Задумавшаяся на мгновение Елизавета тем временем продолжила:

— Нет, ты как хочешь, Петруша, но я пришлю Лестока попользовать тебя. Чтобы, ни приведи Господи, какую-нибудь тайную болезнь не пропустить. А то, как ты в церкви упал, живо мне батюшку напомнило. Ты весьма с ним схож, вон, даже иноземные послы об этом талдычат. Может, и хворь его тебе передалась.

А, точно, вроде бы, согласно некоторым источникам, Пётр Первый страдал эпилепсией, или падучей, как её тогда называли. Вполне возможно, что болезнь перешла на его внука. Такие случаи хорошо известны. Ну Лесток, так Лесток. Надо же посмотреть на нежного друга Лизки, который довольно долго фактически правил через постель, если верить злым языкам.

— Хорошо, Лизонька, только ты и печёшься о моём здоровье, — я отнял руку ото лба. — Извини, родная, но устал я. Поди, позови Лестока, а то мне и впрямь нездоровится.

Если она и хотела посидеть с больным императором подольше, то ни по её поспешному уходу, ни по выражению лица заметно этого не было. Ясно, моя болезнь — это повод для многих засвидетельствовать своё почтение и что-нибудь провернуть походя, не без этого. Но император я или не император? Хватит на сегодня посетителей.

— Иван! — заорал я, не найдя на прикроватном столике пресловутого колокольчика, в который необходимо было звонить, чтобы хоть кто-то потрудился выяснить, что же надобно государю-императору. Дверь тут же распахнулась, и в комнату влетел Долгорукий. — Ну наконец-то. Я уже думал, что могу и помереть, вот так всеми брошенный, и найдут моё тело остывшее, только когда вонять начнёт.

Долгорукий побагровел от несправедливого упрёка, но сдержался и ничего не ответил. Похоже, вспыльчивому Ваньке хвоста родитель успел накрутить. Раз удалил из спальни, когда плохо себя чувствовал, значит, недоволен, а так и до опалы недалеко. Вот и сидит возле дверей, спальню караулит, вместо того, чтобы гулять и развлекаться, как привык.

— Я чем-то прогневал тебя, Пётр Алексеевич? — ого, а обида в голосе всё равно нешуточная звучит. Но ничего, тебе полезно понервничать.

Я внимательно посмотрел на него. Надо же, а ведь видно, что действительно переживает за своего малолетнего патрона. Один, наверное, кто искренне беспокоится. Ну тут тоже всё понятно, Долгорукие без Петра — вообще никто, пережуют их и не поморщатся, есть за что переживать-то.

— Извини, Ваня, что сорвался на тебя, — я покачал головой. — Только нехорошо мне действительно. Может, Лиза права, и хворь дедова мне перешла?

— Да что ты такое говоришь, Пётр Алексеевич? Пошто на себя наговариваешь?

— Вот поэтому и прошу, Ваня, надёжного человека у дверей поставить, и никого без моего на то указа не пущать. Только Лестока пропустить, его ко мне Лиза должна пригнать. Пусть медикус меня попользует, — я запнулся на этом слове, которое в моё время приобрело не совсем приличное значение, но затем решительно добавил: — И ещё, Ваня, тебе самому незачем здесь дневать и ночевать. Ежели понадобишься, я пошлю за тобой.

Долгорукий снова пристально посмотрел на меня. Сейчас было отчётливо видно, что и остаться ему вроде бы надобно, и погулять хочется. Я-то выгляжу вполне здоровым, вроде бы откинуть тапки в ближайшее время не собираюсь... Эти муки выбора были написаны на его породистом лице большими буквами. Наконец, победила гульба.

— Воля твоя, Пётр Алексеевич. Я же раб твой верный всё исполню, как велено, — и он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я же соскочил с кровати и расстегнул пару верхних пуговиц на рубахе.

Было душно, и от духоты да от перенесённой недавно истерики начала болеть голова. Болела она не так, как в то время, когда я катался по полу, стеная от невыносимой боли, но довольно ощутимо, чтобы доставить определённый дискомфорт.

Подойдя к окну, решительно его распахнул, впуская в комнату холодный зимний воздух. Сам встал недалеко от окна, чтобы ветром меня не слишком задевало — не хватало ещё простудиться. Как тут лечат - лучше сразу идти и самому могилку себе выкапывать.

Порыв ветра всколыхнул штору и обдал меня холодом. Обхватив себя руками за плечи, я поёжился, но в голове заметно прояснилось, хотя меня уже начинала подбешивать тормознутость мозговых процессов юного императора. Я-то привык думать совсем с другими скоростями. Пётр же, похоже, не привык думать вообще. Но, он же император, мать его! Так же нельзя...

— Что вы делать, ваше величестфо?! — я резко обернулся и посмотрел на высокого, довольно плотного господина, одетого по последней моде, и в высоком парике.

Глядя на его парик, я почувствовал, что меня начинает подташнивать от этого предмета. Судя по акценту, господин явно иностранец, а ожидаю я прибытия только одного иностранца — Лестока. Ну, здравствуй, шпион Шетарди. Или сейчас во франкском посольстве не Шетарди сидит? Как же плохо быть не в теме. Но господин Лесток ждёт от меня ответа, так что нужно что-то говорить, а не молча таращиться на него.

— Проветриваю комнату, господин медикус, а на что это ещё похоже? — я кивнул на раскрытое окно.

— Зачем? Ви же нагонять много болезней через этот жуткий мороз, — он действительно выглядел растерянным. Не привык, видать, бедняга к шизующим императорам.

Ничего, или привыкнешь, или домой поедешь, вместе с Шетарди, или кто там в посольстве сейчас рулит. Ну, или вместе с Шетарди на охоту пойдёте на медведя с одними рогатинами, а там как знать, охота опасная, может и трагично закончится, но с кем не бывает?

А так как Франции ссориться с набирающей силу после победы деда над шведами Россией не с руки, они быстро утрутся и найдут вам замену. Свято место, как известно, пусто не бывает, а вы не настолько большие шишки, чтобы ради вас рисковать испортить отношения. В это время войны и из-за меньшего случались, чем необоснованная предъява. Я что, всех медведей у себя лично контролировать должен?

— У меня сильно заболела голова после приступа, а холодный воздух отпугнул боль, — я совершенно искренне попытался объяснить ему, зачем мне понадобилось выстужать комнату. — Здесь очень душно, наверное, истопники сегодня перестарались.

— Это не допустимо, ваше величестфо, — Лесток прошёл через комнату мимо меня, и решительно захлопнул окно. — Это антинаучно!

Ну конечно, наука прежде всего. Это я могу понять, сам жизнью ради науки пожертвовал, вот только в ваших устах, господин хороший, это звучит как минимум странно.

Отвернувшись, я подошёл к кровати. Подобрал с пола камзол, набросил его себе на плечи. Лесток же тем временем, проверив, насколько тщательно закрыто окно, направился ко мне.

— Ваше величестфо, расскажите, что с вами произошло? — он хорошо говорил по-русски, вот этого у него было не отнять. Я покосился на лейб-медика Елизаветы и промолчал. — Ваше величестфо, не будьте ребёнком. Её высочестфо очень переживает. Боится, как бы в вас болезнь Петра Алексеевича не проснулась.

— Я почувствовал головокружение в церкви и упал в беспамятство. Но там было слишком людно и слишком пахло ладаном и горелым воском. Меня не била падучая, если ты об этом спрашиваешь. Так что царевна Елизавета зря волнуется. Я много думаю о Наталии, сестре моей бедной, и мне плохо через это. Но это пройдёт, — я махнул рукой. — Отмолю прощение у сестрёнки, и точно всё пройдёт.

— Хм, — Лесток подошёл ещё ближе и бесцеремонно схватил меня за руку. Нащупав пульс, он на минуту закатил глаза к потолку. — Покажите мне свой язык, ваше величестфо.

— А-а-а, — я послушно показал ему язык, Лесток покивал с важным видом, опустил руку. — Ну что же. Я не вижу в вас признаков болезней, вы на редкость здоровый молодой господин, государ. — Он что-то прикинул и с некоторым сомнением произнёс. — Может, кровопускание? Чтобы дурную кровь отвести?

— Нет, — я решительно покачал головой. — Не нужно мне кровь пускать, всё же нормально.

— Как будет приказано вашим величестфом, — Лесток изобразил сложный поклон, и попятился к двери. — Но окно я вам как лейб-медик отворять запрещаю.

— Конечно-конечно, всё будет исполнено, как доктор прописал, — я благосклонно ему улыбнулся, но как только дверь за пронырливым французом закрылась, улыбка сползла с моего лица.

Я подошёл к окну, снова распахнул его настежь, а сам сел за стол и принялся выводить письмо Голицину с просьбой прислать мне полный отчёт по поводу царской казны. Чтобы попытаться изменить пункты в моём списке под номером один и два, необходимы деньги, очень много денег, а что-то мне говорит, что денег в казне нет вообще.