Принцип Новикова. Вот это я попал

Вот так и происходят революции — с захвата почты, телеграфа и телефона, — с такими бессвязными мыслями, крутящимися в голове, я начинал дремать, усыпляемый мерным покачиванием кареты.

Карета стояла на полозьях, этакие сани с крышей, богатым убранством и печкой внутри. Серьёзно, в карете стояла печка, чем-то напоминающая буржуйку. За ней нужно было постоянно следить, чтобы она не опрокинулась и не сожгла пассажиров к чертям собачьим. Для этого в карете, кроме меня и Остермана, постоянно находился специальный мальчишка, следящий за печью, ну и выполняющий мелкие поручения высокопоставленных особ не без этого.

Со мной ехали две роты гвардейцев Преображенского полка, несколько слуг, Остерман, да ещё духовник, приставленный Феофаном к моей персоне. Ну, не могу же я без духовника молиться на самом-то деле. Вообще-то ещё как могу, и первая моя победа заключалась именно в том, что я отстоял свою независимость в уединении.

То, что на улице стояла зима, помогло мне в этом, прямо скажем, нелёгком деле. Наличие специального мальчишки в карете исключало возможность ехать в ней ещё и духовнику. Ну не влезал он, что теперь поделать? Не Остермана же на улицу выбрасывать. Вот это точно будет не слишком здравой идеей. Андрей Иванович при желании мог испортить жизнь не только Меншикову, но и мне самому, а я пока почти не обладал властью, чтобы противостоять хоть кому-нибудь из Верховного Тайного Совета.

Пока только можно было лавировать. Потому что тут и Лизка хвостом метёт, и Петер Ульрих где-то подрастает. В общем, претендентов на престол хватает, чтобы ранний апоплексический удар государю табакеркой организовать. К тому же преображенцы практически полностью подчинены Долгоруким. И как мне их безболезненно отделить друг от друга, я пока не представляю. Поэтому я банально сбежал, чтобы не наворотить дел и не сократить и так слишком малый отмеренный мне срок, потому что вот так менять историю как-то не слишком хочется.

Чем же я собирался заниматься в Царском Селе на самом деле? Не оплакивать Наталию, это точно. Возможно, для Петра Второго она значила много, не даром же никто особо не удивился этому отъезду, но я эту девочку не знал, и, хотя и сожалел о её такой ранней смерти, предаваться унынию не собирался. Мне бы за ней вскорости не отправиться — вот о чём я думал в первую очередь.

Так что цели моего отъезда были не настолько благими, но какие-то цели, кроме банального бегства, я всё же преследовал. Во-первых, мне необходимо было дистанцироваться от Ивана Долгорукого. Хотя бы под таким вот надуманным предлогом, а дальше будем посмотреть.

Во-вторых, мне нужно было научиться разговаривать. Да-да, русский язык, вроде бы мой родной, но не слишком-то мне давался. Он был тяжеловесным, изобилующим различными выражениями, которые я лично считал лишними, и которые вполне можно было опустить, но вот только опускать их категорически не рекомендовалось.

И хорошо ещё, что приходилось учиться говорить именно по-русски. Ведь спустя всего лишь полвека аристократы вообще перестанут изъясняться на родном языке. Ну, это-то как раз понятно: больше бы правителей было на российском престоле с непроизносимыми немецкими фамилиями, глядишь, вообще бы Россией называться перестали.

Так что, Пётр Романов, лучше помолчи и поблагодари объект за то, что не закинул тебя куда-нибудь, где твои знания технических иностранных ну очень сильно бы пригодились. Остермана же я взял с собой именно за то, что Андрей Иванович, в связи со своим происхождением, отвратительно изъяснялся на великом и могучем, и вряд ли мог ткнуть пальцем в меня и завопить: «А царь-то у нас не настоящий!»

Правда, Остерман попробовал сказаться больным, как только до него донесли текст указа, уж не помню, что у него обострилось: подагра или мигрень. Но я с грустной улыбкой, которую полдня репетировал перед зеркалом, сказал своему тогда ещё официальному наставнику, что прикажу перевозить его на носилках и буду собственноручно ухаживать за больным другом, только бы он не бросал меня в годину трудную, во время скорби безмерной по сестрице Наташеньке.

Андрей Иванович выздоровел после этого не мгновенно, конечно же, но уже на третий день, когда мы садились в карету, передвигался хоть и с помощью трости, но вполне самостоятельно, отвергнув идею перетаскивать его как бревно на носилках.

В общем, десятого декабря 1728 года императорский поезд, поражавший воображение своей скудностью, весь увитый траурными чёрными лентами, тронулся из Москвы, к тому времени уже практически снова ставшей столицей Российской Империи, в Царское Село, что раскинулось под славным деяниями деда Петербургом.

Дорога заняла без малого восемь дней, и это с учётом того, что ехали мы зимой, и снег закрыл все основные прелести просёлочной дороги этого нелёгкого времени. Полозья императорских саней скользили легко, а лошадей мне предоставляли по первому свистку и только самых лучших. Вот только время дневное было зимой весьма ограничено. Хоть я и настаивал на том, чтобы начинать двигаться ещё до того, как полностью рассветёт, и останавливаться на ночлег уже когда на небе начинала светить луна, декабрь всё равно сильно повлиял на продолжительность движения, увеличив и без того длинную дорогу.

И всё же, несмотря на определённые трудности, мы, наверное, смогли бы доехать и быстрее, но, когда уже подъезжали к Великому Новгороду, налетела пурга. К двум часам дня ветер усилился настолько, что не было ничего видно в пределах пяти шагов. Я с тревогой смотрел в окно, но сам не решался остановить наш поезд, полагая, что те люди, которые меня везут и охраняют, знают, что делают.

Карета остановилась. Дверь распахнулась, и в её натопленное, жаркое нутро ворвался колючий холодный ветер. Сквозь пелену разыгравшейся не на шутку метели проступил силуэт офицера, с трудом удерживающего шляпу на голове, которую так и норовил с него сорвать, подхватить и унести в неведомые дали завывающий диким зверем ветер.

«Нужно форму менять, а то у меня так пол армии сдохнет от банальной простуды в угоду моде и красоте. И в первую очередь эти идиотские треуголки убрать и заменить нормальными шапками», — промелькнувшая в голове мысль засела в ней занозой и постоянно напоминала о себе всё то время, пока я разглядывал борющегося с ветром офицера.

— Камер-юнкер Высочайшего двора граф Бутурлин, — проорал офицер, пытаясь перекричать ветер. — Государь Пётр Алексеевич, необходимо остановиться, пока буря не утихнет! А то лошадей погубим и сами сгинем, весной поди косточки наши и найдут оттаявшие.

— Где? — мне тоже пришлось кричать ему в ответ. — В чистом поле?

— Здесь недалеко моё отческое имение расположено, даже не надо Новгород проезжать. Христом богом прошу, государь Пётр Алексеевич, принять моё гостеприимство и переждать непогоду под сенью моего отчего дома!

— Как далеко имение?!

— Пара вёрст, государь! Прорвёмся. Я покажу дорогу, не извольте сомневаться! Ещё совсем пацанёнком был, когда здесь всю округу облазал, не заплутаю, вот вам крест! — ветер всё нарастал, и я услышал, или мне почудилось, что где-то там невдалеке к вою метели присоединился слаженный волчий вой.

Решение нужно было принимать немедленно. Но Бутурлин... Снова раздался волчий вой, теперь уже отчётливо слышимый, прозвучавший на этот раз значительно ближе. Чёрт с ним, я вроде пока рассориться с камер-юнкером не успел, не держит пока Александр Борисович Бутурлин на меня зла. И он уже с трудом удерживал тяжёлую дверь кареты, которую пытался вырвать у него из рук ветер. А ведь ещё и шляпу приходилось держать.

— Поворачивай! — закричал я, и Бутурлин кивком головы дал понять, что понял, и навалился всем весом на дверь кареты, пытаясь её закрыть. Наконец ему это удалось, и карета принялась разворачиваться.

Лошади хрипели, с трудом пытаясь сопротивляться сбивающему их с ног ветру. Но мне-то ещё куда ни шло, в мой возок запряжена шестёрка, вшестером они справятся, а вот какого сейчас всадникам? Карета наклонилась так, что я едва не завалился на бок. Остерман так завалился и, грязно ругаясь по-немецки, пытался принять достойное положение, одновременно поправляя съехавший набок парик. Молодой парнишка, не старше меня, кинулся к печи, к которой был специально приставлен, чтобы не дать ей опрокинуться.

— Куда прёшь, хочешь обгореть? — в карете можно было не орать, всё и так было слышно, но мальчишка вздрогнул и уставился на меня выпуклыми голубыми глазами. Похоже, не часто высокородные господа обращали на него внимание, считая чем-то вроде мебели, а уж сам государь император и вовсе впервые увидел его. Только вот, вместо того чтобы обрадоваться высочайшему вниманию, мальчишка почему-то испугался.

— Так ведь я не хваталками же поспособствую, государь, — пролепетал он и показал большую увесистую кочергу, которую всё это время держал за спиной. Этой цельнометаллической огромной хреновиной вполне можно было кого-нибудь убить, ну или поддержать небольшую печку, чтобы она не завалилась на пол, выплеснув при этом из себя полыхающие жаром угли, и не сожгла карету изнутри.

— Ты куда смотреть, холоп? — тут же отреагировал Остерман, заметив, что он, приоткрыв рот, во все глаза смотрит на меня, и даже замахнулся тростью на непочтительного мальчишку, осмелившегося рот при мне открыть. Мальчишка привычным жестом втянул голову в плечи, и почему-то мне это сильно не понравилось.

— Ну что ты, Андрей Иванович, — я перехватил его руку с тростью и кротко улыбнулся. Остерман встрепенулся и попытался подобострастно раскланяться в ограниченном пространстве довольно вместительной, но всё же кареты. Я только головой покачал. — Не гоже срывать гнев на тварях, не могущих ответить, — я снова кротко улыбнулся, про себя думая о том, что вооружённый здоровенной кочергой парнишка ещё как мог бы ответить, если бы не привитая с детства покорность перед вышестоящими. — Сестрица моя Наталия не одобрила бы, — я отпустил его руку и снова повернулся к съёжившемуся мальчишке. Пускай Остерман думает, что у меня слегка крыша съехала на почве горя, так даже лучше, пока во всяком случае. — Как тебя звать, отрок? — я прочувствовал, как это звучит в устах четырнадцатилетнего пацана и едва не заржал, но сдержался.

— Меня-то? — удивление мальчишки было настолько велико, что мне даже стало неловко.

— Тебя-то, как меня звать-величать, я разумею. Так же как и Андрея Ивановича.

— Митька, — ответил пацан, продолжая пожирать меня преданным взглядом. Карету качнуло, и он на секунду отвлёкся, чтобы своей огромной кочергой придержать печь. Я прищурился. А пацан-то сильный, я и поднять эту бандуру вряд ли смогу, а он вон как ловко ею орудует. Хотя я силушкой не обделён, проверил уже, когда едва шкаф с книгами не опрокинул. Удержал, убедившись заодно, что силён не по годам.

— Митька, а по батюшке?

— Ивана Кузина сын, — ещё тише произнёс пацан.

— Дмитрий Кузин, значит, — я задумчиво смотрел на него. — Ты холоп царев?

— Не-а, — он швыркнул носом и вытер его рукавом не слишком чистой рубахи. — Государем Петром Алексеечем, вашим дедом, значит, весь род Кузиных освобождён из холопов. Мы даже грамоту имеем. За службы государеву даже денюжку получаем. По пяти копеек за полную седмицу, ну и рупь на праздники большие, это как велено.

— Понятно, — я всё ещё продолжал смотреть на него. — Вот что, Дмитрий свет Иванович Кузин, я желаю видеть тебя подле себя в своих палатах. Будешь моим личным слугой, — повернулся к Остерману и попытался покачать права. — Андрей Иванович, оформишь как положено, чтобы в челядь мою личную этого отрока перевели.

— Зачем вам это, государ? — Остерман скривился, глядя на смотрящего с недоверием Кузина.

— Потому что я так хочу, — я прищурился, а Остерман наоборот расслабился, увидев своего самодурствующего господина в том качестве, в котором привык его видеть.

Он кивнул, и снова закрыл глаза, приготовившись дремать дальше, тем более, что карету больше не раскачивало, и, несмотря на то, что творилось снаружи, здесь непогода практически не ощущалась. Я же рассматривал своё первое приобретение и думал, а на кой чёрт он мне всё-таки сдался? Я не помню ни одной выдающейся личности этого времени по фамилии Кузин. Да и хрен с ним. Одно я знаю совершенно точно, этот пацан, который так внезапно возвысился, будет предан мне и только мне до самого гроба, неважно чьего, надеюсь, что всё-таки не моего.

Карета ещё раз качнулась и остановилась. На этот раз дверь открывалась ещё дольше: ветер прижал её и не собирался уступать каким-то людишкам, осмелившимся бросить вызов стихии. Наконец, распахнувшись под напором троих людей и подхваченная ветром, впечаталась в стенку кареты с такой силой, что я невольно представил, какую вмятину она там оставила. В проёме снова появился Бутурлин и проорал:

— Приехали, с божьей помощью! Разрешите помочь вам выйти, государь?! — ну, почему бы и не разрешить?

Я схватил протянутую руку и спрыгнул, сразу же попав в вихрь снега, забившего мне рот, нос и не дающего ничего рассмотреть. Бутурлин потащил меня куда-то, и я просто перебирал ногами, стараясь не слишком отставать, потому что у меня сложилось стойкое впечатление, что я точно заблужусь прямо посреди этого двора, если отпущу сильную мозолистую руку своего провожатого. Да, графья здесь явно не были белоручками, хоть и надевали эти идиотские парики, которые я лично сожгу, при условии, что выживу. Ну а что? Дед бороды рубил, а я парики буду жечь, каждый правитель имеет право на маленькие слабости.

Последний порыв ветра швырнул мне в лицо пригоршню колючего снега, и тут я перешагнул порог, за которым меня встретили тепло и полное безветрие. Подняв руку, я вытер лицо, убирая с него последствия бури, и только после этого огляделся.

Ну, на дворец имение графа Бутурлина походило мало. Сюда пока ещё не дошла мода на пышные усадьбы а-ля Кусково. Я стоял посреди небольшого холла, очень уютного и тёплого. Тёплого не в смысле, что его хорошо отапливали, а в смысле, что в нём было приятно находиться.

Прямо напротив того места, где я стоял, расположилась большая лестница, ведущая на второй этаж. Вправо и влево уходили длинные коридоры. Подняв взгляд на верх лестницы, отметил, что стены были просто хорошо побелены. Никакой лепнины, позолоты и других излишеств не наблюдалось.

— Позвольте проводить вас в комнату, государь, где вы сможете отдохнуть, — я посмотрел на открытое лицо денщика моего деда и думал о том, что о нём говорили при дворе.

Вообще-то я умел слушать и анализировать услышанное, а челядь вовсю болтала, что царевна Лизавета отдала свою любовь статному графу, и, опять-таки по слухам, не только платоническую любовь, но и кое-что большее.

Я смотрел, не мигая, на любовника своей тётки и пытался решить, что же мне с ним всё-таки делать? Насколько я помню, Пётр Второй сослал его куда-то служить, в тьму тараканью, поддавшись ревности, но я-то с ним отношений не портил. Он же стоял передо мной, малолетним придурком, являющимся его императором, практически навытяжку, и не шевелился, ожидая ответа. Мои размышления прервали причитания Остермана о скрутившем его ревматизме. Внезапно я осознал, насколько сильно замёрз.

— А не сообразить ли нам баньку, Александр Борисович? Я вельми замёрз, что пёс шелудивый, — старательно проговаривая слова, обратился я к Бутурлину. Тот вздрогнул, словно я брякнул нечто, не укладывающееся в его голове, но затем встрепенулся и даже улыбнулся уголками крупного рта.

— Как будет угодно, государю. Эй, Михайло, ты где, пёсий сын?! — заорал он, кого-то призывая к себе. — Я распоряжусь, а вы пока всё же пройдите в спальню, государь. Не в дверях же баньку ждать будем.

Запретив ехать со мной Долгоруким, я волей-неволей согласился на камер-юнкеров, которые числились в свите Елизаветы и были закреплены за дворцом в Царском Селе. Кроме Бутурлина, меня сопровождали два Шувалова: Пётр и Александр Ивановичи. Как мне было известно, братья были погодками и приняли активное участие в возведении Лизки на трон. Оттуда получили титулы графьев и много вкусных печенек. Но это случится больше чем через десять лет.

Смогу ли я повлиять на них сейчас? Ведь они ещё совсем молоды — чуть старше меня самого: одному восемнадцать, а другому девятнадцать годков всего. Чтобы сломать эту чертову систему, мне во что бы то ни стало нужно было отодвинуть от себя Долгоруких. Возможно, если не будет той помолвки с Екатериной Долгорукой, и всё остальное свернёт с неповоротливых рельс истории?

— Александр Борисович, — перед тем как подняться наверх, окликнул я Бутурлина. Он развернулся и посмотрел на меня, словно ожидая, что я вот-вот прикажу не организовывать никакой бани. Ну уж нет, я действительно замёрз, а эта чёртова форма вообще ни черта не греет. — Александр Борисович, я надеюсь, что банька у тебя вместительная? Не по нраву мне одному-то париться. Поди, места для всех камер-юнкеров хватит. Ежели не ошибаюсь, трое вас разделить со мной мою печаль поехали? — он медленно кивнул, я же направился наверх, чтобы подумать, каким именно образом разговорить и самого Бутурлина, и Шуваловых. Надо пользоваться любой подвернувшейся возможностью обрасти соратниками, иначе ничего хорошего у меня не выйдет.