- -
- 100%
- +
Гончая с ошейником зарычала.
— Не сегодня, — сказал он.
Она смотрела почти осмысленно.
Потом отступила. Следом лапы убрали остальные. Красные глаза растворились среди деревьев, но вой продолжал звучать, перемещаясь к южному бурелому.
Тело не хотело вести его к южному бурелому. Оттуда тянуло кровью, а стая слишком старательно освобождала дорогу.
Дождь начал слабеть.
Он мог двинуться к выходу. Сразу. Оставить юг хищникам и сохранить силы для дороги. Это было разумно. Погибшему уже не помочь, если запах крови означал именно мертвеца.
Но возле бурелома мог лежать раненый.
Он затянул ремни, вернул фонарь на прежнее место и вышел под редкие капли.
Стая не напала. Она уже получила то, чего хотела: повела его на юг.
Он понимал это.
И всё равно пошёл.
Сразу за кругом следы разделились. Гончьи лапы уходили широкой дугой к югу, не скрывая направления. Между ними тянулась узкая полоса примятой травы. Что-то волокли — или кто-то полз, опираясь на один локоть.
Дождь должен был размыть кровь, однако отдельные капли оставались на листьях густыми и тёмными. Они не стекали. Он коснулся одной кончиком ножа. Обычная человеческая кровь, уже холодная.
След был старше ливня.
Он двигался вдоль него, останавливаясь у каждого места, где примятая трава исчезала на камнях. Незнакомая часть сознания восстанавливала путь по мелочам. Царапина на коре на высоте плеча: человек падал вправо и пытался удержаться. Мох содран носком сапога: левая нога не слушалась. На земле короткая ровная борозда: волочилось копьё или посох. В одном месте виднелись отпечатки ладоней. Пять пальцев, человеческие.
Рядом шли гончие.
Но не нападали.
Их следы окружали человеческие, иногда подходили вплотную и снова отступали. Стая гнала раненого в определённую сторону. Точно так же теперь направляла его.
Он замедлил шаг.
Если ловушка строилась на желании помочь, спешка была её главным оружием. Он осмотрел верхушки деревьев, корни, тёмные проходы между валунами. Ничего. Только капли падали с листьев после закончившегося дождя.
Тропа вывела к неглубокой яме под вывороченным корнем. Там лежала косуля. Задняя нога была сломана, бок тяжело поднимался. На шерсти не было пепла, глаза оставались ясными. Животное увидело его и попыталось встать, но рухнуло.
Вокруг отпечатались гончьи лапы. Ни одного укуса.
Они оставили её живой как ещё одну приманку.
Он опустился рядом. Косуля метнулась, ударила передним копытом. Сил почти не осталось. Перелом был открытым, кость раздроблена. Даже если остановить кровь, животное не уйдёт от стаи.
Рука сама легла на рукоять ножа.
— Прости.
Он сделал быстро.
После смерти косули кусты справа зашевелились. Из них выскочил детёныш — пятнистый, дрожащий, слишком молодой, чтобы выжить один. Он ткнулся носом в бок матери, отпрянул от запаха крови и замер, не понимая.
Злость пришла сразу — не на детёныша, а на ловушку. Косулю можно было оставить страдать или убить; детёныша — прогнать от тела или оставить стае. Чужая воля умела портить не только плоть. Она подсовывала выбор, после которого руки всё равно оставались грязными.
Он снял с пояса моток нити, сделал петлю и поймал детёныша за передние ноги. Тот забился, тихо замычал. Безымянный завернул его голову краем плаща, поднял и отнёс к северной части леса, туда, где следов гончих было меньше. За ручьём нашёл густой ельник, оставил животное под ветвями и отступил.
Детёныш не убежал. Стоял, прижавшись к земле.
— Дальше сам, — сказал безымянный.
Возможно, через час стая всё равно его найдёт. Сейчас детёныш был жив и находился севернее её следов.
Когда безымянный вернулся к яме, тело косули исчезло.
На мокрой земле остался лишь кровавый отпечаток. Следы волочения уходили к югу.
Стая подобрала приманку, пока он отсутствовал.
— Хорошо, — произнёс он. — Теперь я знаю, что вы боитесь подходить, пока я смотрю.
Из чащи ответил тихий треск.
Дальше он шёл спиной к скале, выбирая места, где обзор оставался открытым. Несколько раз видел гончих: серый хвост за валуном, красный глаз между корнями. Они сопровождали, но не бросались. Вожак с обрывком ошейника показался на гребне и исчез.
У подножия южной стены обнаружилась старая костровая яма. Угли размыло, но под верхним слоем золы сохранялось тепло. Рядом лежали щепки, обрезок ремня и жестяная кружка с эмблемой серой стены. Раненый провёл здесь часть ночи.
На камне он вырезал семь вертикальных чёрточек. Потом восьмую, перечёркнутую.
Счёт дней? Людей в патруле? Гончих?
Под камнем нашлась ещё одна бумага, защищённая промасленной тканью. Это был клочок донесения:
«…третий фонарь не отвечает. На западной линии обнаружены следы незарегистрированной вязи. Цвет — белый с пепельным краем. Мастер Орст считает, что знак не относится к школам Вейрна. Командир велел изъять образец и не поднимать тревогу до распоряжения Ардхейма…»
Белый с пепельным краем.
Такие руны появились на его коже лишь сегодня — или сегодня для него. Донесение было старше. Края бумаги истёрлись, чернила выцвели. Значит, похожая вязь существовала в Вейрне до его появления.
Или сегодняшний ожог был не первым следом такой силы в Вейрне.
В нижней части клочка сохранилась приписка другой рукой:
«При повторном обнаружении сообщать не командованию форта, а напрямую Сайровой канцелярии. Свидетелей удерживать».
Подписи не было.
Он завернул бумагу в промасленную ткань. Кто бы ни правил этим краем, власть уже знала о чужих рунах и предпочитала скрывать их даже от собственных солдат.
Костровая яма дала ещё одну подсказку. Раненый был не один, когда пришёл сюда. На мягкой земле отпечатались два разных сапога. Один — солдатский, с подбитым железом каблуком. Второй — узкий, без гвоздей, с поперечной насечкой. Следы второго человека начинались у костра и заканчивались через несколько шагов, словно он исчез.
Или перестал иметь вес.
Безымянный положил ладонь рядом с отпечатком. Пепельные линии на запястье дрогнули. Из земли поднялся холод, а вместе с ним — обрывок разговора.
— …не смотрите на него, — говорил раненый. — Оно показывает тех, кому доверяешь.
Другой голос ответил голосом женщины из ручья:
— Поздно. Ты уже посмотрел.
Видение оборвалось.
Существо вытаскивало лица из памяти жертвы. Солдат увидел того, кому доверял, и подпустил близко. Безымянному оно показало его самого — единственное доступное лицо.
Белая пустота пока защищала от одной лжи и оставляла место для сотни других.
Он поднялся. Теперь ловушка была понятнее.
Понимание не делало её безопасной.
Возле следующего каменного уступа висела полоска светлой ткани. Такая же, как волосы женщины в отражении, почти белая в сером лесу. Он не коснулся. Обошёл и увидел с обратной стороны: ткань вырвали из подкладки солдатской формы. На ней сохранилась эмблема стены.
Ещё дальше кто-то позвал:
— Помоги.
Голос ребёнка.
Он продолжал идти.
— Пожалуйста. Здесь темно.
В глубине бурелома показалась маленькая рука.
Он остановился на расстоянии десяти шагов.
— Выйди на свет.
— Не могу. Ногу зажало.
— Как тебя зовут?
Пауза была слишком длинной.
— Лио.
Имя с ростомера в дорожном посту.
Шептун прочитал его из недавней памяти.
— Сколько тебе лет, Лио?
— Семь.
Последняя отметка на стене соответствовала ребёнку примерно девяти или десяти.
— Покажи вторую руку.
Из темноты появилась другая. На ней было шесть пальцев.
Он сделал вид, что убирает меч в ножны.
Существо бросилось.
Маленькие руки вытянулись в длинные серые конечности, детский голос распался на гул. Безымянный шагнул в сторону и рубанул по локтю. Клинок встретил сопротивление, будто вошёл в мокрое дерево. Шептун не имел лица; на гладкой голове открылась вертикальная щель.
Из неё хлынули чужие просьбы о помощи.
Он отступал, не позволяя пальцам коснуться кожи. Существо двигалось быстро, но повторяло его собственную стойку — неточно, с задержкой в полмгновения. Оно крало не только лица, но и движения.
Безымянный сменил манеру. Перехватил меч обратным хватом, намеренно открыл бок. Шептун скопировал. Тогда он бросил оружие из правой руки в левую и ударил ножом из голенища. Лезвие вошло в гладкое место под подбородком.
Тварь завизжала голосами ста человек.
Она оттолкнула его. Спина ударилась о камень. Меч выпал. Шептун навалился, пальцы сомкнулись на нагрудной пластине. Через металл в него хлынули образы.
Он душит солдата.
Он ведёт гончих к посту.
Он оставляет косулю в яме.
Чужие действия приходили изнутри его глаз. На мгновение настоящее смешалось с внушением: пустому прошлому предлагали готовую замену.
Пальцы шептуна потянулись к горлу.
Безымянный вцепился в его запястья. Холод проник под кожу.
— Покажи то, чего я не знаю, — выдохнул он.
Тварь замерла.
— Ты можешь взять только то, что уже увидела во мне. Лио. Женщину. Моё лицо. Покажи хоть одно настоящее имя.
Щель на лице задрожала.
— Покажи мой дом.
Вместо дома возник дорожный пост.
— Моего учителя.
Шептун показал руки кузнеца из недавней вспышки.
— Моё имя.
Голоса захлебнулись.
Ответа не последовало. Тварь строила ложь из того, что увидела сегодня, и за белую стену пройти не могла.
Страх ослаб.
Он ударил лбом в гладкое лицо, высвободил одну руку и прижал ладонь к груди шептуна. Руна вспыхнула сама, но на этот раз он не позволил ей выбрать смысл. Не уничтожить. Разделить.
Белая линия вошла в серую плоть и разошлась сотнями ответвлений. Каждое было связано с украденным голосом. Он почувствовал людей, чьи последние слова носило существо: погибшего солдата; женщину, звавшую дочь; старика, просившего оставить ему нож; двоих патрульных; безымянного рунника.
Он разомкнул связи.
Голоса вырвались наружу. Шептун потерял форму. Его пальцы стали короткими, потом исчезли. Гладкая голова распалась пылью. На земле остался лишь пустой плащ.
Безымянный лежал рядом, не в силах пошевелиться. Чужие последние слова ещё кружили в голове, но постепенно умолкали. Ни одно не осталось его памятью.
Украденные голоса стихли по одному. По крайней мере, больше они не служили чужому голоду.
Руна на ладони погасла. По коже пошла кровь.
Он поднялся не сразу. Нашёл меч, проверил пальцы, сосчитал вдохи. Затем вернулся к следу человека, которого шептун убил.
* * *
К югу лес становился темнее.
Скалы сходились ближе, заслоняя свет. Поваленные деревья лежали друг на друге, и в переплетении корней чернели узкие проходы. Некоторые казались достаточно широкими, чтобы протиснуться, но через несколько шагов упирались в камень или уходили под землю. Воздух пах сырой корой, грибами и старой кровью.
Он двигался медленно, проверяя землю перед каждым шагом. Здесь пепел лежал отдельными пятнами, будто его принёс ветер, хотя в замкнутой котловине почти не было сквозняка. На одном стволе виднелись пять длинных борозд. Не когти гончей — слишком высоко и глубоко.
За буреломом что-то блеснуло.
Он перелез через ель, вывернутую из земли вместе с корнями. За ней обнаружилось тело человека.
Погибший лежал лицом к завалу. Одна рука была вытянута в узкую расщелину, пальцы вцепились в корень. На нём оставались кольчуга, кожаная куртка и нагрудная пластина с эмблемой серой стены. Шлем валялся рядом, заполненный дождевой водой. Волосы слиплись на затылке. Кожа приобрела цвет старого воска.
Человек пытался выбраться. Не оборонялся, не искал укрытие — полз туда, где прохода не было.
Он присел, не касаясь тела. На сапогах погибшего налипла светлая глина, которой в котловине не встречалось. На левой ноге виднелся след укуса. Края раны обуглились, но чёрные нити не распространились дальше колена. Кто-то наложил жгут и прижёг плоть руной. Работа грубая, зато верная.
Солдат мог прожить после этого несколько часов.
Причиной смерти стала не рана. На шее остались тёмные отпечатки пальцев — слишком длинных и тонких для человека. Они сходились спереди, будто нечто душило его, стоя лицом к лицу. Однако вокруг не было следов борьбы.
Он осторожно перевернул тело.
Глаза оказались открыты. В них застыли ужас и узнавание.
— Ты видел кого-то знакомого, — тихо сказал он.
Откуда пришла уверенность, он не знал.
В сумке погибшего лежали пустая фляга, кремень, кусок затвердевшего сыра и сложенная вчетверо записка. Чернила расплылись от воды. Сохранились несколько строк:
«Орвену Латту, Двор Старой Межи.
Западный патруль не вернулся. На Дороге Без Имени брошенные повозки, у низкого моста следы стаи. Если западный знак ещё горит, веди людей к Грейсваллу. Не жди нас. Повторяю: не жди патруль.
В овраге слышали…»
Дальше бумага разорвалась. Внизу стояла подпись, но имя размыло дождём.
Грейсвалл.
Первое название места в этом мире.
Он повторил его вслух, проверяя звучание.
— Грейсвалл.
Ничего знакомого. Ни образа, ни боли. Название осталось лишь направлением.
В другой карман солдат положил деревянную фигурку птицы. Простая работа: круглая голова, острый клюв, насечки вместо крыльев. Одно крыло потемнело от прикосновений. Возможно, игрушка ребёнка. Возможно, память о доме.
Он положил фигурку обратно.
Забрал флягу, кремень и записку. Сыр оставил. Потом снял с погибшего плащ, разрезал на две длинные полосы и накрыл ими лицо и руки. Земля была слишком каменистой, чтобы выкопать могилу одним мечом. Можно было сложить сверху камни, но запах крови уже привлёк бы хищников, а времени становилось меньше.
Он всё равно начал.
Первый валун оказался тяжёлым. Поднять его удалось только обеими руками. Второй был легче. На третьем рана предплечья открылась, бинт покраснел. Он остановился, посмотрел на тело и спросил себя, зачем тратит силы на человека, имени которого никогда не узнает.
Ответ пришёл без воспоминания.
Он не смог оставить погибшего лежать лицом в грязи. Причины тело не объясняло.
Он сложил камни до пояса погибшего. Больше не смог. Этого не хватило для настоящей могилы, но лицо оказалось закрыто, а деревянная птица — спрятана под плащом.
Когда он поднялся, освобождённые голоса ещё шелестели в мокрых листьях. Большинство слов распалось, не успев обрести смысл. Одно имя удержалось дольше других. Его произнёс мужской голос, усталый и ясный:
— Кайр Вен.
Теперь у мертвеца было имя.
Он вернулся к камням, вынул из-под плаща записку и рунным мелом написал на верхнем валуне два слова. Почерк оказался резким, уверенным, непривычным для руки, которая якобы ничего не помнила.
«Кайр Вен».
Подумав, добавил:
«Шёл предупредить живых».
Имя изменило тело.
Пока перед ним лежал безымянный солдат, тот был частью опасного места: следом нападения, источником записки, доказательством присутствия людей. Кайр Вен оказался человеком, который утром мог сердиться на дождь, знал дорогу к Грейсваллу и нёс деревянную птицу кому-то, способному ждать.
Безымянный вернулся к вещам погибшего и осмотрел их снова — уже не как добычу.
На внутренней стороне нагрудной пластины ножом выцарапали: «Третий западный патруль». Ниже стояли восемь коротких зарубок. Теперь стало ясно, что чёрточки у костровой ямы обозначали людей. Восьмая была перечёркнута ещё до последнего похода.
Он нашёл жетон на кожаном шнурке. Серый камень, отполированный с одной стороны. На лицевой вырезано имя, на обороте — место службы и две руны: Долг и Возвращение. Вторая треснула пополам.
Забрать жетон означало получить доказательство смерти. Оставить — сохранить его при теле. Он вспомнил записку Орвену. Если человек по имени Орвен ждал патруль, одного письма могло быть недостаточно. Люди цепляются за надежду даже после того, как она начинает причинять боль.
Безымянный снял жетон и положил рядом с запиской.
— Верну, если найду тех, кому он нужен.
Слова легли тяжело. Мёртвый не мог ни потребовать исполнения, ни простить отказ.
Под телом обнаружилась плоская сумка, ремень которой порвался. В ней лежал походный журнал. Большинство страниц промокло, но середина сохранилась между двумя вощёными листами.
Кайр писал коротко.
«Девятый день. Западный знак снова показывает к северной стене. Оскер говорил, что надо менять сердечник. Командир ответил: новых нет».
«Десятый. Нашли телегу без людей. Еда на месте. Следов борьбы нет. На стекле изнутри нарисована серая нить».
«Одиннадцатый. Хольт слышит голос жены. Его жена в Ардхейме. Связали руки на ночь по его просьбе».
«Двенадцатый. Хольт исчез. Верёвка не разрезана. В палатке мокрый пепел».
«Тринадцатый. Командир велел записать дезертирство. Никто не возразил».
Последняя фраза была продавлена так сильно, что перо разорвало бумагу.
На следующей странице:
«Четырнадцатый. Нашли Хольта у оврага. Он шёл с нами до вечера, пока Тис не спросил про жену. Хольт ответил её голосом. После этого лица уже не было».
«Осталось шестеро».
«Пятнадцатый. Запечатали овраг тремя малыми рунами. Мастер погиб. Печать держит плохо. Донесение не приняли: нет подписи командира».
«Шестнадцатый. Командир пропал».
«Осталось четверо».
Дальше почерк становился неровным.
«Семнадцатый. Мы видим свет Старой Межи, но дорога возвращает нас к одному и тому же камню. Разбили руну направления. Тис говорит, что так нельзя. Я сказал: лучше никакой путь, чем ложный».
«Восемнадцатый. Тис ушёл на голос ребёнка. Детей у него нет».
«Осталось двое».
«Не знаю день. Лем ранен. Гончие не нападают. Ждут».
Последняя запись занимала половину страницы:
«Лем попросил идти одному. Я отказался. Ночью услышал, как он разговаривает с матерью. Утром вместо него был плащ. Не знаю, ушёл ли он или его никогда не было со мной после оврага.
Остался один.
Если дойду, скажу Орвену закрыть двор. Если не дойду, пусть тот, кто найдёт журнал, не верит голосам. Они знают только то, что уже отняли или услышали. Спросите их о том, чего не говорили вслух».
Безымянный перечитал последнюю строку.
Совет Кайра он прочёл слишком поздно, но шептун уже носил эти слова вместе с остальными украденными голосами. Возможно, поэтому нужные вопросы пришли сами.
Патрульный всё-таки оставил следующему человеку способ выжить.
Безымянный завернул журнал в вощёную ткань и убрал к записке. Потом осмотрел доспех Кайра. Кольчуга была целее его собственной защиты. Сапоги — почти подходящего размера. Плащ промок, но не был разорван.
Практическая часть разума перечислила преимущества. Целая кольчуга защитит на дороге. Сапоги без прожжённой подошвы сохранят ноги. Мёртвому вещи больше не нужны.
Руки не хотели снимать с погибшего одежду. Запрет пришёл без памяти о том, кто его внушил. Безымянный всё же проверил вещи так, как проверил бы собственные: по пользе, подгонке и тому, что придётся нарушить, забирая их.
Кольчуга была слишком тяжёлой и плохо подходила под пластины. Он оставил её. Сапоги Кайра имели разный износ, левый был подрезан из-за старой травмы — для долгой дороги они стали бы причиной падения. Плащ пригодился бы, но служил последним покровом.
Он взял только маленький набор для ремонта: иглу, моток крепкой нити и две запасные пряжки. То, чем Кайр мог бы поделиться при встрече.
В боковом кармане нашлись три медные монеты. На одной была башня, на другой — рунный круг, на третьей профиль мужчины с высоким лбом. По краю шла надпись: «Порядок хранит Вейрн».
Вейрн.
Слово уже встретилось в донесении о рунах. Теперь оно лежало на местной монете рядом с башней и рунным кругом. Мир, земля или государство — он пока не знал. Но название принадлежало месту, где он очнулся.
— Вейрн.
У мира, чьи следы окружали его, появилось название.
Профиль на монете мог принадлежать правителю, основателю, давно умершему королю. Безымянный не знал. Он взял одну монету — не ради платы, а чтобы при встрече с людьми показать привычный местный предмет и спросить. Две оставил с Кайром.
Под деревянной птицей лежала сложенная лента. На ней детской рукой было выведено: «Папе, чтобы всегда нашёл дорогу».
Он закрыл глаза.
Нельзя было обещать доставить птицу, не зная, кому. Но можно было сохранить её вместе с жетоном. Он переложил фигурку в сумку и почувствовал, как новое обязательство устраивается рядом с первым.
Человек без имени нёс чужое имя, чужую последнюю волю и игрушку для ребёнка, которого никогда не видел.
Сумка стала тяжелее совсем немного. Но теперь в ней лежало то, ради чего стоило искать людей, а не только безопасную дорогу.
Он укрепил каменную кладку над телом, используя обломок плиты как рычаг. Работал медленно. После применения руны мышцы сводило, перед глазами плавали серые пятна. Несколько раз приходилось садиться и ждать, пока сердце перестанет сбиваться.
В один из таких перерывов он заметил движение у края бурелома.
Вожак гончих с обрывком ошейника стоял между деревьями. Не рычал и не приближался. Смотрел, как человек складывает камни над одним из тех, кого стая считала добычей.
— Ты его не получишь, — сказал безымянный.
Гончая наклонила голову.
На обрывке ошейника висела металлическая пластинка. Даже издали было видно выгравированное имя. Когда-то у зверя тоже был человек, который считал нужным назвать его.
Безымянный сделал шаг.
Вожак исчез.
Он мог преследовать, но не стал. Не всякую утраченную жизнь удавалось вернуть, и не всякую тварь следовало считать виновной в том, во что её превратили. Если придётся сражаться, он убьёт. Пока же гончая отступила.
Последний камень лёг на место перед сумерками.
Надпись рунным мелом смоет первый сильный дождь. Он нашёл острый обломок и углубил буквы. Работа получилась неровной, зато имя переживёт несколько сезонов.
Кайр Вен.
Шёл предупредить живых.
Безымянный положил ладонь на верхний камень. Никакой руны. Никакой попытки прочитать остаточную память. Камень был холодным и шершавым.
— Я попробую закончить дорогу.
Он не сказал «обещаю». Отойдя от могилы, всё равно проверил, на месте ли записка Орвену.
И только после этого позволил себе уйти.
* * *
Когда он вернулся к центру ложбины, день клонился к вечеру.
Свет стал медным. Верхушки скал загорались последними лучами, а дно котловины уже наполнялось тенью. Огонёк в западных развалинах был виден между стволами — маленькая жёлтая точка, упрямая и человеческая.
Он сел у плоского валуна, чтобы сменить бинт. Раны оказались неглубокими. Хуже было с холодом внутри левой руки: пальцы двигались, но казались чужими, а под кожей время от времени пробегали серебристые знаки.
В сумке нашлось немного полезного: кремень Кайра, дорожный амулет, моток нити, кусок рунного мела, записка для Орвена и пустая фляга. Ни еды, кроме затвердевшего сыра, который он не забрал. Желудок напомнил о себе болезненным спазмом.
Он не знал, когда ел в последний раз. До битвы? После? Было ли «после» до пробуждения?
У ручья росли грибы, но знания о них не отзывались уверенностью. Красная шляпка — яд или пища? Светлые пластинки — безопасны или смертельны? Он не стал проверять. На северном склоне нашёл куст с тёмными ягодами. Раздавил одну на коже, понюхал, коснулся языком. Горечь. Тело не подало сигнала опасности, но этого было мало.