- -
- 100%
- +
Он не тронул полог сразу. Осмотрел колёса, заглянул под повозку, обошёл следы. Дождь стёр почти всё, но под навесом сохранились отпечатки обуви. Несколько человек вошли внутрь. Ни один не вышел.
— Семнадцать, — снова сказала руна.
Он постучал рукоятью ножа по борту.
— Если там кто-то живой, ответьте.
Тишина.
Потом внутри что-то мягко упало.
Он отвязал полог и отступил, держа меч перед собой. Запах ударил первым — плесень, мокрая ткань и въевшийся в доски пот. В повозке не было людей. Только их вещи. Семнадцать узлов и сумок, аккуратно поставленных вдоль бортов. На каждом имя. Посередине лежал детский башмак.
Руна считала не груз. Отсутствующих хозяев.
Он поднялся внутрь. Доски прогнулись. Узлы никто не обыскивал. В первом лежали две рубахи, деревянная ложка и мешочек соли. Во втором — женский платок, вязальные спицы, письмо. Третий принадлежал ребёнку: маленькая куртка, камешки разных цветов, тряпичная лошадь.
Люди исчезли одновременно, не забрав самое необходимое.
На внутренней стороне полога проступал рисунок. Чёрная дверь, выведенная пальцем по мокрой ткани. От неё шли семнадцать коротких линий.
Безымянный не коснулся знака.
Из глубины повозки прошептали:
— Семнадцать.
Он резко обернулся. Никого.
Руна счёта на борту вспыхнула и повторила число уже его голосом.
Когда-то знак подтверждал число людей на остановках, чтобы никто не отстал. Теперь он удерживал пропавших по их вещам и добавлял каждого, кто входил внутрь.
Линия на полу потянулась к его сапогу.
Он выпрыгнул из повозки. Руна произнесла:
— Восемнадцать.
Чёрный штрих появился рядом с дверью.
На мгновение тело стало тяжёлым. Дорога исчезла. Впереди открылась тёмная комната, где семнадцать человек сидели вдоль стен и смотрели на него пустыми глазами. Между ними оставалось одно свободное место.
Все дошли, — пообещал голос. — Никто больше не потеряется.
Он ударил мечом по руне счёта.
Доска треснула. Свет погас, но тяжесть не ушла. Чёрная линия уже связалась с подошвой. Он вспомнил местные принципы: знак держится на форме, смысле, энергии и наблюдателе. Форму он повредил. Смысл продолжало удерживать то, что смотрело через дверь.
Значит, нужно изменить подсчёт.
Он поднял детский башмак, лежавший у края, и вынес из повозки. Потом по одному начал вытаскивать узлы. Не присваивал, не открывал больше необходимого — переносил за границу круга, который руна считала внутренним пространством.
— Семнадцать, — снова прошептал знак.
Первый узел оказался на земле.
— Шестнадцать, — ответил безымянный.
Руна вздрогнула.
Он вынес второй.
— Пятнадцать.
С каждым предметом чёрная линия на сапоге слабела. Заражённый знак хотел считать людей, но за годы связал имена с вещами. Если удалить носители из повозки, условие «все внутри» станет ложным.
Работа заняла почти час. Мышцы ныли после ложбины. Некоторые сундуки были тяжелы, приходилось волочить. На последнем узле руна попыталась удержать его: полог захлопнулся, из пустоты протянулись холодные руки. Он разрезал ткань и вышел.
— Ноль, — сказал он.
Знак счёта погас.
Чёрная дверь на пологе потекла вниз и стала обычной грязью. Тяжесть отпустила. Вещи лежали вокруг повозки отдельными маленькими островками прежних жизней.
Он мог оставить их под дождём. Вместо этого натянул разрезанный полог между двумя телегами, перенёс узлы под него и сложил так, чтобы имена оставались видны. Если владельцы чудом вернутся, найдут вещи. Если придут родственники, смогут узнать пропавших.
На столбе возле каравана он вырезал: «Семнадцать исчезли. Вещи под навесом. В повозку не входить».
Потом подумал и добавил знак чёрной двери — перечёркнутый.
Он выбрал для ночлега сгоревшую телегу. От неё осталась железная рама и часть днища, зато огонь уничтожил старые руны. Под рамой можно было укрыться от ветра, наблюдая дорогу с двух сторон.
Разводить костёр он не стал. Дым выдаст положение, а вспышка света привлечёт гончих. Съел несколько зёрен овса, разжёвывая медленно. Желудок потребовал ещё. Он взял одну горсть и завернул в ткань, решив вернуть вдвое больше, если встретит владельцев.
Ночь была холодной.
Он лежал на боку, положив меч вдоль тела, и смотрел через железные спицы на облака. Сон не приходил. Стоило закрыть глаза, появлялось белое небо или семнадцать людей в тёмной комнате. Тело требовало отдыха, разум считал шорохи.
В поле двигались огни. Маленькие, зеленоватые, слишком низкие для звёзд. Они шли параллельно дороге, не приближаясь. Иногда один отставал, затем рывком догонял остальные.
Он решил, что это глаза, пока огни не сложились в дорожную руну. Знак указывал с тракта в поле.
Ложный путь.
Он отвернулся.
— Здесь, — позвал женский голос оттуда. — Я нашла безопасную дорогу.
Пепельная нить на запястье не отозвалась. Значит, голос не принадлежал женщине из отражений или связь не подтверждала его.
— Назови меня, — тихо потребовал он.
Поле замолчало.
Зелёные огни распались и ушли к холмам.
После этого он всё же уснул.
* * *
На рассвете дорога покрылась инеем.
Только дорога. Трава по сторонам оставалась мокрой и тёмной. Белый налёт повторял контуры старых плит, выявляя сеть рунных каналов. Некоторые линии уходили к сигнальным столбам. Другие соединяли мосты и стоянки. Когда-то тракт был единой системой: считал людей, укреплял камень, зажигал фонари, предупреждал патрули.
Теперь сеть напоминала тело с перебитыми жилами. Энергия скапливалась в тупиках, питала повреждённые знаки и давала чужой воле готовые пути.
Безымянный поднялся, растёр руки и доел оставшийся овёс. За ночь никто не подошёл к вещам пропавших. На пологе снова появилась слабая тень двери, но без руны счёта она не держала форму.
Он пошёл дальше.
Солнце поднималось за плотной облачностью, окрашивая восток в цвет старого серебра. По сторонам дороги попадались следы прежнего движения: каменные поилки, заросшие крапивой; столбы с крюками для фонарей; площадка, где меняли лошадей. В одной канаве лежали десятки сломанных подков. На каждой была руна лёгкого шага. Все треснули в одном месте.
Дальше стояла повозка, разрезанная пополам ровным вертикальным швом. Передняя часть лежала на дороге, задняя — в поле в двадцати шагах. Между ними не было обломков. Разлом открылся на мгновение, разделил дерево, груз и, возможно, тех, кто сидел внутри.
Человеческих останков он не нашёл.
У обочины сидела ворона. Чёрные перья отливали синим. Птица следила за ним одним глазом, затем сказала человеческим голосом:
— Держать пост.
Он остановился.
Ворона клюнула что-то между камнями.
— Отступление запрещено.
Под клювом лежал кусок человеческого языка, уже высохший и серый.
Он шагнул к птице. Она взлетела, унося находку. Несколько чёрных перьев опустились на дорогу. Одно коснулось руны защиты и вспыхнуло.
Слова были не предсказанием. Птица подобрала их возле тех, кто повторял приказ после смерти.
Лагерь патруля находился где-то впереди.
К середине утра появились свежие следы телеги. Колёса часто соскальзывали с камней, одно шло неровно. Лошадь хромала на правую заднюю ногу. Рядом отпечатались сапоги взрослого человека; иногда второй человек сходил с телеги, но наступал только левой ногой. Ранен.
Семья или небольшой обоз. Они двигались к востоку ночью и спешили.
Следы гончих появились спустя полверсты. Три зверя шли по обе стороны дороги. Не нападали сразу, а гнали добычу, как стая в Пепельной ложбине.
Безымянный ускорил шаг.
Впереди земля понизилась. Послышался сухой треск, затем крик мужчины:
— Держись! Не прыгай с телеги!
Загрохотал камень.
Над дорогой поднялось облако светлой пыли.
Он побежал.
* * *
Мост рухнул несколько мгновений назад.
Это был низкий каменный переход через почти высохший ручей. Средний пролёт провалился вниз, края продолжали осыпаться. Из-под плит поднимался горячий запах известняка и пепла. Внизу скреблось что-то живое.
Телега успела перескочить на ближний восточный берег, но правое заднее колесо ударилось о край насыпи. Обод раскололся. Спицы разошлись веером. Повозку развернуло боком, одна ось просела в грязь. Лошадь лежала в постромках, тяжело дыша.
У борта стоял мужчина с дорожным топором.
Он был старше безымянного лет на пятнадцать, возможно больше. Седина лежала в бороде неровными полосами. Дорожный плащ покрывала пыль. Мужчина держал оружие обеими руками, стараясь не показывать, как дрожат пальцы.
Внутри телеги кто-то тихо плакал.
Безымянный остановился на расстоянии десяти шагов и опустил меч остриём к земле.
— Я не из тех, кто шёл за вами.
— Все так говорят, пока не подходят ближе, — ответил мужчина.
Голос оказался хриплым, сорванным криком.
— Тогда не буду подходить.
— Покажи глаза.
Безымянный медленно поднял голову.
Мужчина всматривался долго.
— Ближе свет нужен.
— Ты только что велел не подходить.
— И правильно велел. — Топор качнулся. — Руки покажи. Ладонями наружу.
Пепельная линия на левом запястье была спрятана под наручем. Безымянный поднял руки так, чтобы ремень её закрывал.
Из телеги донёсся женский голос:
— Таррен, если он хотел бы ударить, уже ударил бы. Ты топор держишь, как лопату.
— Мейра, тихо.
— Дети и так видят, что ты боишься.
— Я не…
— Боишься. И правильно. Но руки у тебя всё равно устали.
Мужчина по имени Таррен не опустил оружия, однако перехватил ближе к обуху.
— Имя? — спросил он.
Белая стена поднялась внутри прежде, чем безымянный успел решить, лгать ли.
— Не помню.
Топор снова напрягся.
— Удобная нынче болезнь — без имени ходить.
— Мне она удобной не показалась.
— Откуда пришёл?
Безымянный указал назад, на холмы.
— Из лесной котловины. Там выжженный круг.
Лицо Таррена изменилось.
— Пепельная ложбина?
— Если она так называется.
— Оттуда не приходят. Там скалы.
— Я тоже не нашёл пути, по которому вошёл.
Мужчина посмотрел на его броню, на выгоревшие руны меча, на перевязанную руку.
— Значит, либо врёшь, либо хуже.
— Возможно.
Таррен отступил на полшага и крепче сжал топорище.
Под мостом раздался визг. Камни задвигались. Дети в телеге замолчали одновременно.
Безымянный повернул голову.
— Сколько их было?
— Три гончие, — ответил Таррен. — Две ушли с мостом. Третью не видел после обвала.
— Лошадь может встать?
— Может. Телега — нет.
— Жена ранена?
Таррен шагнул, закрывая борт.
— Не твоё дело.
— Если под мостом жива гончая, скоро станет моим.
Пыль оседала. В проломе показалась чёрная лапа.
Безымянный поднял меч.
— Я подойду к мосту, не к телеге.
Таррен колебался, затем коротко кивнул.
— Обманешь — запомню лучше, чем помощь.
— Для этого тебе понадобится пережить следующие несколько минут.
Он пошёл к обвалу.
Край моста осыпался под сапогом. Безымянный перенёс вес назад и лёг на живот, чтобы посмотреть вниз.
Ручей почти высох. Между камнями текла узкая лента мутной воды. Две гончие лежали под обрушенными плитами: у одной наружу торчала только морда, у второй камень раздавил грудь. Чёрная кровь стекала к воде и превращала её в густую серую жижу.
Третья тварь застряла возле уцелевшей опоры. Задние лапы придавило, передними она медленно разгребала щебень. Один глаз погас. Второй следил за человеком.
Она не могла выбраться быстро.
Можно было оставить. Обвал завершит работу или зверь умрёт от ран. Но каждый скрежет будет держать детей в страхе, а заражённая кровь уже попадала в ручей.
Безымянный спустился по наклонной плите.
— Что ты делаешь? — окликнул Таррен.
— Заканчиваю погоню.
— Она зажата.
— Пока.
Гончая позволила приблизиться. Даже опустила голову, изображая слабость. Когда до неё осталось два шага, передняя лапа вылетела из-под камней. Когти прошли у лица. Безымянный отшатнулся. Вторая лапа вцепилась в край плаща и потянула вниз.
Камни под ним сдвинулись.
Он вогнал меч между плитами, используя как опору, освободил ткань и ударил сапогом по морде. Тварь сомкнула зубы на подошве. Челюсти сдавили кожу. Он выдернул ногу и рубанул по шее.
Первого удара не хватило. Костяные наросты приняли лезвие. Гончая завизжала — слишком похоже на человеческий крик. В телеге заплакал ребёнок.
— Ровик, не смотри! — сказала Мейра.
Безымянный изменил угол и ударил под основание черепа. Тварь обмякла.
Он задержался, пока чёрные волокна под шерстью перестали сокращаться. Затем столкнул обломки так, чтобы тела оказались полностью погребены. Это не очищало воду, но уменьшало поток заражённой крови.
На внутренней стороне опоры сохранилась руна Связи. Она должна была распределять вес среднего пролёта между берегами. Трещина прошла точно через знак. Чёрная линия вошла в вязь со стороны ручья и связала не камни, а движения гончьей стаи. Когда три зверя прыгнули одновременно, мост принял их как одну нагрузку и рухнул.
Он поднялся на дорогу.
Таррен всё ещё держал топор, но уже ниже.
— Третья мертва?
— Да.
— Ты видел под мостом ещё что-нибудь?
— Две раздавлены. Руна опоры заражена. По этому мосту больше никто не проедет.
Таррен оглянулся на путь, который остался за телегой.
— Значит, назад тоже нет.
— Вы хотели назад?
— Нет. — Он ответил слишком быстро. — Но когда дорога оставляет только одно направление, это уже не дорога.
Таррен провёл ладонью по затылку и ещё раз посмотрел на обвал — теперь уже не как на путь назад.
— Покажи колесо.
— Зачем?
— Чтобы сказать, можно ли его починить.
Таррен нахмурился.
— Ты возчик?
— Не помню.
— Конечно.
— Но я знаю, что ось ещё цела. Видно отсюда. Если ступица не треснула, можно поставить замену.
Таррен посмотрел на просевший борт, затем на меч в руке чужака. Топор остался поднят.
Из телеги снова заговорила Мейра:
— Подпусти. Если захочет нас ограбить, ты своим топором всё равно не остановишь.
— Спасибо за веру.
— Я верю. Просто не в топор.
— Дети слушают.
— Дети видели гончих. Твоя гордость после них не самое страшное.
Таррен выдохнул и отступил на полшага.
— Подходи медленно. Меч оставь там.
Безымянный положил клинок на камень у моста, но нож из сапога не снял. Таррен заметил движение взгляда.
— Ещё оружие есть?
— Есть.
— Отдашь?
— Нет.
Мужчина неожиданно кивнул.
— Хорошо. Соврал бы — не подпустил.
Он повёл к телеге, оставаясь между безымянным и задним бортом.
Вблизи повреждение выглядело хуже. Обод раскололся в двух местах. Три спицы вырвало из ступицы, ещё две треснули. Железная шина согнулась и зажала остаток колеса под углом. Ось просела, но не сломалась. Ступица держалась, хотя край покрылся свежей трещиной.
Безымянный присел. Коснулся дерева.
Перед глазами возникло колесо в мастерской. Не это — другое, больше. Кто-то объяснял, как стянуть обод сырой кожей, если нет железа. Воспоминание исчезло, оставив последовательность движений.
Он проверил ось ножом, постучал рукоятью по ступице.
— Нужна замена целиком. И клин, чтобы поднять телегу. Верёвкой можно удержать ось, но на первом камне обод разойдётся.
— Я то же сказал, — буркнул Таррен.
— Значит, ты возчик.
— Был. Теперь, похоже, человек с плохим колесом.
На борту виднелась дорожная эмблема — четыре луча вокруг пустого центра. Краска стёрлась. Под мешками лежали рунные фитили, мешочек соли, связки свечей и домашняя утварь. Не богатство, а остаток хозяйства, отобранный по тому, что можно увезти одной телегой.
Полог приподнялся.
Девочка лет двенадцати смотрела на безымянного широко раскрытыми глазами. Волосы были обрезаны неровно, чтобы не мешали в дороге. Она держала короткий кухонный нож обеими руками.
За её плечом прятался младший мальчик.
— Линн, — сказал Таррен. — Убери.
— Ты свой не убрал.
— Я взрослый.
— Потому и держишь хуже.
Мейра тихо рассмеялась, затем застонала.
Безымянный увидел её между детьми. Женщина лежала у переднего борта, подложив под спину мешок. Лицо было бледным. Левая нога перевязана от колена до бедра, ткань пропиталась кровью.
— Осколок? — спросил он.
Таррен снова закрыл проход.
— Колесо осмотрел. Дальше не твоё.
— Повязка наложена поверх щепки. Если она осталась внутри, тряска усилит кровотечение.
— Ты лекарь?
— Не помню.
— Ещё раз это скажешь, и я…
— Таррен, — остановила Мейра. — Пусть посмотрит.
— Нет.
— Ты спрашивал меня час назад, чувствую ли я пальцы. Я солгала.
Мужчина побледнел.
— Что значит солгала?
— Значит, не чувствую два последних. Подпусти его.
Таррен стоял неподвижно. Топор опустился совсем, но рука не разжалась.
Безымянный снял перчатки и показал ладони. Пепельные линии на левой были почти незаметны.
— Я не буду использовать руны.
— Какие руны? — сразу спросил Таррен.
Слишком поздно.
— Не местные. И нестабильные. Поэтому не буду.
Таррен посмотрел на Мейру. Она закрыла глаза, собирая силы.
— Если он хотел бы скрыть, не сказал бы, — произнесла она.
— Или сказал ровно столько, чтобы мы так подумали.
— Тогда он умнее нас обоих. Тем более подпусти.
Таррен тихо выругался и положил топор на борт, не выпуская рукояти.
Безымянный поднялся в телегу. Линн не убрала нож, только отодвинулась. Ровик спрятал лицо в её плече.
— Я посмотрю повязку, — сказал безымянный Мейре. — Если щепка глубоко, здесь не вытащу. Только закреплю.
— Делай.
Он разрезал пропитанную ткань. Рана шла по внешней стороне бедра. Длинный осколок доски вошёл под кожу и обломился. Артерия не задета, но края воспалились. Чувствительность пальцев пропала от слишком тугого жгута, а не от самой раны.
— Хорошая новость: нога, вероятно, цела. Плохая: вы едва не лишили её крови.
— Я затягивал, — сказал Таррен.
— Ты остановил кровотечение. И не знал, когда ослабить. Это лучше, чем дать ей умереть.
Таррен опустил взгляд на собственные руки.
Безымянный ослабил жгут постепенно. Мейра задышала чаще. На лбу выступил пот. Пальцы ноги сначала побелели, затем начали розоветь.
— Чувствуешь?
— Боль.
— Это тоже хорошая новость.
— Лекари любят так говорить.
— Значит, возможно, я был лекарем.
Линн впервые опустила нож.
Щепку он не тронул. Обложил рану чистой тканью из своего запаса, закрепил ногу между двумя тонкими досками, чтобы осколок не двигался. Мейра следила за руками.
— Ты это помнишь, — сказала она.
— Руки помнят.
— А голова?
— Знает, что должна им не мешать.
Ровик выглянул из-за сестры.
— Ты мёртвый?
В телеге стало тихо.
— Ровик! — Таррен повысил голос.
— Он из ложбины пришёл. Ты говорил, оттуда не приходят.
Безымянный посмотрел на мальчика. Лет семи, худой, в слишком большой куртке. На щеке грязная полоса. Страх в глазах соседствовал с любопытством.
— Не знаю, — честно ответил безымянный.
Ровик задумался.
— Мёртвые не говорят «не знаю».
— Откуда ты знаешь? — спросила Линн.
— Они всегда повторяют одно и то же.
Таррен сжал борт.
— Хватит.
Мёртвых Ровик узнавал не по дыханию, а по словам.
Он закончил повязку и спустился.
— Ногу нужно показать лекарю. До этого не вытаскивать осколок и не затягивать жгут, если кровь не хлынет снова.
— Где найти лекаря? — спросила Мейра. — На следующем камне?
— Вы ехали куда-то.
Таррен ответил после паузы:
— К Грейсваллу. Если пустят.
— Это крепость?
— Форт на дороге к Ардхейму. Ближайшие стены, которые ещё делают вид, что держат. Там рунники, солдаты и лазарет. И писцы у ворот.
— Почему «если пустят»?
Таррен посмотрел на перевязанную руку безымянного.
— Проверяют раны. Глаза. Руны. Имена. Особенно имена. Людей без бумаг держат снаружи, пока кто-нибудь не подтвердит, откуда они. Людей со странными ранами отправляют отдельно. Иногда никто не видит, как они возвращаются.
— Возвращаются ли, — поправила Мейра.
— Детям это слышать не нужно.
— Дети уже едут к этим воротам.
Безымянный забрал меч у моста.
— Где я?
Таррен недоверчиво нахмурился.
— Ты правда не знаешь?
— На монете написано «Вейрн». Я не уверен, мир это, земля или имя правителя.
Таррен некоторое время смотрел, не смеётся ли чужак.
— Вейрн — земля под ногами и всё, что успело на ней вырасти. Ардхейм — главный город людей. Грейсвалл — форт впереди. А это Дорога Без Имени.
— Почему без имени?
— Старое стёрлось. Новое меняли столько раз, что люди перестали повторять. Кто-то зовёт Западным трактом, кто-то Межевой дорогой. Для приказов у неё номер, но номер меняется чаще патруля. Дорога есть дорога. Кто по ней ходит — тот знает.
— Вы жили рядом?
— Держал хозяйство у старой межи. Возил зерно, соль, свечной жир. — Таррен кивнул на телегу. — Теперь везу всё хозяйство сразу.
— Что случилось?
— Разломы стали ближе. Сначала скот не хотел пить из колодца. Потом дорожные руны начали зажигаться ночью. Позавчера из амбара вышло что-то в коже моей коровы и попросило открыть дом голосом Мейры. После этого мы уехали.
Мейра отвернулась к переднему борту. Таррен занялся ремнём на топорище, хотя тот не нуждался в поправке.
— А гончие?
— Подхватили след у старой межи. Шли за нами до моста. Не торопились. Будто знали, что дорога сама остановит.
Таррен перевёл взгляд на сломанное колесо.
— Так и вышло.
— Можно поставить замену.
— Из воздуха сделаешь?
— Ты говорил о патрулях. На дороге должен быть лагерь или пост. У повозок возят запасные колёса.
Мужчина посмотрел вниз по высохшему ручью.
— Есть низина. Полдня назад видели там серые плащи. Они не ответили на сигнал.
— Почему сам не пошёл?
Таррен повернулся к телеге.
— Потому что Мейра не встанет. Линн не удержит топор. Ровик замолкает, только когда видит меня снаружи. Если уйду, они останутся не семьёй, а добычей.
Последние слова Таррен произнёс, глядя на сломанное колесо.
Безымянный посмотрел на следы вокруг. Новых гончих не видно. Мост перекрыл путь с запада, но твари могли спуститься в русло или обойти. До лагеря — вероятно, меньше часа. За колесом придётся возвращаться, теряя время на собственном пути.
В сумке лежало обещание Кайру закончить его дорогу. Олсты были живыми людьми на той же дороге.
— Я принесу колесо, — сказал он.
Таррен моргнул.
— За что?
— За возможность перестать стоять здесь.