Фиолетовые жирафы

— Бабушка, научи меня заговаривать!

Бабушка улыбнулась:

— Деточка, я просто делаю малышам массаж губами.

— А зачем ты шепчешь? — удивилась Пруди.

— Так людям понятнее, — ответила бабушка.

Когда бабушка Тюня полностью ослепла, её отправили в пансион для слепых. Там она была пять дней в неделю. Там царил строгий порядок, но детей учили всему: они сами себя обслуживали, готовили еду. Еду делали такой, чтобы слепой не обжёгся. Это были мудрые, талантливые люди. Они давали детям образование, и те выходили в мир приспособленными. Баба Тюня вышла замуж за слепого музыканта, который играл на любых инструментах.

Дядя Вася на фронт не пошёл — куда ему, слепому? Но он был единственным мужчиной в деревне и выполнял всю тяжёлую работу.

Пруди с детства знала слепых, понимала их и относилась к ним с теплотой.

И надо же так случиться: её родная бабушка тоже ослепла. Зрение уходило постепенно, и в конце она различала лишь смутные силуэты.

Однажды Нин, Пруди и бабушка поехали в гости к родственникам. Дорога была недолгой — шесть часов. Пруди помнит только момент на вокзале. Кругом толпа, скоро объявят поезд. Вдруг по радио объявляют, что путь прибытия меняется. Нин сказала Пруди:

— Стой здесь с бабушкой, никуда не уходи. Чтобы она не потерялась.

— Хорошо, — покорно ответила Пруди.

Но когда мама скрылась, Пруди просто бросила бабушку и пошла следом. А когда мама спросила, где бабушка, Пруди сказала:

— Я… я её потеряла.

Мама схватила дочь за руку и побежала искать бабушку.

Трудно сказать, что чувствовала Пруди тогда. Может, интерес. Ровно до того момента, пока в толпе она не увидела бабушку. И её глаза — слепые, шарившие поверх голов. Так озирается загнанный зверёк.

Взгляд скользил по лицам, но ни на чём не мог остановиться.

Эти глаза стали для Пруди дверью в мир, где люди живут без света, но видят больше зрячих. В них был ужас существа, которое отчаянно хочет видеть, но не может. И беспомощность, проникающая в самое нутро. Впервые она столкнулась с этим чувством: когда ты страстно желаешь помочь, но не можешь. Хочешь отдать человеку свой свет, но не в силах. Это бессилие останавливает что-то важное внутри и ломает его навсегда.

Говорят, поездка прошла замечательно. Но Пруди помнила только эти глаза — глаза бабушки, оставшиеся с ней навсегда.

Морфей своей дикой радостью снова погрузил Пруди в неприятные ощущения. Она знала их, часто чувствовала, но не понимала, как они называются. Взрослые бы сказали: это чувство вины.

Была ещё одна история. Мама развелась с папой, но он приходил в гости. Пруди пошла с ним гулять и потом долго не видела маму. Она плохо помнила, что было: лишь обрывки. Как сидела на верхней полке, боялась поездного туалета и терпела. Какой-то мужчина, ребятишки, женщина. А потом пришла женщина в милицейской форме и повела её за руку. Вдалеке она увидела маму. Обрадовалась, но шла спокойно. Мама нагнулась и поцеловала её. Пруди тоже поцеловала маму, радуясь, что та рядом. А потом долго винила себя: надо было бросить совок и ведёрко, раскинуть руки и бежать. Но она не сделала этого. Ей было стыдно, хотя она ещё не знала этого слова.

Морфей застал маму, задумчиво бредущей из магазина. «Хорошо бы, если у Морфея был отец», — подумала она. — «Первый её муж был достойный человек, если бы не водка… А вот Дериал… да чёрт с ним».

Морфей отнял у неё сумки и запрыгал рядом, жестикулируя свободной рукой.

— Мама, я видел фиолетовых жирафов! Они летели по небу, в оранжевых пятнах!

«Но сколько можно», — подумала Нино, и сказала строго:

— Морфей, не бывает фиолетовых жирафов. Тем более летающих. Ты уже большой. Надо жить в реальности и помогать людям, а не сочинять ерунду.

Она пошла вперёд, а Морфей, затихнув, волочил тяжёлую сумку. Странно, думал он. Почему не бывает, если я их вижу и чувствую их дыхание? Мама сказала, что сочинять глупо и нехорошо. Нельзя? А как можно? Как я могу помогать? Рассказывать — и кому помогать?

Он молчал всю дорогу, уйдя в свои мысли. Мама не удивилась: он часто замолкал, проваливаясь в свои миры.

— Мам, я на ужин к Таис. Тётя Нинэ приготовила новую игру.

Он хотел что-то добавить, но передумал. Бросил сумку, чмокнул маму и побежал. Мать крикнула вслед:

— Хорошего вечера!

И скрылась в доме.

Глава 3. Таис

«Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».

(Мф. 5:8)

Морфей отдалялся от дома. По привычке заглянул в сад Пруди — и не напрасно. Она махнула рукой и почти выскочила на дорогу. Вид у неё был взволнованный.

— Ты что такая, Пруди?

Пруди вздрогнула, не ожидая вопроса.

— Мама… — начала она и запнулась. — Мама недовольна мной.

— Что она сказала? — спросил Морфей.

— Ничего, — протянула Пруди. — Но разве надо что-то говорить? Я же чувствую.

— Чувствуешь, — эхом отозвался Морфей.

Что-то смутно тревожное шевельнулось у него в душе. Может, показалось? Нет, не показалось. Вспыхнуло, как искра.

— Я знаю, я никогда не стану по-настоящему достойной. Никогда. Я даже не знаю, как это…

Вдруг Морфея озарило. Вот же он, тот самый момент! Он может быть полезным. Не просто болтать без толку, как сказала мама. Он задумался на секунду — из-за угла выглянула Амигдала и принялась его обнюхивать.

— Я знаю, что у тебя всё будет отлично. Ты будешь не просто достойной — ты будешь великой.

И он со всей силой своего дара начал рисовать перед Пруди её будущее величие. Они шли по тропинке к Таис, а он всё говорил и говорил. Сам увлёкшись, он не заметил, как лицо Пруди светлело с каждым словом. Осанка менялась. Вот она уже идёт, высоко подняв голову, на лице блуждает улыбка. Ей хорошо.

Впервые в жизни она почувствовала состояние, похожее на покой, смешанный с умиротворением. Предвкушение такой судьбы обволокло её.

Она так расслабилась, что остановилась и неожиданно чмокнула Морфея в щёку.

— Я зайду к Самсону, а ты иди, мы тебя догоним! — крикнула она и убежала.

Морфей остался на месте, ошеломлённый. Так вот что значит быть полезным? Он может рассказывать и придумывать так, чтобы людям было хорошо. Никто и никогда не реагировал на его рассказы так, как Пруди.

Эта мысль вошла в него, как солнечный луч — внезапно, но полностью, осветив всё внутри. Он почувствовал, как грудь наполнилась тёплым, почти живым чувством. Это было не просто удовольствие от похвалы. Это было нечто большее: он может менять мир вокруг себя, рассказывая истории. И это знание изменило его, возможно, навсегда.

Он шёл в задумчивости. Но на этот раз мысли были не о фантазиях. Он размышлял о другом: как его рассказы влияют на людей и на него самого. Вспоминал, как радовалась Пруди. И наблюдал за своими ощущениями — ему тоже было хорошо. Ему так понравилась её реакция, что очень захотелось повторить.

Наконец он улыбнулся широко и искренне, и пошёл дальше, предвкушая игру.

Пруди догнала его гораздо быстрее, чем он ожидал. На вопрос, придёт ли Самсон, она молча покачала головой. Морфей смотрел на неё, пытаясь найти в ней те же свет и тепло, что были раньше. Но их уже не было. Она снова стала прежней Пруди.

Дверь в доме тёти Нинэ всегда была открыта. Казалось, они не закрывались даже ночью. Вокруг был небольшой палисадник. В нём почти ничего полезного не росло — с точки зрения хорошей хозяйки. Зато там были цветы и растения, которые просто нравились Нинэ. Дорожки, тенистые уголки. Огорода как такового не было. Где-то вдалеке пряталась грядка с тремя кустами помидоров, в другом углу — огурцы. Но это был не огород и даже не сад, а скорее странное, дикое, но очень уютное пространство.

Посреди этого сада стоял маленький дом. Он был похож на старую книгу с потёртым корешком: неказистый снаружи, но хранящий внутри целые миры. Каждая доска крыльца помнила тысячи детских ног, а резные наличники окон словно улыбались прохожим. Внутри всегда пахло деревом, сушёными травами и ещё чем-то неуловимым — тем ароматом, который бывает только в домах, где живут любовь и покой. Несмотря на свою миниатюрность, он казался уютным и милым. Вся комната дышала светом и воздухом. За окном ярко светило закатное солнце, заливая пространство тёплым золотом.

На полу расположилась почти вся компания: Таис, её мама Нинэ, Морфей и Пруди. Не было только Самсона.

— Пруди, ты ведь заходила к Самсону? — спросила Нинэ.

— Заходила, — вздохнула Пруди. — Но он не сможет прийти.

Нинэ понимающе кивнула и переключилась на игру. Настольные игры в этом доме были обычным делом. Нинэ умела радоваться жизни, была лёгкой, авантюрной, но порядочной и очень любознательной. В её арсенале тоже были истории, но совсем другие — о путешествиях, исторических персонажах, книгах, музыке. Вместе с тем она не была поверхностной, разбиралась в философии, хотя с детьми такими вещами не делилась. Но это просачивалось в её отношение к жизни.

Они с Таис постоянно были чем-то заняты: ходили на концерты, на выставки, обсуждали увиденное — насколько это вообще возможно с ребёнком. Таис видела в маме радость и восторг от жизни. Нинэ всегда подробно и интересно отвечала на любые вопросы, никогда никого не обвиняла и не критиковала. Может быть, потому, что это было ей просто неинтересно.

Дети обожали тётю Нинэ и часто навещали её. А какие она пекла булочки! Она замешивала тесто, словно танцевала, — руки двигались плавно и уверенно, с любовью. Когда булочки доставались из печи, их аромат разносился по всей округе, и соседи уже знали: к ним заглянет Нинэ с вазочкой румяных чудес. Хрустящая корочка, мягкая, воздушная серединка — казалось, в каждой булочке была спрятана частичка её души.

Тётя Нинэ была оптимисткой и умела передавать это чувство окружающим.

Однажды, перед Новым годом, она спешила из магазина, поскользнулась и сломала руку. Таис, узнав об этом, испугалась и с волнением ждала маму. Но стоило матери переступить порог, все страхи исчезли. Нинэ весело улыбалась, показывая гипс:

— Смотри, Тая, какой он крепкий! — сказала она. — Это специально, чтобы кости срослись.

Таис подошла поближе, осторожно коснулась холодной белой поверхности. Гипс был твёрдым и чужим, но мамина улыбка делала его почти красивым. Таис тогда подумала: если мама смеётся даже с такой рукой, значит, ничего страшного не случилось. И улыбнулась в ответ, чувствуя, как страх уходит.

— А булочек, значит, не будет? — грустно спросила Таис. — Скоро же Новый год!

— Почему не будет? — удивилась мама.

— У тебя же одна рука!

— А вот и нет! У меня сегодня пять рук. Булочки будут ещё вкуснее, чем обычно.

— Как это пять? — не поняла Таис.

— Очень просто: две твои, две бабушкины — и одна моя, чтобы вами руководить!

Все рассмеялись и принялись за дело.

А ещё Нинэ прекрасно шила. Когда-то в юности она была модницей, ходила в нарядах, каких никто не носил. Она доставала зарубежные журналы, снимала выкройки, сама кроила и шила. Со временем стала шить больше для друзей и, конечно, для дочери. Наряды были простые, но они так хорошо сидели на Таис, что девочка, и без того притягательная, выглядела в них особенно легко. И непонятно, кто кого украшал: то ли платья делали её красивее, то ли она — их.

Может быть, поэтому Таис любила всё делать руками. Они с мамой часами собирали гербарий: сушили листики в книжках, а потом вытаскивали их. Тая улыбалась, вспоминая, как мама брала жёсткую щётку и выбивала на листиках мелкие дырочки. А потом они приклеивали их на ватман, и получалась удивительная картина осеннего леса, сквозь которую проглядывало серое или голубое небо.

Таис нравилось всё делать руками.

Игра тем временем была в разгаре. В неё были погружены трое: Таис, Пруди и Нинэ. Морфей уже витал где-то в своих мыслях и переставлял фишки механически, беря карточки невпопад, чем жутко раздражал Пруди.

— Как так можно? — возмущалась она.

Сама она играла напряжённо, борясь за победу. Каждый неудачный ход расстраивал её. Она не хотела проигрыша другим — она хотела победить сама.

Таис же отдавалась игре полностью. Так учила её мама — не словами, а примером. В такие моменты Таис переставала быть просто девочкой: фишки становились героями её вселенной, карточки — приключениями. Время текло иначе, замедляясь, чтобы она могла насладиться каждым мгновением. Ей не нужно было побеждать — ей нужно было быть здесь, сейчас, в этом свете, в этом тепле.

Она знала это состояние с детства. Оно посещало её в лесу, когда она рассматривала деревья или вспоминала названия трав, которым научила её мама. Оно приходило и во время мытья посуды: тарелка за тарелкой, тарелка за тарелкой — и ей хотелось, чтобы они никогда не заканчивались.

Но сегодня усталость взяла своё. Таис усиленно моргала, пытаясь не уснуть. Веки становились всё тяжелее, мир расплывался, как акварельный рисунок под дождём. Голоса звучали приглушённо, и казалось, что она уже наполовину во сне. Она боролась с ним, но сон был слишком тёплым, слишком ласковым.

Вскоре игра закончилась. Победила Пруди. Она сияла, гордая собой, — от её напряжения не осталось и следа.

Таис уснула. Мать тихонько отнесла её в кровать.

Вернувшись к ребятам, Нинэ сказала:

— Игра закончена, чай выпит, булочки съедены. Пойдёмте, я вас провожу. Уже сумерки.

Она смотрела на ребят с любовью. Ей нравился Морфей — его живость и фантазии. Нравилась Пруди — её серьёзность. Она видела, как девочка радуется победе, и не стала говорить, что поддалась намеренно, чтобы вечер для неё состоялся.

Нинэ развела детей по домам. Обеспокоенная Нино уже ждала Морфея у дверей, другая Нин даже не вышла — её Пруди взрослая, справится сама.

Проходя мимо дома Инанны, женщина остановилась. В окнах горел свет, и сквозь занавески была видна бродящая тень мальчика. Она постояла минуту, раздумывая, и решительно поднялась на крыльцо. Постучала в дверь.

Глава 4. Самсон

«Проклят человек, который надеется на человека».

(Иер. 17:5)

В тот момент, когда Нинэ постучала в дверь к Инанне, Пруди горделиво рассказывала маме о победе в игре:

— Мам, я сегодня победила в игре. Я была собрана, внимательна и всех победила. Я была умнее всех.

Нина строго взглянула на дочь:

— Пруди, всё это хорошо, но это игра. В жизни так легко ничего не получается.

Пруди оторопела. Почему мама считает, что это было легко? Она сильно старалась и поэтому победила.

— Пруди, — мягче добавила мать, — нужно всё время соблюдать дисциплину. Никто и никогда не должен видеть, что с тобой что-то не так. Кто слаб — немедленно умрёт, кто крепок — вырастет на воле. Ты должна всегда стремиться к лучшему. Я не знаю, хватит ли у тебя силы…

— Иди спать. Надеюсь, ты помнишь, завтра у тебя концерт в музыкальной школе, и уж постарайся сыграть лучше всех.

Девочки учились в одной музыкальной школе и даже у одного учителя, которого обе обожали. Правда, каждая по-своему. Пруди старалась изо всех сил, плакала над инструментом, когда не получалось, слёзы капали на клавиатуру, но она продолжала играть. Учительнице было жаль её, но учёба требовала старания. И Пруди старалась — одобрение учительницы было для неё как глоток свежего воздуха.

Морфей тоже ещё не спал и делился впечатлениями дня, лёжа в постели. Он вертелся и ёрзал, садился на кровать, и мать уже несколько раз поправляла ему простыню, которую он неизменно превращал в сорочье гнездо.

— А ещё, — продолжал Морфей, — я сегодня помог Пруди. Как ты учила, я стал полезным. Мам, я не просто сочинял, я рассказал Пруди, какая она великая и как у неё сложится жизнь.

И он пустился в подробный рассказ о том, что говорил и как радовалась Пруди. Правда, про то, что она поцеловала его в щёку, почему-то промолчал.

— Ты у меня молодец. Очень славно, что ты смог помочь Пруди. А сейчас спи, поздно уже.

Нино привычным движением погладила его по голове, поцеловала и выключила свет.

Нинэ постояла минуту у двери, словно раздумывая, и решительно поднялась на крыльцо, постучала. Дверь открыл мальчик лет девяти-десяти, крепко сложённый, но странно сутулый для своих лет. Смотрел слегка исподлобья — не злой и не затравленный, скорее усталый и отстранённый. Дом пах старой тканью и лекарствами — запах, который въелся в стены и уже не выветривался даже летом, когда окна открывали настежь. В углах прятался полумрак, а мебель, хоть и старая, была вытерта до блеска многочисленными прикосновениями заботливых рук. Здесь жила болезнь, но ещё здесь жила любовь, и она была громче любого недуга.

— Здравствуйте, тётя Нинэ, — он улыбнулся и обернулся к матери: — Мама, тётя Нинэ пришла.

Его улыбка стала шире, и он превратился из маленького старичка в весёлого мальчика.

Мать Самсона, Инанна, сделала движение, чтобы встать со стула и встретить гостью. Видно было, что эта попытка давалась ей нелегко.

— Сиди-сиди, — поспешно сказала Нинэ.

— Самсон, сынок, поставь чайник, — попросила Инанна.

Тот спокойно и обстоятельно вышел на кухню. Нинэ знала: Самсон не только поставит чайник, он нальёт чашки чая, достанет печенье и конфеты, всё расставит на поднос и принесёт в комнату женщинам.

Когда Самсон скрылся, Нинэ обратилась к Инанне, слегка понизив голос — не до шёпота, но приглушённо:

— Что, Инанна, так плохо?

— Жалко, что ты не смогла отпустить Самсона к нам, мы чудесно провели вечер, дети играли и радовали. Я даже сама позабыла о времени, — она улыбнулась своей лучистой улыбкой. — Представляю, как разозлилась Нин — никакого порядку!

И Нинэ заливисто рассмеялась.

— Ой, — вздохнула Инанна. — Какой не отпустила… Говорила: иди, ну что ты. В первый раз что ли колени болят. Так нет, упёрся. Я ему уж говорю: всё, мне лучше кино буду смотреть. А он: «Ну и смотри, я пойду, воды натаскаю».

Надо сказать, Самсон был не по годам сильным мальчиком. Его физическая трудоспособность поражала.

— Ты же знаешь, — продолжала Инанна, — мой ревматоидный артрит никуда не уйдёт. Хуже будет.

— Милая — сказала Нинэ с искренним восхищением, — у тебя чудесный сын. Умный, трудолюбивый, заботливый. А тебя как любит! Он же даже когда с нашими оболтусами разговаривает — всё мама да мама. С таким сыном и мужа никакого не надо, ты с ним как за каменной стеной.

— Да, за стеной, — эхом отозвалась Инанна. — Нельзя мальчику так жить. Он должен с мальчишками бегать, да с девчонками учиться общаться. А он всё со мной. И никак не могу его от себя отогнать. Почему он такой — ума не приложу.

Нинэ слышала рассказы про болезни Самсона очень-очень много раз, но не стала перебивать, а только кивала. Может быть, в тот момент, когда Инанна рассказывала про это, ей становилось легче.

— Трёх ведь лет не было, а он уже ключик проглотил. Играл, играл, да проглотил. Ой, я ночью слышу — хрипит, подбегаю к нему, а он весь красный, говорить не может. В темноте я сначала подумала, что это ветер, — такой был тихий, надсадный звук, как будто кто-то пытается крикнуть, но горло сжато. А когда подбежала, он смотрел на меня, и в его глазах был такой ужас, такой немой крик, что я просто окаменела на секунду, а потом схватила его на руки и побежала, не чувствуя ног. Скорую скорее вызвали, поехали — и сразу на операционный стол. Слава хирургу, вытащили ключик.

Помню, лежал потом с холодом на груди. И говорили врачи: ждём воспаление лёгких, ждём. Так ведь девять дней ждали, всё никак не было, и только на девятый день началось. Врач тогда сказал: «Ну и сильный у вас малыш. Обычно на второй-третий день уже воспаление, а этот аж целых девять дней продержался».

И Инанна снова вздохнула.

Нинэ обратила внимание, что когда Инанна рассказывала это, в её словах звучала какая-то гордость за сына. Как будто бы не заболев воспалением лёгких на девятый день, он уже совершал какой-то героический подвиг, будучи ещё совершенно маленьким ребёнком.

Самсон тем временем уже всё приготовил на поднос: осталось только налить чаю и зайти в комнату. Но, услышав, о чём идёт разговор, он не стал. Он знал, что маме лучше выговориться, ей станет легче. А если он зайдёт, они не будут разговаривать на те темы, которые действительно волнуют мать.

Он сел на стул и невольно прислушался. Да, он знал эту историю про ключик. Мама часто её рассказывала — и в детстве, и когда он стал уже, как ему казалось, совсем взрослым. Он из этой истории не помнил ровным счётом ничего. Нет, пожалуй, он помнил тот момент, когда вытащил ключик. Был огромный будильник, звенящий в колокола. Ключик был тоже достаточно большой — он полностью помещался на детскую ладошку. Почему он взял его в рот, он плохо помнил. То ли он боялся его потерять, то ли хотел не забыть и утром поиграть с будильником — он сам не помнил. Но факт остаётся фактом: он положил его в рот и, видимо, уснул.

— А потом, — продолжала Инанна, — это жуткий аппендицит с перитонитом. Как мы ехали, ой, сколько же мы ехали… Ты же знаешь, мы тогда были на даче детского сада. Ой, как хорошо, что я была в то время рядом с ним, а так бы неизвестно, чем кончилось. Бедный мальчик. Тоже приехали — и сразу на операционный стол.

Тяжело ему было, хотя он бегал, как все ребятишки. Всё встать раньше времени норовил, ох и ругалась я тогда на него. А что было ругаться? Теперь вот жалею.

А вот эту историю Самсон уже помнил хорошо. Более того, она оставила в его душе огромную обиду.

Он был маленьким, ему было, наверное, года четыре. Они с мамой были на даче детского сада. Были такие хорошие детские сады, которые имели ещё и дачи, и вывозили ребятишек на летний период с воспитателями на природу. Он был в таком саду. Был он там не просто так, а потому что мама его подрабатывала там. Он был с одной стороны у неё на глазах, рядом, а с другой — мог спокойно дышать воздухом. Вообще-то ребятишек в таком возрасте там не было, в основном это были пяти-шестилетние дети.

Он очень хорошо помнил, как у него заболел живот. Ему стало очень больно. Обычно он всегда терпел, редко кому что рассказывал. Будучи ребёнком, он подошёл к заведующей и сказал:

— Я не хочу есть.

— Почему? — строго сказала она.

— Потому что у меня болит живот. Сильно болит.

Заведующая строго посмотрела на него и ответила:

— Не ври, Самсон. Ничего у тебя не болит. На самом деле ты просто не хочешь завтракать, ты не хочешь есть кашу.

— Нет, у меня правда болит, — сказал он, но как-то приглушённо, начиная как будто сомневаться в собственных ощущениях.

— Не ври, говорю. Иди и ешь кашу.

Потом, конечно, всё разрешилось, все поняли, что он не обманывает. Но эта обида, когда ему не поверили, когда ему было так больно, всё равно навсегда осталась в его душе.

А вот больница, куда он попал, ему, напротив, нравилась. Там были хорошие, добрые врачи, приятные медсестры, там было много ребятишек, с которыми можно было играть. В палате ему всё нравилось. Он очень хорошо помнил кисель, который ел после операции. Он был такой тягучий, вкусный. С тех пор кисель он почему-то очень любил.

— Только-только подняли его, — вздыхала Инанна. — Стали ходить на массаж. Ой, если бы не эта замечательная массажистка… Как она поняла, что что-то не в порядке с Самсоном, уж не знаю. Говорит: «Массаж ему делаю, животик глажу, а он весь как будто сгибается. Сходите, говорит, на рентген, что-то, видимо, с позвоночником не то».

И сходили. А там, там оказался перелом грудного позвонка — шестого до седьмого, кажется. — И Инанна задумалась. — Да нет, точно шестого-седьмого, не могла же я перепутать.

— И опять больница. Да какая… И больница-то была не шибко хорошая, и пустить меня туда с ним не пустили. Всё ходило кругами вокруг.

— Три месяца пролежал несчастный ребёнок. А ведь ему же и вставать нельзя, и сидеть нельзя. На боках можно спать — только на одном. Помню, доску ему положили, такую прямую, не помню уже, от чего оторвали. Нельзя было ему на мягком спать. Так и спал на этой самой доске.